Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22      



Леонид  ШИФМАН

  КОММУТАТИВНЫЙ ЗАКОН СЛОЖЕНИЯ 

Мы остановились у входа в Церковь Преображения Господня.

– Здесь был лабораторный корпус, лаборатория акустики, помнишь? – спросил Андрей.

Я кивнул, хотя еще минуту назад не помнил даже о существовании этого здания.

Стянув с головы лыжную шапочку с надписью «NY», взялся за ручку массивной двери.

– Вот в синагоге не надо снимать шапку, – проворчал я. Последний раз в синагоге я был двадцать лет назад, на бар-мицве младшего сына. Интересно, если бы я лысину прикрывал ермолкой, ее, ермолку, тоже полагалось бы снять? Впрочем, это праздный вопрос: носи я ермолку, не зашел бы в православную церковь, ни в какую не зашел.

Внутри было необыкновенно светло. Солнечный свет проникал сквозь окна, опоясывавшие купол, а может?..

Я ощутил чей-то взгляд на себе. Мне почудилось, что кто-то суровый, всесильный и всезнающий наблюдает за мной сверху. Почудилось.

В углу за спицами скучала старушка. Мы поздоровались.

– Когда-то мы здесь учились, – зачем-то пояснил ей Андрей. Звук его голоса неожиданно загудел: акустика?

– Это хорошо, – энергично закивала служительница культа. Ей вторило эхо.

Это было действительно хорошо, я, по крайней мере, не жалею. Но откуда об этом знать старушке? Может, она тоже когда-то была молодой и училась в ЛЭТИ[1]? А может, работала? Вела лабораторные по акустике, а теперь на пенсии, вяжет свитер внучке. Я постеснялся спросить.

Мы осмотрелись. Первое, что бросилось в глаза: на стенах и потолке активно отходила штукатурка. Она сохранилась с лабораторных времен. Не она ли создает акустический эффект? Или… благодаря удивительной акустике бывшую церковь во времена оны приспособили под соответствующую лабораторию?

Иконы в глаза не бросались. Их было немного, и они сознавали свою важность. Состояние штукатурки их не касалось: святые повернулись к нам ликом, а к стенам задом. Я решил, что иконы развешены в произвольном порядке. Хотя нет, возможно, они прикрывают наиболее ободранные места на стенах.

На возвышении (амвоне? алтаре? еще как?) посередине зала расположилось небольшое распятие. Грустный Иешуа, склонив голову к левому плечу, смотрел себе под ноги. Я проследил за его взглядом и обнаружил три жестяные кубышки для сбора пожертвований. На одной было начертано: «На ремонт», на другой – «На свечи», на третьей – «На приход». Я полез в карман и вынул пятидесятирублевую купюру, достоинством на тот момент не уступавшую одному американскому доллару. Без долгих размышлений я запихал ее в кубышку «На ремонт», Андрей последовал моему примеру. Иешуа немного повеселел, и мне даже показалось, что он улыбнулся и как-то по-хитрому взглянул на меня. Ага! Иконы не прикрывают облупленное, а наоборот – висят так, чтобы потребность в ремонте выглядела убедительнее!

– Когда-то у нас стипендия была сорок пять рублей… – сказал я, но Иешуа не ответил.

– Да-а, ремонт не помешает, – сказал Андрей служительнице. У той не нашлось возражений. – Интересно, какой здесь приход? – уже обращаясь ко мне, спросил он.

– Как какой? Понятно какой. Студенты забегают перед экзаменом помолиться или абитуриенты.

– Да? – Андрей вновь попытался вовлечь в разговор старушку, но та лишь кивала, готовая согласиться с любым нашим предположением.

 

– Попробуем зайти? – спросил Андрей, когда мы выбрались из церкви на свет Божий.

– Разумеется, – ответил я.

Мы перешли дорогу и вслед за каким-то студентом проникли в здание третьего корпуса. Охранник лениво проводил нас взглядом, решив, наверное, не утруждать пару профессоров демонстрацией пропусков. Свою шапочку «NY» я предусмотрительно спрятал в карман.

Мы поднялись на второй этаж. У входа в ректорат стоял еще один охранник. На поясе у него висела кобура, явно непустая. На наше приветствие он не ответил. Мы решили не искушать судьбу и принялись изучать лики академиков, взиравших на нас с фотографий, развешанных по периметру. Академиков было куда больше, чем святых. Может, это связано с состоянием стен? Нам не хватало распятия и трех кубышек под ним. Я бы не пожалел ста рублей на ремонт. Он бы не помешал и тут. Колонны возле лестницы были испещрены надписями.

– Ты ничего не писал тут? – поинтересовался я.

– Нет. Не припомню.

– А зря. Представляешь, ведь мы упустили возможность написать самим себе! Сорок лет спустя!

Андрей усмехнулся.

– «Светка – дура», – прочитал я. – Кто бы сомневался. Стопудовая правда. Но какое теперь это имеет значение? Я даже не знаю, как сложилась ее судьба… Или вот это: «… + Таня = Любовь», начало не могу разобрать, видимо, несколько раз имя менялось. Все проходит. А это? Посмотри! «a + b = b + a». Класс!

– Коммутативный закон сложения. – Андрей, в отличие от меня, учился по специальности «Прикладная математика». – Это еще древние греки знали! Не это ли они царапали на своих древних греческих колоннах?

– Вот это действительно послание через века! Ну, почему-почему? Почему это нацарапал не я? Ну хотя бы «E=mc2»…

Тут я осекся, поймав на себе цепкий взгляд охранника. Андрей сказал ему:

– Мы тут учились раньше.

Но охранник продолжал хмуро смотреть на меня. Предательский акцент выдал меня. Наверное, охранник подрабатывает контролером в Эрмитаже, выхватывая из очереди иностранцев, в целях экономии норовящих сойти за простого российского гражданина. Не он ли меня вчера… Не запоминаю лиц, а зря. Надо следить за руками. Нет. Сейчас скажу ему, что я не из «Пендосии» какой-то там и не из «Гейропы», я сионистский друг. Почувствовав неладное, Андрей подхватил меня под руку и увлек за собой вниз по лестнице. Я не сопротивлялся.

Осмотрев третий корпус, мы решили пройти через двор в первый. Дорога, протоптанная поколениями студентов. Ничего не изменилось со времен Александра Степановича Попова, даже радио работает.

Андрей потащил меня в туалет.

– Пойдем, там мы действительно увидим послания из прошлого. Помнишь, как мы писали на стенах перлы наших преподов с военно-морской кафедры?

Я кивнул, хотя ничего не помнил.

Мы поднялись на второй этаж, зашли в туалет и обалдели: стены в мраморе, рулоны туалетной бумаги, мыло, электрическая сушилка для рук. Только музыка не играла – поэтому все дела мы произвели в полной тишине.

– А жаль… – сказал Андрей, когда мы вновь оказались в затхлом коридоре.

Мы подошли к главной лестнице – ее постигла участь туалета.

– А вон там я впервые увидел свою будущую жену. – Я кивнул в сторону стены напротив лестницы, ведшей на военно-морскую кафедру. – Она стояла с…

Андрей прервал меня:

– А что бы ты делал, если бы не увидел?

Его мысль поразила меня.

– Тогда бы я… тогда бы я никогда не женился!

Мы оба рассмеялись.

 

Нам предстояло осмотреть еще одну достопримечательность: дом, где в юности жил Андрей. Этот, когда-то ничем не примечательный ленинградский особняк на улице Литераторов оказался домом актрисы Марии Савиной и нынче выглядит, как «конфетка»: все вычищено, выкрашено, надраено, словно завтра его должны продать.

– Два миллиона, и дом твой, – сказал Андрей, словно читая мои мысли.

– А если купить? – по израильской привычке спросил я.

– Не, торговаться не со мной. Это давно не мой дом.

Какая-то дама нашего возраста крутилась вокруг нас и фотографировала дом с разных ракурсов.

– Смотри, кажется, у тебя есть конкурентка, – сказал Андрей.

– А сейчас мы у нее выясним.

Я сделал шаг в сторону дамы, но она тут же ретировалась в сторону набережной Карповки.

Андрей рассмеялся.

– А видишь этот домик? – Андрей указал на небольшое строение в скверике. – Там был детский сад, в который я ходил. А теперь выяснилось, что когда-то в нем жил Филонов. А вот окна нашей квартиры.

Квартира находилась в полуподвальном помещении, ее окна чуть возвышались над землей. Когда-то, наверное, там жила прислуга Савиной.

– Помню. – Я действительно помнил.

– Бабушка с дедом въехали в нее во время блокады. Они жили по-соседству, и их дом сгорел при бомбежке. Им дали пустующую комнату. Тринадцать метров.

Затем Андрей рассказал свою историю, которую я помнил лишь частично.

Его отец был летчиком-испытателем и погиб в середине пятидесятых, оставив после себя вдову с маленькими двойняшками на руках. Семья жила в Комсомольске-на-Амуре. Стоит ли перечислять трудности, выпавшие на их долю? Полной семье выжить в то время было не просто, а вдове с двумя детьми на руках? В какой-то момент мать принимает решение одного ребенка передать на воспитание бабушке в Ленинград. Андрей был отправлен в стольный град, Сергей же остался в провинции у моря. Андрей учился в отличной школе со старыми традициями, поступил в престижный ВУЗ на новую перспективную специальность. А Сергей прогуливал уроки в стандартной советской восьмилетке с переполненными классами и недостатком учителей-специалистов. С горем пополам окончив ее, начал пить. Все пили вокруг, ну и он начал. Чем он хуже других? Не заметил, как жизнь пролетела.

– Я вот все думаю, – закончил свой рассказ Андрей, – как все-таки хорошо, что мама тогда выбрала меня, именно меня отправила сюда, в Питер! Что бы было, если б она поступила иначе?

К счастью, я утратил дар речи. Иначе бы сказал: «Ничего. Просто моего собеседника звали б Сергеем».



[1] Ленинградский электротехнический институт.



Комментарии

  Леонид  ШИФМАН   ПЯТЫЙ ВИЗИТ ЧЕМОДАНА


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман