Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22      



Эдвард  МИТЧЕЛЛ

  ЭКСПЕРИМЕНТ ПРОФЕССОРА ШВАНКА 

У красного вина из Аффенталя есть такое свойство: полбутылки его делают вас доброжелательным, но непреклонным, две полубутылки – болтливым и строптивым, а три – безрассудным и опрометчивым.

Если бы официант отеля «Принц Карл» в Гейдельберге интересовался чем-нибудь помимо чаевых, то мог бы точно рассчитать, какой эффект произведут шесть полубутылок «Аффенталера», которые он доставил к шестичасовому обеду на троих в номер достопочтенного доктора теологии Беллглори. Иначе говоря, он сумел бы заранее предсказать, как будут развиваться дальнейшие события с учетом того, что из шести полубутылок одну употребила мисс Бланш Беллглори, две пришлись на долю достопочтенного доктора, ее отца, а оставшееся поглотил молодой Страут, постоянно проживающий в Нью-Йорке, а в данное время проходящий обучение на психо-неврологическом отделении профессора Шванка в местном университете.

Таким образом, когда к концу обеда доктор задремал прямо в кресле и молодой Страут воспользовался случаем, чтобы задать мисс Бланш вопрос, который он задавал ей уже дважды – один раз на курорте Саратога Спрингс, а второй  – в самом Нью-Йорке, она повторила уже дважды услышанный им ответ, только в более непреклонных, хотя и не менее доброжелательных выражениях. Она выразила непоколебимую решимость и впредь повиноваться воле своего отца.

Такой ответ не слишком обрадовал молодого Страута. Он лучше всех знал, что, положительно оценивая его общественное положение и человеческие качества, доктор категорически против его убеждений. «Никогда, – неоднократно повторял доктор, – никогда тот, кто отрицает объективную  истинность знаний, полученных с помощью интуиции, или, другими словами, при посредстве  субъективных методов, – никогда человек, отвергающий ноумены в страстном устремлении за феноменами, – никогда такой человек не сможет стать надежным супругом моего ребенка».

Он повторил ту же сентенцию снова, только куда более многословно и горячо, после того как очнулся от своей дремоты. Правда,  мисс Бланш к тому времени уже незаметно удалилась.

– Но, дорогой доктор, – воспротивился Страут, – здесь же речь идет не о метафизике, а о любви. А кроме того, вы завтра уезжаете в Нюрнберг, так что это мой последний шанс.

– В некоторых отношениях вы прекрасный молодой человек, – возразил доктор. – Откажитесь от своего вульгарного материализма – и я с легким сердцем отдам свою дочь вам в жены. Ваши антецеденты безусловны, но ваш интеллект импрегнирован самой опасной ересью нашего, да и любого другого времени. Если бы я решился хотя бы косвенно одобрить эту ересь, отдав за вас свою дочь, я бы не смог взглянуть в глаза своему факультету в Принстоне.

– Мне представляется, что это дело не имеет ни малейшего отношения к факультету в Принстоне, – не согласился Страут. – Оно касается только Бланш и меня.

Итак, перед нами три человека, два из которых молоды и любят друг друга, но между ними стоит преграда в виде проблемы метафизики, самой абстрактной и бесполезной проблемы из тех, на которые человечество тратит время и силы. Увы, эта же проблема на протяжении многих веков разделяет научные школы в Европе, в большой степени способствуя пополнению списка мучеников, жертвующих жизнью ради своих убеждений. И вот этот извечный спор возобновился сейчас под воздействием шести полубутылок «Аффенталера», три из которых упорно противостояли трем другим.

– Никакой аргумент на свете, – заявили две полубутылки доктора, – не заставит меня изменить свое решение…

И доктор снова погрузился в дремоту.

– Никакие уговоры, – заявила полубутылка мисс Бланш двумя часами позже в тот же вечер, – не заставят меня пойти против папиной воли… Но, – шепотом продолжила полубутылка, – мне очень жаль, что он так упорствует.

– Ушам своим не верю! – воскликнули три полубутылки Страута. – У вас нет сердца, как и у безличных идей вашего отца. Вы не женщина из плоти и крови. Вы всего лишь Последствие, порожденное совокупностью Концепций, ставшее Сущностью и свалившееся на мою горемычную голову. Я утверждаю, что вы нереальны. Всего лишь один изъян в логике, неточность в ощущении, ошибка в рассуждениях, необоснованное допущение – и что от вас останется? Пшик! Вы мигом исчезнете. Если бы это было не так, вы бы подумали обо мне. Какой же я дурак, что в вас влюбился! С таким же успехом я мог бы влюбиться в воспоминание, в мысль, в фантазию, в математическую формулу, в грамматическое правило – во все, что не имеет материального воплощения.

Мисс Бланш ничего не ответила, но на глаза у нее навернулись слезы.

– Прощайте, Бланш, – произнес молодой человек  уже в дверях, надвинув шляпу на глаза и даже не заметив, как прекрасное лицо девушки заволокла туча боли и замешательства. – Пусть Бог благословит вас, когда ваш отец наконец-то выдаст вас за силлогизм!

 

II

Печально насвистывая, Страут шагал от отеля «Принц Карл» в сторону Плекштрассе, где он поселился. Вспоминая разговор с Бланш, он твердил сам себе: «Все что ни делается – к лучшему. Одной мечтой в жизни меньше – значит, больше места останется для реальности».

Полная луна висела высоко в небесах над Кенигштуле, заливая светом городок и долину, так что Страут легко разглядел, что часы на рыночной площади показывают полдесятого. Высоко на склоне горы среди деревьев вызывающе дерзко возвышались исполинские руины старинного замка. Молодой человек перестал насвистывать и скрипнул зубами.

– Вот черт! – произнес он во всеуслышание. – Убеждения – это вам не прохудившиеся ботинки. Их так вот запросто не выбросишь. В конце концов, любовь – это ни больше и ни меньше как дезинтеграция и рекомбинация молекул нашего головного или спинного мозга, а точные закономерности, которым их работа подчиняется, до сих пор еще не установлены.

Говоря это, он налетел на дородного господина, идущего по тротуару ему навстречу.

– Приветствую вас, герр Страут! – прозвучал жизнерадостный возглас профессора Шванка. – Куда это вы так стремитесь и о какой физиологической проблеме беседуете с луной?

– Я убегаю от трех полубутылок вашего проклятого «Аффенталера», которые ударили мне в ноги, герр профессор, – ответил Страут. – А с луной у нас любовное свидание. Мы уже давно любим друг друга.

– А как поживает ваша чудесная американская подруга? – хихикнул тучный профессор.

– Уезжает утренним поездом, – мрачно отозвался Страут.

– Himmelshitzen! – воскликнул профессор. – И поэтому, ослепнув от горя, вы врезаетесь прямо в живот своего руководителя? Давайте-ка лучше зайдем ко мне домой, где хороший табак  поможет вам обрести философское расположение духа.

Квартира профессора Шванка выходила окнами на Людвигплац, где стояли корпуса университета. Устроившись в удобном кресле с трубкой, набитой отличным табаком,  Страут почти примирился с окружающим миром. Атмосфера здоровой и полезной научной деятельности, в которую он окунулся, способствовала душевному покою.

Профессор Шванк намного опередил других своих выдающихся современников в доказательстве чисто физиологической основы интеллекта и мышления. Он ближе других людей в Европе подошел к разгадке сокровенных тайн духа и мозга, к пониманию роли нервных узлов в механизме памяти. По своим философским взглядам он, к примеру,   был полным антиподом достопочтенного доктора Беллглори.

Обстановка в кабинете профессора полностью отражала интересы хозяина. В одном углу комнаты располагалась огромная катушка Румкорфа. На полках, на столе, на креслах и даже на полу – повсюду лежали книги. Гипсовый бюст Аристотеля смотрел через всю комнату на гипсовый бюст Лейбница. На стенах висели портреты Галля, Паппенгейма и Левенгука. Кроме того здесь  в изобилии присутствовали различные срезы и препараты. На столе перед Страутом, почти касаясь его локтя, плавал в стеклянном сосуде с желтым этанолом мозг философа-позитивиста. Рядом с ним, тоже погруженный в спирт, покачивался продолговатый мозг прославленного преступника.

Внешность профессора, который сидел в кресле напротив Страута, сжимая в зубах янтарный мундштук своей фарфоровой трубки и невозмутимо пуская густые клубы дыма, вызывала симпатию и побуждала к полной откровенности в разговоре. Не только его розовощекое лицо, окаймленное рыжеватой бородкой, но и вся массивная фигура излучали доброжелательность. Он выглядел надежным приютом для разбитого сердца. Под воздействием его доброй, сочувственной улыбки и деликатных расспросов Страут, сам того не желая, излил перед ним всю свою душу. Профессор, молча покуривая, терпеливо выслушал его долгий рассказ. Если бы Страут не был так поглощен своими горестными воспоминаниями, он бы, несомненно, сумел разглядеть, что за  поблескивающими дружелюбием стеклами профессорских очков в золотой оправе скрывается пара холодных серо-стальных глазок, исследующих его с острым, безжалостным интересом естествоиспытателя.

– Сами видите, герр профессор, – заключил свой рассказ Страут, – что перед вами совершенно безнадежный случай.

– Мой дорогой друг, – возразил профессор, – ничего подобного я не вижу.

– Но ведь здесь речь идет об убеждениях, – пояснил Страут. – Человек не может отречься от истины даже для того, чтобы покорить женщину. Если бы я это сделал, она первая отнеслась бы ко мне с презрением.

– В этом мире все истинно и ничто не истинно, – сентенциозно заметил профессор. – Вам просто надо сменить свои убеждения.

– Но это невозможно!

Профессор выпустил огромный клуб дыма и окинул молодого человека взглядом, полным жалости и удивления. Страуту показалось, что Аристотель и Лейбниц, Левенгук, Паппенгейм и Галль – все дружно глядят на него с жалостью и удивлением.

– Вы сказали – невозможно? – уточнил профессор Шванк. – Напротив, мой дорогой мальчик, нет ничего проще, чем сменить свои убеждения. В наши дни, когда хирургия достигла высокого уровня, никаких трудностей это не представляет.

Страут в полном изумлении уставился на своего уважаемого наставника.

– То, что вы называете убеждениями, – продолжал выдающийся ученый, – определяется  ментальным строением, зависящим от случайных обстоятельств. Скажем,  вы позитивист, идеалист, скептик, мистик, кто-то еще – а почему? Да потому, что природа, предрасположенность, сочленение костных элементов сделали ваш череп толще в одном месте и тоньше в другом. Черепная стенка слишком давит на ваш мозг в одном месте – и вы высмеиваете воззрения вашего друга доктора Беллглори. Она стесняет развитие тканей мозга в другом месте – и вы отрекаетесь от философии позитивизма. Уверяю вас, герр Страут, мы открыли и классифицировали уже большую часть физиологических причин, определяющих и ограничивающих наши убеждения, и вскоре сведем всю эту систему к чисто научным деталям.

– Допуская, что все так и есть, – вставил Страут, чья голова кружилась под комбинированным воздействием «Аффенталера», табачного дыма и ошеломляющих идей профессора Шванка, – я пока что не вижу, как это может мне помочь. К сожалению, кости моего черепа давно уже не такие пластичные, как у младенца. Так что вряд ли вам удастся переформатировать мой интеллект с помощью давящих повязок и бандажей.

– Ах так! Вы задели мое профессиональное самолюбие! – воскликнул Шванк. – Доверьтесь-ка лучше моим рукам.

– И что тогда?

– Тогда, – воодушевленно ответил профессор, – я переформатирую ваш интеллект в соответствии с необходимыми требованиями. Как, спросите вы? Ну, скажем, удар по голове сдвинет осколок кости, который надавит на серое вещество головного мозга и, скорее всего, лишит вас памяти, языка и некоторых других способностей. Что дальше я сделаю? Я подниму часть кости и уберу давление. Как раз там, где физическая структура черепа ограничивает вашу способность понять и принять ту философию, которую ваш американский теолог считает совершенно необходимой для своего зятя. Убрав давление, я подарю вам очаровательную жену, а науке – великолепный и бесценный опыт. Вот что я предлагаю вам, герр Страут!

– Другими словами… – начал Страут.

– Другими словами, я должен сделать вам трепанацию, – вскричал профессор и вскочил со стула, не в силах больше сдерживать свое нетерпение.

– Ладно, герр профессор, – медленно произнес  Страут после долгой паузы, во время которой силился понять, действительно ли на лице у нарисованного Галля появилось выражение победного триумфа. – Ладно, герр профессор, я согласен на трепанацию.  Сделайте мне операцию сейчас же… сегодня же вечером.

Профессор слабо воспротивился такому безрассудству:

– Нужно соответствующая подготовка…

– Это займет не больше пяти минут, – возразил Страут. – А то ведь завтра я могу и передумать.

Такое предположение заставило профессора немедленно взяться за дело. Он спросил:

– Вы позволите пригласить моего неоценимого коллегу по университету, герра доктора Антона Диггельмана?

Страут кивнул.

– Делайте все, что необходимо для успеха эксперимента.

Профессор Шванк позвонил.

– Фриц,  – обратился он к явившемуся по звонку глуповатому на вид слуге, – сбегай через сквер и попроси доктора Диггельмана немедленно прийти ко мне. Передай, пусть захватит свой хирургический набор и серный эфир. Если найдешь доктора, можешь больше не возвращаться.

Повинуясь внезапному импульсу, Страут схватил лежавший на столе у профессора лист бумаги и написал несколько слов.

– Вот, – сказал он, вручая слуге золотую монету в десять марок. – Завтра утром отнеси эту записку в отель «Принц Карл»… Не забудь: завтра утром!

В записке было написано:

«Бланш! Когда вы это получите, наша проблема будет так или иначе решена. Вскоре под руководством моего друга профессора Шванка мне сделают трепанацию черепа. Если с помощью операции интеллектуальная преграда для нашего союза будет удалена, я последую за вами в Баварию и Швейцарию. Если же результат операции будет иной, вспоминайте иногда добрым словом вашего несчастного

Дж. С.

Людвигплац, 10.30 вечера».

Передав сообщение доктору Диггельману, Фриц тут же поспешил к ближайшему кабачку. Золотая монета кружила ему голову. «Вот уж поистине  добрый человек и настоящий джентльмен! – подумал он. – Десять марок за доставку письма в отель «Принц Карл» завтра утром! Это же целая тысяча пфеннигов! Кружка пива – пять пфеннигов, значит, это аж две сотни кружек!» Такая радужная перспектива преисполнила его радости. «Как же выразить такому щедрому джентльмену свою благодарность? – задумался он. И  сообразил: – Я не стану ждать утра! Отнесу письмо прямо сейчас, сегодня же вечером! Тогда он точно меня похвалит! Скажет: “Фриц, ты проворный парень. Ты сделал даже лучше, чем тебе было велено!”»

 

III

Страут без пиджака и жилета лежал на раскладном кресле. Профессор Шванк стоял над ним, держа в руке конус, свернутый из газеты. Основание конуса было плотно прижато к лицу Страута, так что открытыми у него оставались только глаза и лоб.

– Делайте глубокие, ровные, ритмичные вдохи, – успокоительно говорил профессор монотонным голосом. – Так верно, так верно… так… верно… так… так… так!..

С каждым вдохом Страут втягивал все новые и новые порции приятного, покалывающего холодка эфирных паров. Сначала дышать было трудновато: после каждого вдоха словно мощная струя воды окатывала его мозг. Постепенно это ощущение стало приходить уже в начале вдоха. Потом эфир полностью подчинил себе его дыхание, грудь расширялась и опадала уже помимо его воли. Эфир как бы дышал за него. Страут с восторгом отдался его воздействию. Наплывы стали ритмичными, а перерывы все короче. Его индивидуальность полностью погрузилась в этот поток, несомая его мощными приливами и отливами. «Через секунду я отключусь», – подумал Страут, и его сознание утонуло в этом водовороте.

Профессор Шванк кивнул доктору Диггельману, тот ответил ему кивком.

Доктор Диггельман представлял полную противоположность добродушному шарообразному профессору Шванку. Он был маленьким тощим старичком, весил не более ста фунтов и носил черный парик, слишком большой для его головы. Глубоко сидящие глаза под мохнатыми бровями и резкие морщины, соединявшие уголки ноздрей и губ, придавали ему постное, сардоническое выражение. Молчаливый и старательный, по кивку профессора он открыл саквояж с набором хирургических инструментов и выбрал скальпель с острым кривым лезвием и еще один стальной предмет, похожий на огромный спиральный бур с рукояткой. Убедившись, что они в полном порядке, доктор засучил рукава и подошел к бесчувственному Страуту.

– Примерно по средней линии, как раз за стыком коронального и сагиттального швов, – с энтузиазмом прошептал профессор Шванк.

– Да-да, я знаю, знаю, – ответил Диггельман.

Но только он собрался срезать скальпелем с темени Страута мешавшие операции каштановые волосы, как дверь распахнулась и в комнату без стука ворвалась молодая леди в сопровождении служанки.

– Меня зовут Бланш Беллглори, – переведя дух, обратилась она к ученым мужам. – Я пришла, чтобы…

И тут она обратила внимание на неподвижного Страута в раскладном кресле и блестящую сталь в руке у доктора Диггельмана. Вскрикнув, она бросилась к ним.

– О какой ужас! – воскликнула она. – Я опоздала! Вы уже убили его!

– Прошу вас, успокойтесь, – вежливо произнес профессор. – Что же тут ужасного? Наоборот, благодаря этому нас посетила такая очаровательная молодая леди.

– Какая честь! – потирая руки, с сатанинской улыбкой добавил доктор Диггельман.

– И герр Страут, – продолжал профессор, – к величайшему сожалению, еще не оперирован. Вы вошли, когда мы только собирались сделать ему трепанацию.

Мисс Беллглори со вздохом облегчения опустилась в кресло.

В нескольких тщательно выбранных словах профессор изложил теоретические основы своего эксперимента, особенно напирая на то воздействие, которое он окажет на судьбы молодых людей. Когда он умолк, глаза американки были полны слез, но твердо сжатый  рот свидетельствовал, что она приняла решение действовать по-своему.

– Значит, он решился на операцию ради меня? – воскликнула она. – Это так благородно с его стороны! Но этого не произойдет. Я не хочу, чтобы вы переформатировали его бедную милую голову. Я бы себе этого никогда не простила. Причина всех бед  лежит в моем решении не выходить замуж без папиного согласия. Мое нынешнее чувство долга не позволяет мне изменить свое решение. Но не кажется ли вам, – продолжала она почти шепотом, – что вы могли бы сделать трепанацию мне? И тогда, вероятно, мое отношение к своему долгу изменилось бы.

– Это в высшей степени вероятно, – ответил профессор, бросив многозначительный взгляд на доктора Диггельмана, который в ответ едва заметно подмигнул. 

– В таком случае, – вставая и снимая шляпку, заявила мисс Бланш, – пожалуйста, сделайте мне операцию. Немедленно! Я настаиваю на этом.

– Что тут происходит? – раздался глубокий решительный голос достопочтенного доктора Беллглори, который в сопровождении Фрица незаметно вошел в комнату. – Я очень спешил, Бланш, и, как вижу, успел вовремя, чтобы разобраться с первопричинами  твоих странных поступков.

– Мой папа, джентльмены, – произнесла мисс Беллглори.

Двое немцев вежливо поклонились. Доктор Беллглори любезно ответил тем же.

– Эти джентльмены, – объяснила мисс Бланш, – были так добры, что согласились с помощью хирургической операции уничтожить разницу в мировоззрениях бедного Джорджа и нас с тобой. Я не слишком-то поняла, в чем тут суть, но Джордж, наверно,  понял прекрасно. Ты сам видишь, что он счел для себя лучшим выходом из тупика операцию, которую они как раз собирались начать, когда я сюда пришла. Однако я не могу позволить, чтобы он пострадал из-за моего упрямства. Поэтому, папа, я потребовала, чтобы эти джентльмены сделали трепанацию не ему, а мне.

Профессор довел до сведения доктора Беллглори ту информацию, которую уже сообщил молодой леди. Услышав о твердом решении Страута, доктор Беллглори пришел в чрезвычайное волнение.

– Нет, Бланш! – заявил он. – Наш юный друг не должен подвергаться операции. Конечно, я не могу безоговорочно согласиться с тем, что он будет моим зятем, так как наши взгляды на истинность субъективных знаний слишком различны. Однако я могу, по крайней мере, доказать, что высоко ценю его благородное желание открыть свой ум для новых убеждений. Таким образом, это мне должна быть сделана трепанация. Если, конечно, эти джентльмены любезно согласятся на такую замену.

– Мы будем только счастливы! – в один голос отозвались профессор Шванк и доктор Диггельман.

– Благодарю! Благодарю! – с искренним чувством воскликнул доктор Беллглори.

– Нет, папа, – воспротивилась Бланш. – Я не позволю, чтобы ради моего счастья ты пожертвовал убеждениями, которым верен всю свою жизнь!

Однако доктор стоял на своем, заявив, что просто выполняет свой родительский долг. Немцы слушали этот семейный спор, не вмешиваясь. Для них важно было, что эксперимент состоится в любом случае. А кто из трех американцев ляжет под нож, им было безразлично. Тем временем Страут открыл глаза. Он медленно приподнялся на локтях, обвел мутным взглядом комнату и, потеряв сознание, снова откинулся на спину.

Профессор Шванк, видя, что отец и дочь не уступают друг другу в решимости и ни в какую не хотят пойти на уступку, решил было уладить дело просто: предложив  операцию им обоим. Однако Страут вновь пришел в себя. Он стремительно сел и уставился на стеклянный сосуд, где покоился мозг философа-позитивиста, а затем, обхватив голову руками, пробормотал что-то неразборчивое. Постепенно освобождаясь от эфирного дурмана, он вновь обретал утраченные на время способности. Наконец в глазах у него прояснилось, и он сумел различить лица тех, кто находился в комнате. Тогда он разжал губы и произнес:

– Ну и чудеса!

Мисс Бланш подбежала к нему и схватила за руку. Доктор тоже поспешил подойти, намереваясь объявить о своей твердой решимости подвергнуться трепанации. Но не успел. Страут на мгновение прижал к губам руку Бланш, сердечно пожал руку доктору, а затем схватил ладонь профессора Шванка и сжал ее в бурном порыве уважения и благодарности.

– Дорогой герр профессор! – воскликнул он. – Я ваш вечный должник! Поздравляю с блестящим успехом вашего эксперимента!

– Но… – начал было ошарашенный профессор.

– Не скромничайте! – прервал его Страут. – Мое счастье – это целиком ваша заслуга. Именно вам принадлежат теоретические основы операции, которую под вашим руководством искусно провел доктор Диггельман.

Все еще держа за руку Бланш, Страут обратился к ее отцу.

– Теперь, доктор, никаких препятствий для нашего союза не существует. Благодаря операции профессора Шванка я вижу, что в отношении субъективизма вел себя как слепой глупец. Я публично отрекаюсь от своих ошибочных взглядов. Я больше не позитивист. Мой интеллект освободился от сковывающих его шор. Теперь я осознаю, что в нашей философии есть много такого, что невозможно измерить с помощью линейки или взвесить на крутильных весах. Все то время, пока я находился под воздействием эфира, я плавал в бесконечности. Меня не стесняли рамки времени и пространства. Моя индивидуальность растворилась в необъятности Всеобщего. Раз за разом я сливался с Создателем, раз за разом Создатель воссоздавал из меня новое существо, ничего не помнящее обо мне прежнем. Лицом к лицу со мной предстал таинственный и ужасный Ом. Вернувшись в обычный мир, моя мировая душа парила над океаном «Аффенталера». Мое сознание свободно перемещалось из тридцатого столетия до Рождества Христова в сороковое столетие нашего грядушего. Там не было ни времени, ни пространства, ни индивидуального существования, там не было ничего кроме Всеобщего и кроме веры, направляющей разум сквозь неизменную ночь. На протяжении миллионов лет я существовал, как тот самый позитивист в стеклянном сосуде. Извините меня, герр профессор, но те же самые годы вы существовали, как тот прославленный преступник в другом сосуде. О Господи! Как я ошибался до той ночи, когда вы, герр профессор, взяли в свои руки мой интеллектуальный удел.

Он умолк, чтобы перевести дух, но сияние мистического экстаза по-прежнему не сходило с его привлекательного лица. На долгое время в комнате воцарилась неловкая тишина. Затем ее прервал сухой, скрежещущий голос доктора Диггельмана.

– Молодой джентльмен, вы находитесь во власти забавного заблуждения. Вам еще не успели сделать трепанацию.

Страут изумленно обвел взглядом знакомые лица – все они кивали, подтверждая слова хирурга.

– Тогда что это было? – потрясенно спросил он.

– Серный эфир, – лаконично пояснил хирург.

– В конце концов, – вмешался доктор Беллглори, – не все ли равно, что открыло нашему другу глаза на истинное положение вещей? Главное, порадуемся, что хирургическая операция больше не требуется.

Два немца разочарованно переглянулись.

– Боюсь, эксперимент теперь невозможен, – прошептал профессор Диггельману. И продолжил уже в полный голос, обратившись к Страуту: – И все-таки я советовал бы вам согласиться на операцию. Без этого эффект воздействия на интеллект вряд ли окажется стойким. Он может испариться вместе с эфиром.

– Спасибо, – отозвался Страут, который наконец-то уловил в глазах ученого за стеклами очков холодную расчетливость. – Спасибо, мне нравится быть таким, каков я есть.

– Но вы могли бы согласиться хотя бы ради науки… – продолжал убеждать его профессор.

– Да-да, – эхом отозвался Диггельман, – ради науки…

– К черту науку! – решительно отрезал Страут. – Разве вы еще не поняли, что я больше не верю в науку?

Теперь и для Бланш прояснились истинные мотивы вмешательства немецкого профессора в ее любовные отношения. Она бросила одобрительный взгляд на Страута и поднялась, собираясь уходить. Все трое американцев двинулись к дверям. Профессор Шванк и доктор Диггельман яростно заскрежетали зубами. В дверях мисс Беллглори повернулась лицом к хозяевам и склонилась в глубоком реверансе.

– Джентльмены, если вам ради науки так необходимо сделать кому-то трепанацию, – вы можете бросить жребий, кто кому из вас произведет эту операцию.


Перевод с английского: Михаил Максаков.



Комментарии

  Эдвард  МИТЧЕЛЛ   ТАХИПОМПА


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман