Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22      



Станислав  ЛЕМ

  ОТ ЭРГОНОМИКИ ДО ЭТИКИ 

На собственной шкуре я познал все основные типы общественного устройства нашего века: бедный капитализм довоенной Польши, гитлеризм, сталинизм в СССР, его разновидность в Польше, «оттепель» и наступившие за ней «заморозки», кризис, взрыв «Солидарности», ее упадок и начало «перестройки». Таким образом, я являюсь «учеником многих эпох»: и хотя сам не осознавал, но именно это оставило след в большинстве моих книг как результат работы воображения, ориентированного СОЦИОЛОГИЧЕСКИ. Научная фантастика оказалась для этого неплохим объектом. В ней я показывал, что происходит, когда индивидуумов «приспосабливают к обществу» и наоборот – когда «общество приспосабливают к индивидуумам». Как можно ликвидировать полицейский надзор и всяческие наказания, одновременно с этим не ввергая общество в состояние анархии? Я спрашивал – произведениями – является ли человек существом, способным постоянно совершенствоваться под влиянием культуры? В каких условиях проявляются «темные стороны» человечества? Куда ведет непрерывное прирастание благ, их повсеместность вплоть до бесплатного распространения – не ведут ли эти «утопии пресыщения» к удивительным вариантам ада, который становится «электронной пещерной эпохой»: ведь автоматизированное окружение, исполняя любые капризы людей, делает их ленивыми, оглупляет и приводит либо к отупению, либо разжигает в них огонь бессильной агрессии, так как уже ничто, кроме уничтожения накопленного неимоверного богатства, не может стать объектом желаний и снов.

Мой писательский метод заключается в отсутствии метода: я будто бы приступаю к игре, причем даже не к игре с уже установленными правилами, как шахматы, а к такой игре, правила которой появлялись в процессе написания – таким образом взаимосвязь представляемого мира с реальным не была ПРЕДНАМЕРЕННОЙ[1]. Но какой-то была всегда. Оглядываясь назад на те 35 или 36 книг, которые я написал, вижу, что отношение моих «миров» к действительности почти всегда характеризовалось реализмом и рационализмом. Реализм означает у меня проблемы, которые или уже составляют элемент  нашей действительности (и преимущественно это те проблемы, которые нас беспокоят), или проблемы, возникновение которых в будущем я могу считал правдоподобным или даже вероятным. (На возникающий здесь вопрос, мол, а откуда я могу знать, какие проблемы, сегодня не существующие, станут реальностью, в ответ могу только сказать, что к настоящему времени много таких «проблемных предсказаний» уже реализовалось, то есть «я имел хороший нюх», ибо главным источником вдохновения для меня была и есть область точных наук.)

А рационализм означает, что я не ввожу в свои сюжеты сверхъестественные элементы или, яснее и проще: не ввожу ничего такого, во что сам не мог бы поверить. Пишу ли я с дидактическим намерением? Это может показаться забавным, но дидактическое намерение направлено не только на читателей, но и на меня самого. Это проще всего можно показать на примере небеллетристического произведения, каковым является «Сумма технологии». Я писал ее в 1962-63 годах, когда о футурологии никто не слышал, и писал из любопытства, каким может быть будущее вплоть до той границы, которую позже называл как «понятийный горизонт эпохи». Я хотел экстраполировать имеющиеся знания настолько далеко, насколько это мне казалось возможным. Основное направление, или вероятность избранной стратегии, через 26 лет оказалось верным, но здесь я хочу подчеркнуть, что «Сумма» была ПОИСКОМ, а после написания стала НАХОДКОЙ (различных допущений, предположений, мысленных экспериментов), и что заранее о содержании я почти ничего не знал.

В свою очередь моя «Философия случая» (1968 г.) появилась оттого, что меня удивлял разброс интерпретаций, прочтений, критических суждений в различных языковых и культурных кругах, а еще более удивительным было для меня то, что даже в пределах одной культуры и одного языка случались рецензии диаметрально противоположные. Когда я спрашивал литературоведов, то они принимали мое удивление и дилеммы за пустые. Видя, что ничего от них не узнаю, я в течение года совершенствовался в теории вопроса, после чего сел и написал два тома, чтобы СЕБЕ объяснить, чем является литературное произведение, чем МОЖЕТ быть и почему восприятие бывает сначала «колебательное», «неустойчивое», а потом оно стабилизируется, и это было особенно похоже на динамику естественной (дарвиновской) эволюции видов. Однако, поскольку перед написанием «Философии» я этого не знал, правильно сказать, что я объяснял СЕБЕ, а при случае будущим читателям. (Nota bene литературоведам с гуманитарным образованием не по вкусу понятия «схоластики», «эргодики», естественной кривой распределения Гаусса, кривой Пуассона и т. п. Зато гуманисты преклоняются перед модой, которая, как структурализм, как постмодернизм, как «деконструктивизм» Дерриды, не имеет ничего общего с методикой эмпирии или естественных наук, и потому между моей «Философией» и гуманистикой была и осталась непреодолимая пропасть). Сейчас я заново написал второй том этой книги, с первым разделом «Границы роста культуры», поскольку шесть лет пребывания на Западе открыли мне угрозы развития культуры, вызванные избытком предлагаемых сочинений, тотальной коммерциализацией (рынком) спроса и предложения, а также вырождающимися явлениями в кругах так называемой «массовой культуры» государств, создающих «цивилизацию потребительской вседозволенности». Таким образом, начиная писать, я обычно не знал, куда этим писательством зайду и, говоря о результатах «игры» С СОБОЙ, правду говоря, о читателях я не думал. Может я рассчитывал на то, что проблемы, которые увлекают МЕНЯ, займут и других.

Следует добавить, что между мной и читателями стоял цензор. Мой первый роман, «Больница Преображения», о судьбах психиатрической больницы в Польше во время оккупации, написан в 1948 году, появился в 1955 году, а в промежутке я был сначала принят, а затем выкинут из Союза Писателей (ибо я не имел ни одной изданной книги). Я не был слепым, и времена «сталинизма» мне вовсе не нравились, но для собственной пользы я говорил себе: я вышел целым из множества военных опасностей, ничего более не желал, чем НАДЕЖДЫ на лучшее время, что теперь мы несем РАСХОДЫ за социальные перемены, которые через 20–30 лет дадут прекрасный урожай свободы, всеобщего благосостояния, расцвета науки и т. п.

Я иногда слышу и читаю, что от написания книг на современную тематику, как «Больница Преображения», я отправился на территорию фантастики, чтобы избежать цензора. Не считаю, что я прятался в фантастике, как в кукурузе. Доказательством является моя первая, наивная книжка «Человек с Марса» 1946 года, когда у нас ничего не было известно о социалистическом реализме. Писатель, ограничивающийся современной тематикой, имеет пространство сюжетных маневров, ограниченное «граничными условиями» этой современности. (Разумеется, можно писать неправду о современности, но это меня не привлекало). Писатель в жанре SF кроме сюжета должен построить мир, в котором он этот сюжет разместит: это дает поле для экспериментирования, в котором – видимо – я всегда НУЖДАЛСЯ. Таким образом, во-первых, «мои миры» были, как правило, отклонены от реального мира в сторону разнообразных «преувеличений» всяких явлений и зародышей, таящихся УЖЕ в действительности, и, во-вторых, я использовал фантастические средства и декорации всегда в НАТУРАЛИСТИЧЕСКОМ виде для выражения – «проверки в прототипах» – различных общественных ситуаций, влияний новых открытий на общественную стабильность и т. п. Знаю, что звучит это так, словно бы я писал какие-то социально-философские трактаты, наполненные очень абстрактными гипотезами, но тут я опускаю (ибо вынужден) то, что занимался я этими ИГРАМИ как разновидностью РАЗВЛЕЧЕНИЯ – серьезно, полусерьезно, иронично и т. п.

Сопровождало ли меня ПОЗНАВАТЕЛЬНОЕ намерение? Безусловно, да, но только из-за того, что таковы, а не иные мои взгляды, мои интересы, что я предпочитал читать Стива Хокинга, а не Айзека Азимова. Я писал то, что получалось, что хотел и, возможно, даже должен был написать. Я допускаю, что написал «Диалоги» – в то время я даже не мог предположить, что получу шанс на публикацию, – поскольку кровавые «ошибки и искажения», ведущие от главных идеалов до массовых преступлений, волновали меня. Там я высказывал свое четкое убеждение, что МОЖНО построить лучший мир, только требует он проб и ошибок, потому что ТАКИМ всегда был путь человеческого познания. Без человеческих жертв мы не могли бы научиться летать, а построить «лучший мир» несравнимо трудней, чем летающую машину.

Почему почти вся американская «научная» фантастика антинаучна, как бы с точки зрения реальности «отклонена» в сторону, противоположную моей – именно в сторону иррационализма – не знаю. Сказать, что «с жиру бесятся»[2] – это слишком мало для объяснения. Эта тенденция, все еще усиливающаяся, производства «телепатических вторжений», «галактических войн», нападений вампиров, построения сюжетов по схеме «они нас» или «мы их» завоевываем – казалась мне всегда сужением возможностей, какие дает научная фантастика. Кроме того, мне никогда даже не пришло в голову, чтобы серьезно показывать нечеловеческие существа с их «психического нутра». Я считал бы это не имеющей законной силы узурпацией: мы люди и потому не можем НИЧЕГО знать о «сознании» других разумных созданий. Собрание этих различий, вероятно, привело к тому, что американцы, и прежде всего коллеги по перу, терпеть меня не могли и в конце концов после ряда моих критических статей в прессе США выкинули меня из почетного членства в «Science Fiction Writers of America»[3] (при этом, чтобы еще было смешнее, Азимов написал, что Лем атакует американскую SF по приказу своего коммунистического правительства).

Когда в фантастику вводится «всемогущество» при помощи МАГИИ, КОЛДОВСТВА, ЗАКЛЯТИЙ, ЧУДОВИЩ, заинтересованных главным образом в захвате планет и убийстве их жителей – в моих глазах с печатных страниц исчезает последняя частица ПОЗНАНИЯ: мы не узнаем абсолютно НИЧЕГО о действительном мире, а придуманный намного менее необычен, удивителен, фантастичен, чем реальный. Вирус СПИДа, битве которого с нашим видом я два года уделяю много внимания, намного более жуткий, чем все галактические чудовища вместе взятые. Это, в конце концов,вероятно – дела вкуса, но не только. Я не понимаю, откуда поголовное бегство от проблем нашего мира в фантастической литературе Запада. Ведь угроз, причем реальных, множество: климатических, экономических, технологических – разве их мало? Я могу только выразить свою беспомощность относительно этого эскапизма, который руководит американцами.

В моих беллетристических «поучениях» и «прогнозах» всегда было много игры, иногда комической, даже когда речь шла о проблемах необычайно серьезных, что сегодня каждый может легко констатировать. Потому что были это, например, такие вопросы, как падение римского правила «mater semper certa est», говорящего, что мать всегда ОДНА – в настоящее время законодатели разных государств по-разному оценивают достижение медицины, благодаря которому могут быть две матери: та, от которой происходит яйцеклетка, то есть мать биологическая, и та, которая выносила плод вплоть до родов. Можно ли «нанимать» женщину, чтобы она выносила плод за другую? Одни говорят, что нет. Но если женщина сама НЕ может выносить плод, а хочет иметь собственного ребенка, то есть происходящего из ее организма, из которого взята яйцеклетка? Вот дилемма. Сейчас их множество.

Когда-то я писал об отчаянной борьбе законодателей и юристов с исторически невероятными ситуациями: кто-то является «отчасти» естественным, а «отчасти» создан из протезов, которые заменяют ему потерянные органы, но не может оплатить производителю протезов, который в судебном порядке требует «возврата своей собственности»[4], о том, что в некоей цивилизации генная инженерия делает возможным проектирование формы тела и разума, существует «Главный институт проектирования тела и психики»ГИПРОТЕПС[5]. Когда я писал о таких вещах, не было еще ни «возможности двух матерей», ни «банков спермы лауреатов Нобелевской премии» (как в США), ни генетической инженерии. Поэтому, чтобы придать некую живость сложности этой проблематики, я облачал ее в юмористические одеяния. И потому МОЖНО удовлетвориться только поверхностной комичностью, несмотря на то, что речь идет о проблемах страшно серьезных. Более того: с каждым годом «чистая фантастичность» многих моих произведений начинает «заполнять и заселять» мир в результате ускорения развития науки вообще, а биологии и технологии манипулирования наследственностью в особенности. На самом деле, когда я писал, я никогда не думал, забавляясь написанным, что эти мои проектируемые далеко в будущее ситуации – дилеммы, сильно запутанные в моральных антиномиях действия (антиномия действия – это такая противоречивость ситуации, когда каждый выход оказывается в каком-то отношении НЕПРАВИЛЬНЫМ, а правильного нет), будут настигнуты действительностью. Поскольку же литературные рецензенты вообще не ориентируются в развитии знания, когда я говорил, что это или то из моих фантазий «осуществилось», они говорили в мой адрес, будто бы я хвастун. Я был скорей удивлен и поражен. Критики даже упрекали меня, что я жалуюсь на отсутствие «Лемографии». В самом деле, в Польше нет монографической и критической работы, охватывающей мое творчество. Это моя потеря, потому что неправда, будто бы писатель является наилучшим знатоком собственного труда[6].

Вопрос «производства ЗЛА» как следствия ускорения «научного прогресса» является сложным. Но также он очень прост в сравнении с нашими требованиями: как мелиористы[7], мы хотели бы, чтобы плоды науки не были отравленными. Между тем эти плоды как орел и решка, аверс и реверс одной монеты: потенциальное «добро» и «зло» приносят неразрывно. Вместе. Благодаря распознанию тактики битвы, которую вирус СПИДа ведет в человеческом организме, мы сможем вторгнуться в эту битву молекулами препаратов, «скроенными» таким образом, чтобы расстроить поразительно точную, как бы «хитрую» стратегию вируса, не дать ему возможность «захватить власть» над клеточным механизмом, и он бесславно погибнет, не причинив уже вреда. И это будет очень хорошо. Но достигнутое искусство «молекулярной кройки» сделает возможным синтез биологического микрооружия, быть может, даже более опасного, чем вирус.

В 1979 году, когда об этом вирусе мы еще ничего не знали, я описал в «Осмотре на месте» последствия войны, которая велась «криптовоенными методами», то есть рассеиванием смертоносных вирусоподобных генов над территорией противника. И это было бы фатальным, если учесть, что контролировать разоружение в масштабе «макро» (ракеты, самолеты, танки) намного проще, чем в масштабе «микро» (как определить, не работает ли другая сторона в подземных лабораториях над оружием, не видимым простым глазом, причем таким оружием, которое, в случае его применения, начнет убивать через 5 или 10 лет – именно на это способен вирус СПИДа?). Но можно ли отказаться от вирусологии? Безусловно, нет. И это типичная антиномия практического действия. Много «ЗЛА» происходит из-за «вовлечения» научных результатов в систему глобальных политических антагонизмов. Например, гонка вооружений с уже появляющимся «интеллектуальным оружием» и т. п. Но бывает зло и независимое от политических конфликтов. Взять хотя бы загрязнение жизненного пространства (биосферы) отходами производства. И наука здесь очень востребована, ибо делает возможным создание, как я их называю, технологий второго порядка, которые должны нивелировать (нейтрализовать, делать безопасными) отрицательные последствия функционирования производственно-энергетических технологий. Впрочем, в общем, ЗЛО, проистекающее из науки, больше бросается в глаза, чем ДОБРО. Телевидение показывает нам искореженные при столкновении железнодорожные вагоны или обгоревший остов самолета, а значит –  виноват Стефенсон или братья Райт; но зато многих миллионов людей, живущих благодаря медицине, которой удалось победить эпидемии, чуму, холеру, туберкулез, противодействовать гриппу и т. п. – этих миллионов нам никто ведь не показывает как «хороший результат» научного прогресса. 

Следует подчеркнуть, что наука может только предложить нам новое решение старых задач, но не может сама обеспечить внедрение в жизнь всего, что она открыла или изобрела. Между новшеством и его внедрением могут встать непреодолимые экономические барьеры. Достижения в области электроники уже таковы, что практически через каждые несколько лет появляются очередные поколения компьютеров, телевизоров (уже на жидких кристаллах, плоские, как картина, можно повесить на стену), технологий передачи информации, записи, хранения данных (например, при помощи лазеров), а самой большой проблемой для самых богатых является то, что бывшее последним писком техники 2–3 года назад и во что промышленность и заказчики инвестировали МИЛЛИАРДЫ, именно с чисто технической – достижение ЭФФЕКТИВНОСТИ – точки зрения следует выбросить в мусор. И это становится все более затратным, даже слишком дорогим для самых богатых. Поэтому разработчики должны работать так, чтобы «старый» продукт можно было как-то примирить с «новым».

Как рост земной популяции, так и ускорение темпа индустриальных изменений являются различными воплощениями ЭКСПОНЕНЦИАЛЬНОГО роста. Характеризуются они медленным началом и ускорением, возрастающим в такой степени, что экстраполяция на следующее столетие показывает «бесконечно большую» численность жителей Земли или такую последовательность инновационных технореволюций, при которой одна сменяет другую в течение секунд. Безусловно, и то и другое одинаково невозможно. Относительно того, какие открытия и изобретения исторически происходят раньше, а какие позже, то эту последовательность нам устанавливает сама Природа различной степенью препятствий, которые необходимо преодолеть на данном этапе развития.

Я считаю – и мне представляется, что в этом вопросе я, пожалуй, одинок, – что овладение людьми «технологией», которую создала Природа в ходе биогенеза, то есть заимствование у явлений жизни БИОТЕХНОЛОГИИ, повлечет за собой такую глобальную революцию, последствия которой превзойдут как «механическую» революцию (век машин), так и «интеллектрическую» (век компьютеров). Возникнет «технобиосфера», способная к стабильному сосуществованию с биосферой. Но так как это можно счесть моими фантазиями, на этих словах остановлюсь. Сегодня неотложной задачей относительно ЗЛА, производного от науки, является создание спасательных технологий, что требует активности специальных групп «экологического давления». Дополнение, которое «не окупится» ни одному из инвеститоров, а «окупится» только человечеству, является задачей для всех. И эта задача труднейшая из возможных, ибо  если действовать призваны «все», то, как правило, почти никто в отдельности не чувствует себя призванным.

Мы не располагаем энергией более чистой, чем атомная. Это нужно повторять, потому что экспертов, способных контраргументировать, легко найдет каждый политик. Экспертов, «способных противопоставлять», можно найти для любого дела: как противников генной инженерии, строительства автострад и шире – дальнейшего развития моторизации, строительства плотин для водохранилищ, и даже есть эксперты, выступающие против всеобщей проверки на инфекцию вирусом СПИДа, «потому что это было бы антидемократическим принуждением». Как будто некоторые обязательные прививки или получение школьного образования не являются «принуждением». Расширение и абсолютизация понятия «демократия» легко ведут к абсурдным требованиям. (В журнале, посвященном проблемам «освобождения женщин» в ФРГ, я видел анатомический разрез тела мужчины, которому во внутреннюю поверхность передней стенки брюшной полости была вживлена плацента с плодом. Это было «доказательством», что в принципе можно уравнять мужчин и женщин даже в вопросах беременности и вынашивании плода: роды заменило бы кесарево сечение «отце-матери». Думаю, что здесь можно воздержаться от комментариев).

Ликвидация всех атомных электростанций уже сейчас является частью политической  программы партии «зеленых» в ФРГ, которая пользуется услугами экспертов (см. выше), утверждающих, что Федеративная Республика МОГЛА БЫ обойтись «без атома» и перейти на традиционную тепловую энергетику (ибо на наших географических широтах солнечная энергия слишком рассеяна, а энергия воды и ветра – недостаточна). Для богатой Германии это действительно осуществимо, но только для нее одной; если другие страны последуют этому примеру, то к 2100 году топливные ресурсы могут быть исчерпаны, не говоря уже о загрязнении атмосферы с непредсказуемыми последствиями. Можно ли на 100% гарантировать безаварийность атомных электростанций? Нельзя. На 100% нельзя гарантировать безопасность никакой деятельности.

Эйнштейн, один из наиболее миролюбиво настроенных людей, своим письмом Рузвельту запустил то, что привело к созданию атомной бомбы. Он думал, что это соревнование с учеными Гитлера. Но следует ли принимать в расчет намерения? Это вопрос. Прогресс медицины выдвигает для разрешения дилеммы с привкусом антиномий практического действия. Можно ли использовать новорожденных, неспособных к жизни, ибо рожденных без мозга (аненцефалов), в качестве «склада запасных частей» для трансплантации людям, которые умерли бы без пересадки органов? Я считаю, что это должно быть разрешено. Римско-католическая церковь и этих аненцефалов считает людьми, поэтому с пересадкой следует подождать, пока они умрут естественной смертью. Но после нее большая часть органов подвергается изменениям, делающим пересадку невозможной. Но и недоразвитие мозга бывает в разной степени. Где провести границу между дозволенным и недозволенным? К тому же физиологически неспособных к самостоятельной жизни людей можно поддерживать при чисто «вегетативной» жизни при помощи искусственных аппаратов (легкие, сердце, искусственная почка и т. п.). Кроме этого медицина уже умеет пересаживать все больше различных органов, но откуда их брать, если спрос превышает предложение? И ведет это к возрастанию стоимости все более совершенных новшеств в медицине. Уже и в самых богатых странах невозможно предоставить ВСЕМ новейшие методы диагностики и терапии. Кто должен принимать решение о «применении»? А речь идет о жизни и смерти. Следует ли предоставить право принятия решения врачам? Законодатель не сможет сформулировать такие разграничения, которые с медицины снимут всякую моральную ответственность за выбор поведения.

А банки спермы лауреатов Нобелевской премии? Следует ли разрешать женщинам беременеть путем искусственного оплодотворения спермой выдающихся своим умом мужчин? Но можно ведь оплодотворить женскую яйцеклетку и «в пробирке», а затем перенести в организм (в матку). Когда эмбрион становится человеком? Упомянутая уже церковь утверждает, что в момент проникновения сперматозоида в яйцеклетку. Но это противоречит знанию, ведь после оплодотворения деление клетки может начать развитие одного ребенка, а может и двойни, тройни, и это «решение о развитии», определяющее, возникнет ли один человек, или два, или даже четыре, происходит самостоятельно на уровне одной клетки, каковой является яйцеклетка. Учение церкви вступает в огромную неясную сферу затруднений, что я предвидел в своей «Фантастике и футурологии» в главе «Футурология веры» (Том 2, Краков, 1970). И это дилемма не только церкви. Если прогресс медицины снижает смертность новорожденных, но никоим образом не способствует тому, чтобы вырастающие из них дети не умирали с голода, можно признать, что медицина дает жизнь и одновременно опосредованно ее отбирает, так как (особенно в Третьем мире) смертность в многодетных семьях огромна.

Между невиновностью Марии Склодовской-Кюри (которая, открыв радий, НИЧЕГО не могла знать о последствиях этого открытия) и поведением немецких ученых, которые медленно «удушали» узников концлагерей в специальных камерах, выкачивая из них воздух, и снимали агонию «в научных целях», простирается широкий спектр моральной ответственности ученых. С общественной точки зрения не важно, что сам ученый думал о своем поведении. Хотя Трофим Лысенко был неучем, верившим в свою теорию «расшатывания наследственности», и тем самым не только нанес огромный вред Советам, но и способствовал гибели многих выдающихся генетиков (хотя бы Вавилова), я при этом не считаю, что его следовало бы привлечь к судебной ответственности. Моральная ответственность распространяется гораздо шире сферы действия уголовных кодексов. Я не вижу иного выхода из этой ловушки, кроме «сознательного выбора»: либо служить науке с осознанием возможности оказаться в состоянии «моральной ответственности за ЗЛО» или быть поэтом, сапожником, портным, ибо это единственная надежная гарантия. Познанию законов Природы всегда сопутствуют какие-то аверс и реверс. Чувство вины, которое преследовало Эйнштейна до конца жизни, – это моральные издержки его профессии.

Наш век ускорения в области познания и технологии отчасти благоприятствует человеческим обществам, отчасти грозит их распаду. Оно порождает одну за другой проблемы и их решения, но проблем порождает больше, чем решений, и тем самым вынуждает нас принимать решения, отдаленных СОЦИАЛЬНЫХ ПОСЛЕДСТВИЙ И ИЗДЕРЖЕК которых мы часто НЕ знаем. (Пока никто не мог поворачивать течение рек, не было и проблемы с решением, что с такими реками делать. Пока «демократизация» не была заметна в программах коммунистов, не было проблемы, как далеко можно и нужно ее довести).

Прямая демократия и тем самым будто бы идеальная – это не правление представителей большинства, но компьютерные терминалы, устанавливаемые в жилище каждого, благодаря чему любое предписание, любой закон подлежали бы всеобщему и тайному голосованию. Простым нажатием кнопки каждый высказывал бы свое «да» или «нет» о данном проекте (например, правительственном законопроекте о профессиональных союзах или о налогах и т. п. без конца). «Всекомпьютерный референдум», таким образом, возможен технически, но последствия его внедрения были бы фатальны, поскольку большая, и при этом постоянно увеличивающаяся, часть решений, которые необходимо принимать, оказывается выше уровня компетентности дилетантов. Такова антиномия практического действия: «цивилизация как правление экспертов или как правление всех».

Автоэволюция человека как самопреобразование вида представляется мне нежелательной и – к счастью – чрезвычайно удаленной во времени возможностью. Я старался скорее показать – а здесь трудно говорить о ДОКАЗАТЕЛЬСТВАХ в собственном смысле слова, – что РАЗУМНОЕ и благодаря ЭТОМУ внутренне свободное существо нельзя никакими «переделками превратить в элементы совершенного общества». А что значит «совершенного»? Ведь не боевая же машина (что было идеалом фашизма)! Рая на Земле никогда не будет, если в нем должны жить люди свободные и разумные. Свобода достигается в устремлениях, а не в достижениях, которые обратятся в некое «почивание на лаврах победы».

Ведь не о том идет речь в прогрессивных проектах, чтобы «все, что делаем мы сами» ЗА НАС – включая познавательную умственную работу – выполняло бы автоматизированное окружение. И здесь не важно, что такое окружение сейчас никто не в состоянии сконструировать. А важно, чтобы изобретательность человека НЕ смогла «катапультировать» нас из нашей человеческой сути. Ибо из-за биологической и психической тождественности вида в будущем начнутся сражения (бескровные, надеюсь), которые я ТАКЖЕ пытался конкретизировать в «Осмотре на месте». Сочиняя очередные книги, после завершения я замечал их недостатки и возвращался к проблемам – но не возвращался к темам, чтобы не наскучить ни себе самому, ни читателю.

То, что я написал в «Сумме технологии» как «Пасквиль на эволюцию» и в «Големе XIV» как продолжение этого пасквиля, сейчас, четверть века спустя после издания «Суммы», звучит более правдоподобно, чем звучало тогда. Потому, что благодаря новым знаниям о строении нашего организма, мы заметили накопившиеся в нем в ходе эволюции как «излишние сложности», так и «слишком узкие места». Для представления и тех и других понадобилась бы солидно подготовленная книга. Генная инженерия сможет многое усовершенствовать в человеке, не ликвидируя его человеческой сути, сконцентрированной в мозгу. Наш вид не должен утратить своей преемственности в виде идентичности с историческими предками. Если бы мы уничтожили в себе эту идентичность, это было бы равнозначно уничтожению многовековой культурной традиции, созданной общими усилиями тысяч поколений, и на такую «оптимизацию» я бы не согласился, ведь ВЗАМЕН мы не могли бы получить ничего более чем сытое довольство необычайно здоровых, не подверженных болезням животных. Неудовлетворенность собой, реализованными достижениями, негодование в случае любого вида измены и отречения от канонов нравственности, которые, правда, не до конца четки и последовательны, но тем не менее как «нравственный закон во мне» существуют – это не атрибуты человеческого, а само человеческое в своей далее не подлежащей изменению сути.

 

Первоисточник:

Lem S., Od ergonomiki do etyki. - BruLion (Kraków), 1990, Nr.14/15, s.76-84.



[1] Подробно об этом см.: Лем С., Размышления о методе. – Млечный Путь (Иерусалим), 2012, вып.1, с.199 – 225. Здесь и далее примечания переводчика.

[2] В оригинале по-русски польскими буквами: «s żyru bjesiatsa».

[3] Американская ассоциация писателей-фантастов (англ.).. Более подробно об этой истории см. в «Лем С., Мой взгляд на литературу». – М.: ООО «Издательство АСТ», 2008, с.822 – 824.

[4] См. рассказ «Существуете ли вы, мистер Джонс?» (написан в 1955 г.), например, в книге: «Лем С., Больница Преображения; Высокий замок; Рассказы». – М.: ООО «Издательство АСТ», 2003, с.406 – 415.

[5] См. рассказ «Путешествие двадцать первое» (написан в 1971 г.), например, в книге: «Лем С., Приключения Ийона Тихого». – М.: ООО «Издательство АСТ», 2002, с.205 – 261.

[6] За прошедшие более чем двадцать лет после написания этих строк ситуация изменилась. Во всем мире издано более 40 книг о творчестве С. Лема, наиболее значимые из них следующие: Грефрат Б., Еретик, дилетант и гений: Переступая границы философии (Gräfrath B., Ketzer, Dilettanten und Genies: Grenzgänger der Philosophie. –  Hamburg: Junius, 1993, 360 s.); Яжембский Е., Вселенная Лема (Jarzębski J., Wszechświat Lema. – Kraków: Wydawnictwo literackie, 2002, 340 s.), его же Послесловия ко всем 33 томам изданных в Польше Собраний сочинений писателя; Плаза М., О познании в творчестве Станислава Лема (Płaza M., O poznaniu w twórczości Stanisława Lema. Wrocław: Wydawnictwo Uniwersytetu Wrocławskiego, 2006, 578 s.); Околовский П., Материя и качество. Неолукреционизм Станислава Лема (Okołowski P., Materia i wartości. Neolukrecjanizm Stanisława Lema. – Warszawa, Wydawnictwo Uniwersytetu Warszawskiego, 2010, 562 s.).

[7] Верящий в возможность усовершенствования мира (от лат. melioratio – улучшение).

1990 г.

Перевод с польского: Виктор Язневич.



Комментарии

  Станислав  ЛЕМ   ЗОНД В РАЙ И АД БУДУЩЕГО


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман