Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22      



Роберт  ЧАМБЕРС

  ЧУДЕСНЫЙ ВЕЧЕР 

Глава I

 

Едва я зашел в вагон канатного трамвая на Сорок второй улице, как услышал:

– Здорово, Хилтон. Тебя ищет Джеймисон. – Здорово, Кертис, – ответил я. – Чего ему надо?– Он хочет знать, где ты болтался всю неделю, – пояснил Кертис, судорожно хватаясь за поручни, так как вагон резко дернулся вперед. – А еще он сказал, что ты, похоже, считаешь, будто «Манхэттен Иллюстрейтед Уикли» создан исключительно для того, чтобы обеспечить тебе зарплату и отпуск. 

– Вот ведь котяра лукавый! – возмущенно отозвался я. – А то он не знает, где я был. Отпуск! Он что думает –  военные маневры в июне  это детская игра?– Ух, ты, – удивился Кертис. – Так ты был в Пикскилле?– А где же еще? – вспомнив о своем задании, я разозлился еще больше. – Жарко там? – мечтательно поинтересовался Кертис. – Сто три[1] в тени, – ответил я. – Джеймисону понадобились три полные полосы и три половинки, а в придачу еще и целая куча рисунков. Я, конечно, мог бы высосать их из пальца… Так и надо было сделать! А я, как дурак, лазил там и надрывался, чтобы все точно нарисовать. И вот его благодарность! – А фотоаппарат у тебя был?

– Нет. В следующий раз прихвачу! Честной работы Джеймисон от меня больше не дождется, – мрачно заметил я.

– Да никто этого и не заметит, – отозвался Кертис. – Когда мне дали задание сделать военные зарисовки, я и не подумал лезть в пекло, лихо творя шедевры. Можешь поверить, я отправился к себе в мастерскую, закурил трубку, разыскал кучу старых номеров «Лондон Ньюс» и выбрал несколько боевых сценок Кейтона Вудвилла… Отличное подспорье!

Вагон с маху вошел в крутой поворот на Четырнадцатой улице, ненадолго остановился у «Мортон Хаус» и  под отчаянный трезвон снова рванул вперед.

– Да, – продолжал Кертис, – какой толк честно работать для тех тупиц, которые заправляют в «Манхэттен Иллюстрейтед»? Все равно они этого не оценят.

– Думаю, народ оценит, – возразил я. – А Джеймисон – точно нет. Для него сошло бы, если бы я сделал, как все вы: взял охапку рисунков Кейтона Вудвилла и Тулструпа, изменил униформу, выделил пару фигур – вот тебе и «отражение жизни». Но, если честно, мне это задание осточертело. Целую неделю почти каждый день я лазил по тропическому лагерю или гонялся за батареями. У меня сделаны «Лагерь при лунном свете» на всю полосу, «Артиллерийские учения» и «Батарея малого калибра в бою» – тоже по  полосе, да вдобавок еще дюжина зарисовок поменьше. И все это стоило мне столько нервов, столько  трудового пота, сколько этот не отрывающий зада от стула Джеймисон не пролил за всю свою жизнь!

– Джеймисон предпочитает разъезжать на машинах, – заметил Кертис. – У него их больше, чем велосипедов в Гарлеме. Он хочет, чтобы ты сделал полосу к субботе.

– Что-что? – ужаснулся я.

– Да-да. Он собирался послать Джима Кроуфорда, но тот готовится выехать в Калифорнию на зимнюю ярмарку, так что придется делать тебе.

– И что это? – сердито спросил я.

– Животные в Центральном парке, – хохотнул Кертис.

Ярости моей не было предела. Животные! Только этого мне и не хватало! Придется напомнить Джеймисону, что я заслуживаю большего уважения! Сегодня четверг, значит, у меня осталось еще полтора дня, чтобы завершить полнополосный рисунок для газеты. А потом я, по-моему, заработал своим трудом в военном лагере право на небольшую передышку. В любом случае, я категорически против такой темы. Я решил заявить это Джеймисону. Я решил заявить ему твердо… К сожалению, большая часть того, что мы собирались твердо заявить Джеймисону, всегда оставалась непроизнесенной.

Необычный он человек – круглолицый, с тонкими губами и тихим голосом,  вкрадчивый и неторопливый в движениях, точно кошка. Я так и не мог понять, почему в его присутствии наша твердость исчезала. Говорил он очень мало. Мы тоже – хотя частенько заходили к нему, намереваясь высказать все напрямик.

Если честно, то «Манхэттен Иллюстрейтед Уикли» по тиражам и уровню оформления превосходил все другие издания в Америке, и нам, молодой братии, совсем не улыбалось вылететь оттуда. Джеймисон разбирался в искусстве, наверно, лучше любого другого художественного редактора в городе. Разумеется, это еще ни о чем не говорило, но, тем не менее, забывать об этом не стоило, и мы всегда об этом помнили.

Однако на этот раз я все же решил заявить Джеймисону, что рисунки ярдами не меряют и что я не мальчик на побегушках и не выкуренная сигара. Надо отстаивать свои права, надо так насесть на старину Джеймисона, чтобы вправить наконец ему мозги под шелковой шляпой. А если он попробует использовать свои кошачьи уловки, я выложу ему кое-какие конкретные факты, от которых у него уж точно зашевелятся еще оставшиеся под шелковой шляпой волосы.

Кипя от негодования, я в сопровождении Кертиса выскочил из вагона у мэрии и через пару минут уже входил в офис «Манхэттен Иллюстрейтед Ньюс».

Когда я шагал по длинному коридору, кто-то из наборщиков крикнул мне:

– Сэр, вас искал мистер Джеймисон.

Я бросил рисунки на свой стол и вытер лоб носовым платком.

– Сэр, вас искал мистер Джеймисон, – доложил веснушчатый паренек с пятном от краски на носу.

– Знаю, – ответил я и стал снимать перчатки.

– Сэр, вас искал мистер Джеймисон, – напомнил тощий рассыльный, тащивший кипу гранок на нижний этаж.

– Чтоб его черти забрали! – пробормотал я про себя и двинулся по темному коридору, ведущему во владения Джеймисона, повторяя в уме лаконичную, исполненную  сарказма  речь, которую сочинил за последние десять минут.

Когда я вошел в кабинет, Джеймисон  поднял глаза и дружески кивнул. Приготовленная речь вылетела у меня из головы.

– Мистер Хилтон, – произнес он, – нам нужна целая полоса о зоопарке до его переезда в «Бронкс-парк». В три часа дня в субботу рисунок должен быть у гравера. Как вам понравилось на маневрах?

– Жарковато было, – пробурчал я, злясь на себя за то, что никак не могу вспомнить свою краткую речь.

– Да, – учтиво согласился Джеймисон, – погода везде неважная. Вы принесли рисунки, мистер Хилтон?

– Да. Там было адское пекло, и я вкалывал, как негр на плантациях…

– Полагаю, вы переутомились. Вероятно, поэтому и решили отправиться на пару дней в Катскилл? Думаю, горный воздух восстановил ваши силы, но… Зачем же вы во вторник отправились на бал к Крэнстонам? Танцевать в такую изнурительную погоду – разве это  благоразумно? Всего доброго, мистер Хилтон! И не забудьте: рисунки должны быть у гравера к трем часам в субботу…

Я вышел из кабинета одурманенный и взбешенный. Кертис при виде меня ухмыльнулся, и я едва удержался, чтобы не врезать ему в ухо.

«Какого черта, – спрашивал я себя, заходя в лифт и опускаясь на первый этаж, – почему, как только этот старый котяра начинает мурлыкать, у меня язык прилипает к глотке? Нет, этого больше терпеть нельзя. Но как этот старый лис пронюхал, что я выбирался в горы? И, видите ли, решил, что я лодырь, только из-за того, что я не хотел свариться в том пекле. И откуда он узнал про танцы у Крэнстонов? Вот старый котяра!»

Пока я пересекал авеню и поворачивал к Сити-Холл-парку, мои уши переполнились гулом и смешанным рокотом машин и озабоченных прохожих.

Полотнище на флагштоке башни обвисло на солнцепеке, ветерок едва шевелил его алые полосы. Над головой простерлось безоблачное небо; глубокое, темно-голубое, оно трепетало и переливалось россыпью самоцветов в  ослепительных лучах солнца.

Голуби то зависали в небе, то описывали круги над крышей серого здания почтамта, то стремительно падали с голубой высоты, снуя вокруг фонтана на площади.

На ступенях мэрии бездельничал политикан с отталкивающим видом. Он усердно обрабатывал зубочисткой свою тяжелую нижнюю челюсть, подкручивал длинные черные усы и расплевывал табачный сок по мраморным ступеням и коротко подстриженному газону.

Мой блуждающий взгляд перескочил с этого человекообразного хищника  на спокойное, насмешливое лицо стоявшего на пьедестале Натана Хейла, а потом остановился на дежурившем в парке полицейском в серой униформе, чьей главной обязанностью было охранять свежую траву от маленьких детей.

Молодой человек с тонкими руками и синяками вокруг глаз дремал, лежа на скамье у фонтана. Полицейский, неторопливо приблизившись к нему, постучал короткой дубинкой по подошвам его ботинок.

Разомлевший от солнца молодой человек механически встал, огляделся и, передернувшись, побрел прочь.

Увидев, как он сел на ступеньки дома из белого мрамора, я подошел к нему и заговорил.

Он не поднял головы и даже не обратил внимания на протянутую монету.

– Вы больны, – сказал я. – Вам лучше бы обратиться в больницу.

– Куда? – рассеянно спросил он. – В больницу? Я уже ходил туда, они меня не приняли.

Он нагнулся и завязал обрывок шнурка, стягивавшего полуразвалившийся ботинок.

– Вы француз, – констатировал я.

– Да.

– У вас нет друзей? А вы не обращались к французскому консулу?

– К консулу? – ответил он. – Нет. Я к нему не обращался.

Я помолчал, потом сказал:

– Вы разговариваете как джентльмен.

Он встал, выпрямившись во весь рост,  и впервые взглянул мне в глаза.

– Кто вы? – без обиняков спросил я.

– Изгой, – равнодушно бросил он и, сунув руки в дырявые  карманы, заковылял прочь.

– Вот это да! – заметил местный полицейский, подойдя сзади и услышав мой вопрос и ответ бродяги. – Вы что, не знаете, кто этот босяк? А еще газетчик!

– А вы, Кьюсик, знаете? Так кто он? – напористо спросил я, следя, как жалкая, тощая фигура пересекает Бродвей, направляясь к реке.

– Без дураков? Вы в самом деле не знаете, мистер Хилтон? – подозрительно уточнил Кьюсик.

– В самом деле. Он мне раньше на глаза не попадался.

– Ну, – сказал проштрафившийся служака, – это же Вояка Чарли… Да вы помните – тот французский офицер, который продал секреты дойчевскому императору.

– И его должны были расстрелять? Да, помню. Это было четыре года назад… Он еще  бежал… Вы хотите сказать, что это он?

– Это всем известно, – хмыкнул Кьюсик. – Я-то думал, кто-кто, а ваша газетная братия узнала об этом в первую очередь.

– И как его зовут? – немного поразмыслив, спросил я.

– Вояка Чарли…

– Я имею в виду – как его звали на родине?

– Да не помню я, как этого лягушатника звали. С ним, вообще-то, французы говорить брезгуют. Только честят почем зря или даже бьют. Я думаю, он так и помрет потихоньку.

Подробности тех событий всплыли у меня в памяти. Двух офицеров французской кавалерии арестовали и обвинили в продаже немцам планов укреплений и других военных секретов. Накануне казни один из них, только богу известно кто, сбежал и добрался до Нью-Йорка. Другого в положенный срок расстреляли. Дело получило широкую огласку, так как оба молодых человека происходили из известных семейств. Случай был неприятный, и я постарался его поскорее забыть. Теперь мне вспомнились даже газетные отчеты о происшедшем, но имена тех отверженных выскочили из головы.

– Продал свою страну, – проговорил Кьюсик, краем глаза следя за группой ребятишек. – Этим лягушатникам, макаронникам и дойчам нельзя доверять. Настоящими белыми людьми, я считаю, можно назвать только янки.

Я перевел взгляд на благородное лицо Натана Хейла и кивнул.

– Среди нас нет трусов и подлецов, верно, мистер Хилтон?

Я припомнил Бенедикта Арнольда и уставился на свои ботинки.

– Ну, ладно, мистер Хилтон, пока, – сказал полицейский и отправился стращать пухлолицую девчушку, которая успела перелезть через ограждение и теперь уткнулась носом в ароматную траву.

– Берегись! Коп! – заверещали ее приятели, и стая малолетних оборвышей бросилась врассыпную.

Я отвернулся и, расстроенный, двинулся к Бродвею, где длинные желтые вагоны канатного трамвая ползали от центра к окраинам и обратно, а их звонки, смешиваясь с оглушительным рокотом грузовиков, отражались эхом от мраморных стен суда и гранитной громады почтамта. Здесь торопливо сновала туда-сюда масса озабоченных людей, в основном, стройных клерков с задумчивыми лицами и элегантных брокеров с холодным взглядом. Порой попадался политик с красной шеей под ручку с любимой секретаршей или юрисконсульт из мэрии с мрачным землистым лицом. Иногда толпу рассекал пожарный в строгой голубой униформе или полицейский в синем мундире и белых перчатках, который, держа в руке шлем, приглаживал коротко остриженные волосы. Встречались тут и женщины: продавщицы с завлекательными глазками, высокие блондинки, которые могли быть машинистками или кем-то еще, и великое множество пожилых дам. Чем занимались эти последние в деловой части города, ни один разумный человек не рискнул бы даже предположить, но они вместе со всеми торопливо стремились в ту или другую сторону, придавая всему этому потоку вид многоликого существа, спешащего к недостижимой цели.

Многих из проходивших мимо я знал. Вот коротышка Джослин из «Мейл энд Экспресс»;  а это Худ, у которого когда-то денег было больше, чем ему требовалось, и который сейчас, покинув Уолл-стрит, старается, чтобы у него их осталось меньше, чем надо; вон там полковник Тидмаус из 45-го пехотного полка Национальной гвардии штата Нью-Йорк, который, скорее всего, заходил в офис журнала «Арми энд Нэйви», а чуть поодаль Дик Хардингногих из проходящих мимо я знал. о к недостижимой цели.вая всему этому потоку  рискнул бы даже предположить, но они вместе со , который лучше всех пишет рассказы из жизни Нью-Йорка.  Правда, кое-кто поговаривает, что Дик популярен не по заслугам, но это, в основном, те, кто тоже пишет рассказы из нью-йоркской жизни и кому популярность явно не угрожает.

Я взглянул на статую Натана Хейла, потом на человеческую реку, омывавшую его пьедестал.

Quand même[2], – пробормотал я и двинулся по Бродвею, подавая сигнал водителю канатного трамвая, идущего к окраине города. 

 

 

Глава II

 

В парк я зашел со стороны Пятой авеню и 59-й улицы. Никогда не мог заставить себя пройти через ворота, охраняемые уродливой крохотной статуей Торвальдсена.

Послеполуденное солнце щедро заливало светом окна отеля «Новая Голландия», так что закрытые изнутри оранжевыми шторами стекла ярко блестели, а по крыльям бронзовых драконов, казалось, скользили языки пламени.

На серых верандах «Савоя», высокой ограде дворца Вандербильта и балконах стоящей напротив «Плазы» полыхало в солнечных лучах неисчислимое множество красочных цветов.

В этом всеобщем блеске лишь беломраморный фасад здания «Метрополитен Клаб» давал глазам облегчение и отдых, и, пересекая пыльную улицу, я смотрел только на него, пока наконец не очутился в парке, в тени деревьев.

Еще не дойдя до зверинца, я ощутил его запах. На следующей неделе он переедет в Бронкс, к чистым, смягчающим жару зарослям и лугам тамошнего парка, подальше от гнетущего воздуха большого города, подальше от адского грохота омнибусов на Пятой авеню.

Благородный олень следил за мной, пока я обходил его загон по асфальтированной дорожке.

– Ничего, старина, – сказал я ему. – Через неделю ты будешь гулять в Бронксе и пощипывать кленовые побеги для душевной отрады.

Миновав стайки провожавших меня взглядами ланей, гигантского лося и его американского сородича, я  подошел к клеткам крупных хищников.

Тигры, развалившись на солнцепеке, щурились и вылизывали лапы. Львы спали в тени или полулежали, широко и протяжно зевая. Изящная пантера металась из угла в угол, то и дело замирая и тоскливо разглядывая окружающий клетку  свободный, солнечный мир. Проходя мимо, я жалел упрятанное за решетку зверье и с болью в сердце встречал то равнодушный взгляд тигра, то коварные отталкивающие глаза дурно пахнущей гиены.

А дальше, на лужайке,  качали огромными головами слоны, неторопливые бизоны задумчиво мусолили жвачку, здесь же я видел презрительные морды верблюдов, озорных низкорослых зебр и множество других представителей семейств верблюдов и лам, очень похожих друг на друга, одинаково глупых, забавных, но ужасно неинтересных.

Я слышал, как где-то за старым арсеналом пронзительно клекочет орел, а может, белоголовый орлан, как размеренно («рчуг… рчуг!») дышит гиппопотам, как кричит сокол, как рычат и огрызаются волки.

«До чего же чудесное местечко! – раздраженно подумал я. – Особенно в жаркий день». И в голову полезли самые разные слова по поводу Джеймисона, но их я здесь приводить не стану. Потом все-таки закурил сигарету, открыл блокнот для набросков, подточил карандаш и выбрал дли почина семейку гиппопотамов.

Должно быть, они приняли меня за фотографа, потому что все как один продемонстрировали улыбки типа «добро пожаловать», и в моем блокноте запечатлелись только их широко разинутые пасти, за которыми едва виднелись в пугающей перспективе огромные бесформенные туши.

С крокодилами было проще, они, похоже, не шевелились с самого основания зоопарка. Зато с огромным бизоном пришлось повозиться: он упрямо поворачивался ко мне хвостом, флегматично поглядывая из-за крупа, как я это выдерживаю. Тогда я притворился, что забавляюсь выходками пары медвежат. Старый мрачный бизон попался в эту ловушку, и я, сделав несколько отличных набросков и закрыв блокнот, рассмеялся прямо ему в морду.

У обиталища орлиных стояла скамейка, и я пристроился на ней, чтобы зарисовать грифов и кондоров, которые неподвижно, как чучела, восседали на искусственных скалах. Расширяя набросок, я включил туда покрытую гравием площадку, ступеньки, ведущие к Пятой авеню, сонного полицейского перед входом в арсенал… И худенькую светлобровую девушку в поношенной черной одежде, молча стоявшую в тени под ивами.

Вскоре я сообразил, что в композиции рисунка именно девушка в черном, а не орлы, как следовало бы, занимает центральное место. Помимо моей воли получилось, что и застывшие в раздумье грифы, и деревья с дорожками, и едва намеченные группки разомлевших на солнце праздношатающихся – все стало только фоном для ее фигуры.

Она стояла совершенно неподвижно, с поникшим, белым, как стена, лицом, сложив перед собой тонкие бледные руки.

«Воплощение безнадежности, – подумал я. – Наверно, безработная». И тут вдруг уловил блеск кольца с искристым бриллиантом на узком третьем пальце ее левой руки.

«Нет, с таким камешком голод ей не грозит», – решил я, с любопытством вглядываясь в ее темные глаза и выразительный рот. Они были красивы, и глаза, и рот, – красивы, но тронуты болью.

Чуть погодя я встал и отправился назад, чтобы сделать пару рисунков львов и тигров. К обезьянам я не стал даже подходить: терпеть их не могу. Никогда не считал забавными эти несчастные недоразвитые создания, в карикатурном виде воплощающие все те непотребства, которые присущи человеческому роду.

«На сегодня хватит, – прикинул я. – Пойду домой и сделаю такую полосу, чтобы Джеймисону наконец-то понравилось». Так что я стянул блокнот эластичной лентой, спрятал карандаш и ластик в карман жилета и не спеша направился к прогулочной аллее, чтобы выкурить сигарету и полюбоваться вечерней зарей перед возвращением в мастерскую, где мне придется просидеть до полуночи, возясь с углем и цинковыми белилами.

За широкой лужайкой над вершинами деревьев смутно вырисовывались крыши городских зданий. Низко над горизонтом повисла медленно густеющая аметистовая мгла, превратившая колокольню и своды собора, плоские кровли и башни с высокими трубами, из которых лениво восходили тонкие струйки дыма, в островерхие берилловые утесы и пламенеющие минареты, плывущие в струящейся дымке. Окружающий мир медленно преображался. Все уродливое, ветхое, неприглядное исчезало, как шелуха, и далекий город высился в вечернем небе восхитительный, вызолоченный, величавый, очищенный от всего земного в жарком горниле заходящего солнца. 

Половина багрового диска уже скрылась за чертой окоема. Заросли пышных ив и развесистых берез ажурным узором темнели на фоне зари. Огненные лучи насквозь простреливали луговину, золотя поникшие листья и окрашивая пунцовой краской темные повлажневшие стволы окружавших меня деревьев.

Вдали по лугу за тесно сгрудившимся стадом, словно два серых пятна, медленно прошли пастух и сопровождавшая его собака.

Прямо передо мной на усыпанную гравием дорожку уселась белка. Вот она пробежалась и снова села – так близко, что я мог различить, как мерно пульсируют ее лоснящиеся бока.

Скрывшись где-то в траве, свою последнюю летнюю арию репетировало какое-то насекомое. В сплетении ветвей над моей головой слышались «Тап! Тап! Тат-тат-т-т-тат!» работящего дятла и колыбельная сонного дрозда.

Сумерки сгущались. Над травами и деревьями плыла доносившаяся из города музыка колоколов. С северного берега реки едва долетали густые гудки проходящих мимо пароходов. Дальний раскат орудийного выстрела возвестил о завершении очередного июньского дня.

На кончике моей сигареты то и дело вспыхивал красный огонек. Пастух и стадо растаяли в наступившей полутьме, и только слабое позвякиванье овечьих колокольчиков говорило мне о том, что они продолжают свое движение.

И вдруг меня охватило странное чувство узнавания, какое-то приглушенное ощущение того, что все это я уже видел. Я поднял голову и медленно обернулся.

Рядом со мною кто-то сидел. Мой разум пытался и не мог ничего вспомнить.

Что-то – Бог знает что! – тревожило меня, такое смутное и такое знакомое, такое ускользающее и такое будоражащее. И теперь, когда я без особого интереса взглянул на сидевшего рядом со мной, мне в душу, совершенно беспричинно, закралось дурное предчувствие, смешанное со страстным желанием во всем разобраться, и я глубоко вздохнул и вновь тревожно повернулся лицом к угасавшему закату.

Мне показалось, что мой вздох повторился, как эхо, но не обратил на это внимания. Потом я снова вздохнул и уронил погасшую сигарету на гравий к своим ногам. 

– Вы что-то сказали мне? – произнес кто-то тихим голосом так близко, что я вздрогнул и резко развернулся к говорившему.

– Нет, – помолчав, ответил я.

Это была женщина. Я не различал ее лица, но заметил на одном из пальцев ее сцепленных рук, бессильно лежавших на коленях, блеск огромного бриллианта. И тут же узнал ее. Не нужно было разглядывать поношенное черное платье и мертвенно-бледное лицо, светлым пятном выделявшееся в полумраке, чтобы понять: именно ее я нарисовал у себя в блокноте.

– Вы… Вы не против, если я поговорю с вами? – робко спросила она.

Меня тронула безнадежная тоска в ее голосе, и я ответил:

– Нет, конечно, нет. Могу я что-нибудь сделать для вас?

– Да, – сказала она, немного приободрившись. – Если только… Если захотите.

– Если это в моих силах, – весело проговорил я. –  И что это? Немного денег?

– Нет, совсем нет, – возразила она, вздрогнув и отодвинувшись.

Слегка удивленный, я извинился и вынул руку из кармана, где лежали  мелкие монеты.

– Я всего лишь… Я только хочу, чтобы вы взяли это, – она вынула из выреза платья и протянула мне тонкий пакет. – Здесь два письма…

Меня это изумило.

– Я?

– Да. Если вы не против…

– И что я должен с ними сделать? – недоверчиво уточнил я.

– Этого я не могу вам сказать. Я только знаю, что должна передать их вам. Так вы их возьмете?

– О да, я возьму их, – рассмеялся я. – Мне надо будет их прочесть? – добавил я и подумал: «Ловко придумано, чтобы выудить деньжат».

– Нет, – медленно произнесла она, – вам не надо их читать. Вам надо будет только передать их кое-кому.

– И кому же? Кому-нибудь?

– Нет, не кому-нибудь. Когда время придет, вы узнаете, кому их надо передать.

– Значит, мне придется хранить их, ожидая дальнейших указаний?

– Собственное сердце подскажет вам, – еле слышно вымолвила она.

Она продолжала держать пакет, и, чтобы ее успокоить, я взял его. Он был мокрый.

– Письма упали в море, – пояснила она. – Там была и фотография, отправленная вместе с ними, но от соленой воды она побелела. Вы не возражаете, если я попрошу вас еще кое о чем?

– Я? О нет, не возражаю.

– Тогда отдайте мне, пожалуйста, тот рисунок, где вы изобразили сегодня меня.

Я снова рассмеялся и спросил, как она об этом узнала.

– Я там похожа? – спросила она.

– Уверен, что очень похожи, – с чистой совестью ответил я. 

– Так вы мне его дадите?

Отказ вертелся у меня на кончике языка, но потом я прикинул, что сделанных мною рисунков и без этого вполне хватит на целую полосу, так что я отдал ей набросок, кивнул на прощанье и встал. Она тоже поднялась со скамьи, бриллиант на пальце ярко сверкнул во тьме.

– Вы уверены, что ни в чем не нуждаетесь? – с ноткой добродушного сарказма спросил я.

– Вот! – прошептала она. – Слушайте! Вы слышите колокольный звон в монастыре?

Я вгляделся в непроглядную тьму.

– Нет здесь никакого колокольного звона, – уточнил я. – И уж тем более здесь нет монастырских колоколов. Мы в Нью-Йорке, мадмуазель… – я приметил ее французский акцент. – Мы с вами сейчас находимся в стране протестантов-янки, и колокола здесь совсем не такие приятные, как во Франции.

Я повернулся к ней, чтобы любезно попрощаться… Она исчезла.

 

Глава III

 

– Вы когда-нибудь рисовали трупы? – поинтересовался Джеймисон, когда на следующее утро я пришел к нему в кабинет с рисунками зоопарка на целую полосу.

– Нет, – угрюмо ответил я. – И не собираюсь.

– Давайте посмотрим вашу полосу по Центральному парку, – как обычно, мягко произнес Джеймисон.

Я выложил рисунки. С точки зрения искусства, ценности они не представляли, но Джеймисону, как мне стало ясно, понравились.

– Вы сумеете завершить их в первой половине дня? – озабоченно спросил он.

– Пожалуй, да, – устало согласился я. – Что-нибудь еще, мистер Джеймисон?

– Труп, – сказал он. – Мне нужен рисунок к завтрашнему дню… Законченный.

– Какой труп? – резко бросил я. Только кроткий взгляд Джеймисона заставил меня сдержать свое негодование.

Мы уставились друг на друга в упор. Джеймисон, слегка приподняв брови, провел ладонью по лбу.

– Мне он нужен как можно скорее, – почти ласково проговорил он.

Про себя я подумал: «Вот проклятый котяра! Еще и мурлычет». И произнес вслух:

– Где он, этот труп?

– В морге… Вы разве не читали сегодня газеты? Нет? Ах, да, как вы справедливо заметили, вы так заняты, что вам некогда читать утренние газеты. Разумеется, молодым людям надо в первую очередь учиться трудолюбию… Теперь о том,  что вам надо сделать. Полиция Сан-Франциско объявила тревогу по случаю исчезновения мисс Тафт… Ну, вы знаете: дочери миллионера. Сегодня у нас в Нью-Йорке было доставлено в морг тело, которое идентифицировали как труп исчезнувшей леди. По бриллиантовому кольцу. Но теперь я уверен, что это неверно, и могу показать почему, мистер Хилтон.

Он взял ручку и на поле утреннего выпуска «Трибюн» изобразил кольцо.

– Из Сан-Франциско прислали описание ее кольца. Как видите, бриллиант находится в центре кольца, там, где скрещиваются хвосты двух золотых змеек… А вот кольцо с пальца женщины в морге.

Он быстро набросал другое кольцо, где бриллиант покоился в зубах двух золотых змеек.

– То есть кольца разные, – произнес он своим ровным, приятным голосом.

– Подобные кольца не такая уж редкость, – заметил я, припомнив, что вчера вечером в парке видел похожее кольцо на пальце у бледнолицей девушки. И тут же меня осенило: да ведь это, наверно, именно ее тело лежит сейчас в морге!

– И все-таки, – внимательно глядя на меня, спросил Джеймисон, – что вы об этом думаете?

– Ничего, – ответил я, хотя вся сцена ожила в моем воображении: грифы, застывшие на скалах, поношенное черное платье, мертвенно-бледное лицо – и кольцо, сверкающее на пальце тонкой руки!

– Ничего, – повторил я. – Когда мне отправляться, мистер Джеймисон? Вам нужен портрет? Или что-то другое?

– Портрет… Точный рисунок кольца… И… гм… И в центре будет общий вид морга в ночное время. Раз уж мы занялись этим, поможем людям ужаснуться.

– Но, – возразил я, – линия нашей газеты…

– Не беспокойтесь, мистер Хилтон, – промурлыкал Джеймисон. – Я в силах подправить линию нашей газеты.

– Я в этом не сомневаюсь, – сердито выпалил я.

– Да, в силах, – безмятежно улыбаясь, повторил он. – Видите ли, дело Тафт заинтересовало общество. И меня… Меня тоже.

Он сунул мне в руки утреннюю газету и ткнул в крупную «шапку». Я прочел: «Мисс Тафт мертва! Ее женихом был мистер Джеймисон, широко известный редактор».

– Как! – ужаснувшись, изумленно воскликнул я.

Но Джеймисон уже вышел из кабинета, и я слышал, как он со смехом беседует с посетителями в комнате для сотрудников.

Я бросил газету и выскочил прочь.

«Жаба! – возмущался я снова и снова. – Хладнокровная жаба! На всем готов заработать, даже на исчезновении невесты!  Нет, будь я проклят! Всегда знал, что он хладнокровный, бессердечный крохобор, но даже не думал… даже не представлял…»

У меня не хватило слов.

Плохо соображая, что делаю, я вынул из кармана «Геральд» и увидел колонку, озаглавленную: «Мисс Тафт нашлась! Опознана по кольцу. У ее жениха мистера Джеймисона огромное горе».

С меня было достаточно. Я выскочил на улицу, поспешил в Сити-Холл-парк и сел на скамейку. И пока там сидел, все больше и больше проникался отчаянной решимостью нарисовать лицо мертвой девушки так, чтобы у Джеймисона застыла в жилах его рыбья кровь. Я изображу мрачные тени морга в виде призрачных фигур и отвратительных лиц, и в каждом лице будет проглядывать какое-то сходство с Джеймисоном. О, я прошибу его холодное змеиное безразличие! Я столкну его со Смертью в таком ужасающем виде, что даже такой бесстрастный, гнусный, бесчеловечный тип, как он, содрогнется, словно от удара кинжала. Конечно, я потеряю место, но это уже не беспокоило меня, я все равно решил уволиться, не желая оставаться в коллективе рептилий в человеческом облике.

И пока я сидел в залитом солнцем парке и, сгорая от ярости, старался скомпоновать такой рисунок, который оставил бы неизгладимый след ужаса и страдания в мозгу моего начальника, мне вдруг вспомнилась бледнолицая девушка в черном платье, встреченная в Центральном парке. Неужели это ее бедное стройное тело лежит в заполненном мрачными тенями морге? Говорят, безысходные размышления оставляют печать на лице человека. Именно такое впечатление осталось у меня от ее вида, когда я разговаривал с нею и она отдала мне какие-то письма. Письма! Я совсем забыл о них, но теперь вынул их из кармана и посмотрел на адреса.

«Удивительно, – подумал я. – Они все еще влажные. И пахнут соленой водой».

Я снова взглянул на адрес, написанный ровным красивым почерком образованной женщины, получившей воспитание во французском монастыре. На обоих письмах был один и тот же адресат: «Капитан д’Иньоль. (Незнакомый доброжелатель)».

– Капитан д’Иньоль, – повторил я вслух. – Черт возьми, где-то я уже слышал это имя!.. О боже! Где этот проклятый… Где этот чудной?..

Кто-то сел рядом со мной на скамейку и положил мне на плечо тяжелую руку.

Это был француз.  «Вояка Чарли».

– Вы произнесли мое имя, – безучастно произнес он.

– Ваше имя?

– Капитан д’Иньоль, – повторил он. – Это мое имя.

Я узнал его, хотя он и надел темные очки, и в тот же самый момент меня осенило, что д’Иньоль – это тот самый предатель, которому удалось бежать. Да, теперь я все вспомнил!

– Я капитан д’Иньоль, – снова произнес он, и я заметил, что он держит меня за рукав пиджака.

Видимо, непроизвольно получилось так, что я брезгливо отодвинулся, и  парень отпустил мой пиджак и выпрямился.

– Я капитан д’Иньоль, – проговорил он в третий раз, – обвиненный в измене и приговоренный к смерти.

– И невиновный! – невольно сорвалось у меня с губ.

Что побудило меня произнести эти слова, я, наверно, никогда не пойму, но именно я, а не он, вдруг задрожал, охваченный необычным возбуждением, и именно я, а не он, импульсивно протянул ему руку.

Даже не дрогнув, он взял мою руку, почти неощутимо пожал ее и отпустил. Тогда я протянул ему оба письма и, видя, что он не смотрит ни на них, ни на меня, сунул их ему в руку. Только тогда он вздрогнул.

– Прочтите их, – сказал я, – они написаны вам.

– Письма! – потрясенно произнес он голосом, в котором не было ничего человеческого.

– Да. Они адресованы вам. Теперь я это понимаю…

– Письма!.. Письма, адресованные мне?

– Вы ничего не видите? – воскликнул я.

Он неуверенно поднял руку и снял темные очки. Точно в центре каждого глаза вместо зрачков я увидел крошечные белые пятнышки.

– Вы слепой! – запнувшись, выговорил я.

– Вот уже два года как я не могу читать, – сообщил он.

Он провел кончиком пальца по письмам.

– Они мокрые, – сказал я. – Надо… Вы не хотите, чтобы я прочел их?

Он надолго замолчал, вертя свою трость. Ослепительно сияло солнце. Я молча наблюдал за ним. Наконец он проговорил:

– Прочтите, месье.

Я взял письма и сломал печати.

В первом письме был влажный,  выцветший лист бумаги, на котором осталось всего  несколько строчек: «Мой дорогой, я знаю, что ты невиновен…» На этом текст заканчивался. Но в расплывшемся ниже пятне я сумел разобрать: «Париж должен знать… Франция должна знать, потому что наконец-то  я получила убедительные доказательства, и я отправляюсь в путь, чтобы найти тебя, мой солдат,  и передать их в твои любимые отважные руки. Там, в военном министерстве, уже все знают… у них есть копия признания предателя… но они не хотят публичной огласки… они не решаются противостоять удивлению и негодованию нации. Поэтому в понедельник я отплываю из Шербура на лайнере «Зеленого креста», чтобы привезти тебя обратно к себе домой, где ты сможешь встать перед всем миром без страха и упрека. Алина».

– Это… Это ужасно! – пробормотал я. – Господи, если ты существуешь, как ты можешь такое  допускать!

Но он снова схватил меня за локоть, требуя продолжить чтение, и в его голосе прозвучала угроза, заставившая меня вздрогнуть.

Перед обращенными на меня невидящими глазами я вынул из мокрого, покрытого пятнами конверта второе письмо. И, не успев толком понять, не успев осознать смысл увиденного, машинально прочел вслух расплывшиеся, едва различимые  слова: «”Восток” тонет… айсберг… посреди… океана… прощай, ты не виновен… люблю…»

– «Восток»! – воскликнул я. – Это же французский пароход, который бесследно исчез… Один из лайнеров «Зеленого креста»! Я совсем забыл… Я…

Грохот револьверного выстрела оглушил меня, больно ударив по барабанным перепонкам. В ушах у меня зазвенело, я невольно отшатнулся от грязной, одетой в рванье фигуры, которая сжалась, конвульсивно содрогнулась и рухнула на асфальт у моих ног.

Топот набежавшей толпы зевак, пыль и привкус пороха в знойном воздухе, пронзительные сигналы скорой помощи, с ревом несущейся по Мейл-стрит, – все это запечатлелось у меня в памяти, пока я стоял на коленях, беспомощно сжимая руки покойника.

– Вояка Чарли застрелился, правда, мистер Хилтон? – недоуменно проговорил проштрафившийся полицейский. – Да вы сами видели, сэр… Снес себе полголовы, верно, мистер Хилтон?

– Вояка Чарли… – передавали друг другу зеваки. – Лягушатник застрелился…

Эти слова продолжали отдаваться у меня в ушах еще долго после того, как скорая помощь умчалась прочь, а разросшаяся толпа стала мрачно расходиться по требованию пары полицейских, расчистивших пространство вокруг свернувшейся лужицы крови на асфальте.

Я требовался им в качестве свидетеля и вручил свою визитку одному из полицейских, который меня знал. Любопытствующие стали с восторгом разглядывать меня, я отвернулся и стал прокладывать себе дорогу среди испуганных продавщиц и дурно пахнувших попрошаек, пока не растворился в людском потоке, текущем по Бродвею.

И лавина понесла меня куда-то – на восток? на запад? – я не замечал этого, мне было все равно, я только пробивался сквозь людское скопище, безразличный ко всему, смертельно усталый от попыток разобраться в Господней справедливости и все-таки рвущийся постичь Его замыслы… Его законы… Его суды, которые «истина, все праведны».

 

Глава IV

 

– Они вожделеннее золота, да-да, и даже множества золота чистого, слаще меда и капель сота!

Я стремительно повернулся к тому, кто брел позади меня, произнося эти слова. Его запавшие глаза были тусклыми и бессмысленными, его бескровное лицо казалось бледной маской смерти на фоне кроваво-красного свитера – эмблемы «Солдат Христа».

Не знаю, зачем я остановился, подождав его, но, когда он проходил мимо, я сказал:

– Брат, я тоже размышляю о мудрости Господа и Его заветах.

Бледный фанатик бросил на меня взгляд, заколебался, но приостановился и двинулся рядом со мной.

Из-под козырька форменного кепи Армии Спасения его глаза сияли в полумраке удивительным светом.

– Поведай мне, – продолжал я, едва слыша свой голос сквозь грохот транспорта, «звяк-звяк» канатных вагончиков и шарканье ног по выбоинам тротуара, – поведай мне о Его заветах.

– И раб Твой охраняется ими, в соблюдении их великая награда. Кто усмотрит погрешности свои? От тайных моих очисти меня и от умышленных удержи раба Твоего, чтобы не возобладали мною. Тогда я буду непорочен и чист от великого развращения. Да будут слова уст моих и помышление сердца моего благоугодны перед Тобою, Господи, твердыня моя и Избавитель мой!

– Ты цитируешь мне Священное Писание, – сказал я. – Я и сам могу его прочитать, если захочу. Но это не помогает мне уяснить причины… Это не помогает мне понять…

– Что? – спросил он и что-то пробормотал себе под нос.

– Вот это, к примеру, – ответил я, указывая на калеку, рожденного слепым, глухим и уродливым… Жалкое, истерзанное болезнями существо на панели у церкви Святого Павла… Божья тварь с тоской в невидящем взгляде, которая кривляется, гримасничает и трясет жестянкой с мелкими монетами, как будто звон меди может остановить человеческую стаю, рвущуюся вперед  на запах золота.

Человек, бредущий рядом, повернулся и уставился мне в глаза долгим и серьезным взглядом.

И постепенно внутри меня зашевелилось смутное воспоминание… Что-то туманное  пробуждалось в памяти, что-то ушедшее, что-то давным-давно позабытое, что-то трудноразличимое, темное, слишком слабое, слишком хрупкое, слишком неопределенное… О да, какое-то древнее ощущение, которое когда-то было ведомо всем людям… Какая-то  странная неуверенность охватила меня, и я осознал, что бесполезно даже пытаться восстановить то безвозвратно утраченное чувство…

Потом голова человека в ярко-красном свитере склонилась, и он снова начал бормотать  себе под нос о Господе, любви и сострадании. Как видно, невыносимый зной большого города выжег его мозг, так что я  ушел прочь, оставив его болтать о тайнах, о которых никто, кроме таких, как он, не смел даже упомянуть.

Я шагал в пыли и зное, и горячее дыхание людей касалось моих щек, и горящие глаза смотрели мне в глаза. Глаза, глаза… Они встречались с моими глазами и проникали сквозь них, все дальше и дальше, туда, где среди миражей вечной надежды блистало чистое золото. Золото! Оно было в воздухе, где мягкий свет солнца золотил плывущие мысли, оно было под ногами, в пыли, которую солнце превращало в позолоту, оно сверкало в каждом оконном стекле, где длинные красные лучи высекали золотистые искры над судорожно охотящимися за золотом ордами Уолл-стрит.

Высоко-высоко, в бездонном небе, возвышались уходящие вверх здания, и дующий с залива бриз шевелил поникшие на солнце флаги, пока они не начинали развеваться над суетящимся роем внизу… Вдыхая отвагу и надежду, и мощь в тех, кто жаждал золота.

Солнце уже опустилось за Замок Уильяма, когда я апатично свернул в Бэттери-парк, где длинные прямые тени деревьев упали на газоны и асфальтированные дорожки.

Сквозь листву уже пробивался свет электрических фонарей, но залив еще мерцал, точно полированная медь, и топсели судов играли все более темными красками там, где красные солнечные лучи искоса падали на такелаж.

Старички, стуча по асфальту исцарапанными палочками, ковыляли вдоль волнолома, туда-сюда в наступающих сумерках сновали старушки, те старушки, которые ходят с корзиночками, открытыми для подаяния или набитыми всяким старьем – едой? одеждой? – я этого не знал, да и не собирался узнавать.

Над тихим заливом прокатился громовой раскат с бруствера Замка Уильяма и замер где-то вдали, последние лучи багрового солнца били со стороны моря, колыхаясь и угасая в угрюмых тонах послесвечения. И вот пришла ночь, сначала робко трогая небо и землю серыми пальцами, окутывая заросли мягкими бесчисленными очертаниями, расползаясь все шире и шире, потом становясь все гуще, пока наконец цвет и формы не исчезли на всей земле и мир не стал миром теней.

И я, сидя там, у сурового волнолома, чувствовал, как постепенно уходят горькие мысли и я начинаю смотреть на тихую ночь с ощущением того покоя, который приходит ко всем с окончанием дня.

Гибель рядом со мной несчастного калеки в парке оставила шоковый след, но сейчас нервное напряжение спало, и я задумался обо всем случившемся. И в первую очередь о письмах и странной женщине, которая мне их вручила. Непонятно, где она их нашла. Возможно, они были выброшены на берег морским течением после гибели злосчастного «Востока».

Кроме этих писем, от «Востока» не осталось больше ничего, хотя мы считали, что причиной его исчезновения стали пожар или айсберг. Ведь, когда он отплывал из Шербура,  никаких штормов не было.

А что можно сказать о девушке в черной одежде с мертвенно-бледным лицом, которая отдала мне письма, сказав, что мое собственное сердце подскажет, куда их девать?

Я ощупал карман, куда сунул их, скомканные и влажные. Они были там, и я решил передать их в полицию. Потом я подумал о Кьюсике и Сити-Холл-парке, и это напомнило мне о Джеймисоне и моем задании. Ох, я и забыл об этом! Я совсем забыл, что дал клятву расшевелить холодную, медленную кровь Джеймисона! Который старался заработать на самоубийстве или даже убийстве собственной невесты! Правда, он сказал, что к его радости  труп в морге не принадлежит мисс Тафт, потому что то кольцо не похоже на кольцо его невесты. Но что же он за человек! Рыскать и вынюхивать по моргам и кладбищам материал для полосы иллюстраций ради продажи лишних нескольких тысяч номеров! Никогда не думал, что он такой. И что особенно странно – обычно в нашем «Уикли» мы не публиковали такие иллюстрации. Это противоречило нашим правилам, это противоречило всей редакционной политике. Поступая так, он может потерять сотню подписчиков ради приобретения одного-единственного.

– Бесчувственный мерзавец! – пробормотал я себе под нос. – Ну, я тебя расшевелю!.. Я тебя…

Я выпрямился и уставился на фигуру, которая приближалась ко мне в неверном электрическом свете.

Это была женщина, которую я встретил в парке.

Она устремилась ко мне с протянутыми руками, ее бледное лицо отсвечивало в темноте, точно высеченное из мрамора.

– Я искала вас целый день… Целый день! – произнесла она уже знакомым мне тихим, взволнованным голосом. –  Я хочу забрать письма. Они у вас?

– Да, – ответил я, – они у меня. Возьмите их ради бога. Они уже наделали сегодня много зла!

Она взяла письма из моей руки. Я увидел кольцо, сделанное из двух змеек, оно блеснуло у нее на пальце. Я встал и приблизился к ней вплотную, глядя ей прямо в глаза.

– Кто вы? – спросил я.

– Я? Для вас мое имя ничего не значит, – ответила она.

– Да, вы правы, – согласился я. – Ваше имя мне безразлично. Но ваше кольцо…

– Что с моим кольцом? – пробормотала она.

– Ничего… Такое же кольцо есть у мертвой женщины, которая лежит в морге. А вы знаете, к чему привели ваши письма? Нет? Я прочитал их несчастному калеке, и он тут же вышиб себе мозги!

– Вы прочли их мужчине?

– Да. Он застрелился.

– Кто он был?

– Капитан д’Иньоль.

То ли плача, то ли смеясь, она схватила мою руку и покрыла ее поцелуями. Злой и удивленный, спасаясь от ее холодных губ, я вырвал руку и снова сел на скамейку.

– Не за что меня благодарить, – резко бросил я. –   Если бы я мог знать… Впрочем, неважно. Может быть, теперь бедняге гораздо лучше в других мирах вместе с его возлюбленной, которая утонула. Да, наверно, так. Он был слеп и болен… И сердце у него было разбито.

– Слеп? – тихо спросила она.

– Да. Вы знали его?

– Да, знала.

– А его возлюбленную? Алину?

– Алина… – еще тише повторила она. – Она мертва. Я пришла, чтобы поблагодарить вас от ее имени.

– За что? За его смерть?

– О да, именно за это.

– А где вы все-таки взяли эти письма? – напрямую спросил я.

Она не ответила, гладя пальцами мокрые конверты.

Прежде чем я повторил вопрос, она двинулась в тень деревьев, легко, бесшумно, и пока она шла, я все время видел, как блестел бриллиант у нее на  пальце.

Мрачно размышляя, я встал и отправился по Бэттери-парку к надземной дороге.

Поднявшись по лестнице, я купил билет и вышел на унылую платформу. Когда подошел поезд, я втиснулся туда вместе с толпой, все еще обдумывая свое возмездие, чувствуя и веря, что обязан покарать и заставить покаяться человека, наживающегося на смерти.

Наконец поезд остановился на Двадцать восьмой улице, и я поспешил вниз по лестнице и дальше к моргу.

Когда я зашел в морг, старик Скелтон, санитар, стоял у стола, тускло отсвечивавшего под слабым светом газовых рожков. Он услышал мои шаги и обернулся, чтобы посмотреть, кто пришел. Потом кивнул и сказал:

– Мистер Хилтон, вы только поглядите на этого жмурика… Я сейчас вернусь… Это та, кого все газеты считают мисс Тафт. Только они дали маху, потому что этот жмурик здесь уже две недели.

Я вынул блокнот для эскизов и карандаши.

– Которая, Скелтон? – спросил я, разыскивая ластик.

– Вот эта, мистер Хилтон, которая улыбается. Сэнди Хук ее уже снял. Как будто спит, правда?

– А что она там так крепко сжимает в руке? Ох ты, письмо… Ну-ка, Скелтон, сделай-ка посветлей. Я хочу разглядеть ее лицо.

Старикан повернул газовый рожок, пламя зашипело и вспыхнуло в сыром, зловонном воздухе. Мои глаза уперлись в покойную.

Застыв и едва дыша, я смотрел на кольцо, сделанное из двух изогнувшихся змеек, державших огромный бриллиант… Я видел мокрые письма, скомканные в тонкой руке… Я смотрел… Господи, помоги мне!.. Я смотрел на мертвое лицо девушки, с которой только что разговаривал в Бэттери-парке!

– Мертва не меньше месяца, – равнодушно сообщил Скелтон.

Чувствуя, что теряю сознание, я пронзительно закричал… и в ту же секунду кто-то сзади схватил меня за плечо и грубо встряхнул… Он тряс меня, пока я снова не открыл глаза и, жадно глотнув воздух, не закашлялся.

– Эх, молодой человек! – наклонившись надо мной, произнес парковый полицейский. – Если вы будете спать на скамейке, кто-нибудь оставит вас без часов.

Я огляделся, отчаянно протирая глаза.

Так значит, это был только сон… И никакая девушка с мокрыми письмами ко мне не подходила… И я не ходил в редакцию… Не существовало никакой мисс Тафт… Джеймисон не был бесчувственным негодяем… И ведь в самом деле! Он обращался с нами гораздо лучше, чем мы того заслуживали, он был добр и великодушен. А ужасающее самоубийство! Слава богу, это просто небылица… И морг, и Бэттери-парк ночью, где девушка с мертвенно-бледным лицом… Ф-фу!

Я нашел свой блокнот для эскизов, перелистал страницы с изображениями животных – гиппопотамов, буйволов, тигров… Ох ты! А рисунок, где на первом плане изображена женщина в черной одежде в окружении задумчивых стервятников и толпы народа в самый солнцепек? Он исчез.

Я проверил блокнот еще раз, порылся во всех карманах… Он исчез.

Наконец я встал и двинулся по узкой асфальтовой дорожке в густеющий полумрак.

Повернув на более широкую дорожку, я заметил группу людей – полицейского, державшего фонарь, нескольких садовников и сборище зевак, окруживших что-то… Какую-то темную массу на земле.

– Его нашли как раз в таком положении, – говорил один из садовников. – До приезда коронера лучше его не трогать.

Полицейский приподнял фонарь, его луч упал на два лица, на два тела, прислоненные к парковой скамейке. На пальце у девушки сверкал великолепный бриллиант, который держали в зубах две золотые змейки. Мужчина застрелился. Он сжимал в руках два мокрых письма. Волосы и одежда девушки насквозь промокли, по ее лицу было понятно, что она утонула.

– Послушайте, сэр, – взглянув на меня, заметил полицейский. – По вашему виду похоже, что вы знаете этих двоих…

– Никогда не видел их раньше, – выдохнул я и двинулся прочь, пораженный до глубины души.

В складках ее поношенной черной одежды я заметил краешек листа бумаги – набросок, который я потерял!



[1] Около 40 градусов жары по Цельсию. (Здесь и далее прим. переводчика).

[2] Вопреки всему (франц.).

Перевод с английского: Михаил Максаков.



Комментарии

  Алекс  ШВАРЦМАН   ПАДЕНИЯ ИКАРА


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман