Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22      



Олеся  ЧЕРТОВА

  ПАЦИЕНТ 

Соловьёва с шумом отворила дверь в купе. Здесь было пусто, значит, дорогу придётся коротать в одиночестве. Женщина вздохнула и вошла. За окном было уже темно, и дождь заунывно тарабанил в стекло. Соловьёва положила на диванчик сумку и стала с отвращением снимать промокший насквозь плащ. Вагон ещё толком не протопили, и в купе было холодно и сыро. Соловьёва сняла туфли и обула мягкие тёплые тапочки. Стало лучше. Дверь загрохотала, в купе заглянул проводник, он принёс постельное бельё и предложил чай.

– Да, пожалуйста, два стакана.

Проводник исчез за дверью, и в ту же минуту поезд заныл, вздрогнул и тронулся.

Анна Викторовна Соловьёва, ведущий специалист в области психиатрии одной из лучших клиник столицы, была очень расстроена из-за этой поездки. Она ехать не хотела, во-первых, потому, что случай с пациентом в клинике маленького городка не был для неё интересным с профессиональной точки зрения, а во-вторых, проблем хватало и дома, и на работе, чтобы вот так срываться и ехать непонятно куда. И потом, больного можно было привезти к ним в клинику и здесь уже разбираться. Анна Викторовна сама себе признаться не хотела, что и самолюбие её заедало, ведь не девочка на побегушках, в конце концов. Но тут был не тот случай, чтобы «в позу» становиться, Соловьёву попросили, очень сильно попросили. Есть такие люди, просьбы которых игнорировать невозможно. Себе дороже, так сказать. Вот и поехала.

Соловьёва забралась с ногами на полку и укуталась двумя одеялами. Чай оказывал своё благотворное действие, и она понемногу успокоилась. Потом достала из сумки папку с историей болезни некого Мишалова Артура Андреевича тридцати лет. Был он программистом, и говорили, что неплохим. Несчастье с ним произошло действительно большое – умерла любимая жена, причём не просто умерла, а покончила с собой. Парень тяжело это пережил, а месяца через четыре после похорон его мать стала замечать неладное и обратилась к врачам. Его упрятали в психушку. И здесь Артур объяснил врачам, что с ним произошло. С его слов в нём теперь живёт два человека: он и его жена – Элеонора. Он чувствует в себе её душу.

Соловьёва вздохнула – это была защитная реакция его мозга. Так ему было легче переносить горе. Сколько она ни перечитывала историю болезни Мишалова, другой вывод не напрашивался. Парня однозначно нужно было лечить, но раздувать из этого случая какую-то сенсацию было глупо.

Анна Викторовна поставила стакан на столик и закрыла глаза. Ах, как было бы хорошо сидеть сейчас дома, в мягком кресле и качать на руках трёхмесячную внучку Соню или почитать что-то ненавязчивое под любимым розовым торшером. Но поезд громыхал, как пустая консервная банка, ночь брала своё, и Анна Викторовна сама не заметила, как уснула...

 

Тощая высокая медсестра очень суетилась, и это раздражало. Соловьёва шла по серому коридору больницы.

– Вы в палату к нему пойдёте или можно в кабинет к главному, как вам...

– Давайте в кабинет, – Соловьёва оборвала этот бесконечный поток слов. – Это сюда? – Не дожидаясь ответа, она толкнула дверь и вошла.

Ночь в поезде давала о себе знать мешками под глазами, отзываясь на сырость, ныли суставы. Анна Викторовна с раздражением подумала, что пятьдесят семь далеко не походный возраст. Соловьёва села в кресло за стол и стала выкладывать бумаги, медсестра стояла тут же и по-собачьи заглядывала в глаза, как официант в ожидании чаевых. Это тоже раздражало Соловьёву.

– Ну, что вы тут стоите? – не глядя на медсестру, сказала она. – Ведите пациента. Я очень ограничена временем. Мне нужно на вечерний поезд попасть.

Медсестра затопталась на месте.

– Да, сейчас, конечно... – пробормотала она и убежала. Было слышно, как гулко стучат её каблуки по кафельному полу.

Соловьёва откинулась на спинку кресла. Нужно было успокоиться, на больных нельзя раздражаться, они же не виноваты, что больны. Анна Викторовна стала разминать свои замёрзшие пальцы. В кабинете было холодно. Очень хотелось сесть в горячую ванну с хвоей, Соловьёвой даже почудился запах хвойного экстракта.

Занятая своими мыслями, она даже не заметила, как он вошёл. Очень высокий, хорошо сложенный мужчина. Лицо его было бледным с резкими, выразительными чертами. Особенно поражали глаза – очень светлые, бледно-голубые, почти бесцветные. Выглядел он совершенно спокойным, поздоровался, сел в предложенное кресло, напротив. Он не был напуганным, затравленным, разве что очень уставшим. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, соединив кончики пальцев, как совершенно уверенный в себе человек, и ждал.

Анна Викторовна пошевелила бумаги на столе. Глядя на этого пациента, она отчего-то испытывала неловкость.

– Артур Андреевич, вы знаете, что я приехала по вашему вопросу, так как мне сказали, что вы очень хотели поговорить со мной, и у вас, как я понимаю, есть очень влиятельные друзья.

Артур пожал плечами.

– Я бы с радостью поехал к вам сам, но меня не выпускают. Даже, как вы сказали, влиятельные друзья не смогли помочь в этом. Поэтому простите меня за это неудобство. Мне сообщили, что вы очень хороший специалист, самый лучший. Я надеялся, что вы поможете мне.

– Я читала историю вашей болезни, – кивнула Соловьёва, – и считаю, что помочь вам возможно. Ваш случай не такой сложный, Артур Андреевич. Я всё знаю.

Он посмотрел на неё измученным взглядом.

– Поверьте, Анна Викторовна, вы ничего не знаете, – он вдруг поморщился и потёр рукой лоб. – Господи, вы на меня сейчас смотрите, как и все врачи, а я веду себя, как все больные. – Он усмехнулся. – Вы сидите и ждёте, что я начну вам рассказывать о зелёных зайцах, которые бреют меня по утрам... Простите.

Соловьёва молчала.

– Скажите, – тихо начал Артур. – Вы считаете, что я болен, так ведь?

– Послушайте, Артур, – как можно спокойнее начала Соловьёва.

Но он не стал её слушать.

– Перестаньте! – крикнул он и вскочил. – Как же мне надоел этот успокаивающий тон. Анна Викторовна, вы ночь тряслись в поезде, вы устали и расстроены. Вам хочется домой к семье, а вы вынуждены сидеть здесь и слушать мой бред. Давайте ускорим этот процесс, для нас обоих лучше будет, если вы будете говорить со мной, как с нормальным человеком. Я просто хочу понять, что меня ждёт с вашим диагнозом в дальнейшем. Скажите мне всё, как есть. Не бойтесь, я не стану вас кусать или душить.

Он сел в кресло и сжал голову руками.

– Насколько тяжело я болен?

– Артур Андреевич...

– Отвечайте на мой вопрос!

– Вы больны, ваша нервная система истощена. Но состояние вашей психики – это защитная реакция мозга на случившееся. Так вам сейчас легче. При разумном лечении, вы можете полностью восстановиться. Если вы хотите, я могу определить вас в нашу больницу и лично контролировать процесс лечения.

– А зачем меня лечить, – он медленно поднял на неё глаза. – А если мне так лучше. Мне всё равно, что меня считают ненормальным, но ведь я социально не опасен. Моё безумие живёт во мне и никому не мешает. Моё безумие никому не причиняет вреда...

Соловьёва растерялась.

– Оно причиняет боль вашим близким.

– А если я не могу жить с нормальным рассудком? Нормальным в вашем понимании? – он в упор посмотрел на врача. – Как,  по-вашему, Анна Викторовна, лучше жить безумным или умереть нормальным?

Соловьёва долго молчала. Она не привыкла к таким разговорам с пациентами. Обычно всё бывает проще.

– Я не знаю, – честно призналась она. – Как врач, я должна вас лечить. И потом, зачем такая крайность – умирать...

Артур опустил голову.

– Я тоже не знаю...

Соловьёва перевела дыхание.

– Послушайте меня, Артур Андреевич...

– Просто Артур.

– Хорошо. Артур, я скажу вам честно, вы не производите впечатление больного человека. То, что с вами происходит, – это срыв, нервный срыв. Но если мы не станем это лечить – неизвестно, чем всё закончится. Любая болезнь, если её не лечить усугубляется. Я здесь, чтобы помочь вам.

Артур закивал.

– Вот и хорошо, – мягко сказала Соловьёва. – Я хотела бы услышать вашу историю от вас, если вы, конечно, захотите рассказать её снова.

Артур горько улыбнулся.

– Я расскажу, конечно, возможно уже в тысячный раз. Если позволите, – коротко взглянув на Соловьёву, он достал пачку сигарет.

Она молча придвинула к нему пепельницу. Артур закурил, нервно сжимая сигарету в пальцах. Он вздохнул и повёл свой рассказ.

– Её звали Элеонора... Эля. Она была на три года моложе меня. Познакомились ещё совсем зелёными. Эля на первом курсе театрального училась. Когда встретились, она была как воробышек, худенькая, маленькая, пять дырок в каждом ухе, две в носу, вся в «фенечках», всегда с гитарой, песни писала. Надо мной ребята на курсе смеялись, говорили, я с такой неделю не проживу. Мы же технари, народ совсем другой, серьёзные очень. Но всё по-другому вышло, я к ней... словно прирос... – Артур раздавил окурок в пепельнице и улыбнулся. – Знаете, она была, как солнышко, рядом с ней себя чувствуешь счастливым. Чудная была, сентиментальная до жути, над мультиками ревела, котят и щенков с улицы всех в дом тащила. Грозу любила. Однажды на улицу под дождь в одной сорочке побежала, под летнюю грозу. Я бегал, ловил её в темноте. А на годовщину свадьбы весь дом ромашками усыпала... Мы с ней шесть лет прожили, как один день, я на неё и насмотреться не успел...

Артур вытащил из пачки ещё одну сигарету, руки его слегка дрожали.

– Артур, у вас не было детей, почему?

– Ну, вначале учились оба, не до детей было. Потом Эля карьерой была занята, поэтому о детях не думали, она же совсем молодая была... Так и не собрались.

Соловьёва полистала бумаги.

– Вы считаете, Эля погибла из-за не сложившейся карьеры?

Артур выпустил дым и теперь смотрел, как его вытягивает сквозняком.

– Её карьеру нельзя назвать неудачной. Скорее Эля не выдержала первого испытания, – он пожал плечами. – А может, я чего-то не понимаю. В институте она была лучшей. Все с ней носились: Элечка Милявская, вторая Раневская! Такой талант! Со второго курса в профессиональном театре играла. Вот она и возомнила, что равных ей нет. Институт окончила, с кем-то поссорилась. Из одного театра выперли, в другой не взяли. У неё депрессия началась. Я помочь ничем не мог, ну жалел, а что ей от этого? – Артур встал резко и подошёл к окну.

– Можете дальше не говорить, – Соловьёва невольно отвернулась, чтобы не видеть его боль.

– Отчего же, – хрипло произнёс он. – Может, это вам что-то даст. Короче, она извела и себя и меня. Никого не хотела видеть, ни с кем говорить, меня и то переносила с трудом. В общем, однажды утром я проснулся, а она спит у меня на плече. В то время её мучила бессонница, и такой спокойный сон был редкостью. Я лежал и боялся пошевелиться, чтобы её не разбудить, а она... она уже была мертва. Потом я узнал, что вечером она выпила две упаковки снотворного. – Артур замолчал, потом добавил через паузу. – Я спал, а она умирала у меня на руках.

Он замолчал. Стало очень тихо, было слышно, как где-то на улице по жестяному желобу стекает вода, играла музыка, долетая сквозь толстые стены набором слабых, неразборчивых звуков.

– Можно открыть окно? – вдруг громко произнёс Артур. – А то я накурил здесь...

– Конечно. – Соловьёва встала, подошла к маленькому холодильнику и взяла в нём бутылку с водой. Не найдя стакана, отпила прямо из горлышка.

Артур всё ещё стоял спиной к ней.

– Вы устали? – Соловьёвой очень хотелось сейчас увидеть его лицо. – Если хотите, можем продолжить завтра.

– Нет, – Артур покачал головой и обернулся. – Если вы ещё в состоянии слушать. Зачем вам задерживаться здесь на лишний день, вас ведь ждут. Если можно, давайте закончим сегодня.

Соловьёва кивнула и села, Артур остался стоять.

– Дальше всё, как в тумане. Первые три месяца после похорон я ничего не помню. Но, как только я пришёл в себя, мне стало невыносимо находиться под опекой мамы. Она меня просто изводила сочувствием. Я уехал домой, в нашу с Элей квартиру. Я думал, будет больно, но все чувства как-то притупились, и мне, наоборот, стало лучше. В нашей квартире всё было пропитано нею: платья хранили её запах, книги – прикосновения её пальцев, разные мелочи напоминали о ней, и даже воздух пах Элей. И я, погрузившись во всё это, стал как-то по-нездоровому спокоен. Я не выходил из дома, мне казалось, что если я выйду, то утрачу Элино присутствие. Но потом я нашёл её предсмертную записку. Ничего нового я не узнал, она прощалась со мной, говорила, что любит. – Артур замолчал, слышно было, что он сдерживает слёзы. – Я не помню, сколько я прорыдал над ней. Кажется, было утро, когда я пришёл в себя и вышел на улицу. Я сам не знал, куда и зачем иду. Мне казалось, что весь мир преобразился, я видел его иначе, как-то острее воспринимал. Я радовался солнцу, цветам, людям. Я купил мороженое и съел его, хотя не терплю его с детства. Я решил, что сошёл с ума. Но потом стало ещё интереснее, я чувствовал, как меняется мой образ мышления, я делал поступки, не свойственные мне, так скорее поступила бы Эля. Я не стану всего пересказывать, приведу один пример: однажды я замер оттого, что, одевая свитер, сделал жест, словно вытащил из-под ворота длинные волосы.

– У Эли были длинные волосы?

– Я вам её не показал? – спохватился Артур. – Простите. Сейчас...

Он полез в карман и достал оттуда фотографию. С фото смотрела светловолосая девочка, с длинными густыми волосами и выразительными карими глазами. Взгляд её почти черных глаз был умиротворённым и загадочным.

– Очень красивая, – непонятно зачем сказала Анна Викторовна.

Артур улыбнулся.

– Да, очень. Так вот, потом я неожиданно стал писать стихи. И в этих стихах я к себе обращался. И ещё играть на гитаре, – Артур нервно ходил по кабинету. – Я никогда не играл раньше. У меня нет ни слуха, ни голоса.

Соловьёва внимательно следила за пациентом.

– И как вы это можете объяснить, Артур?

– Анна Викторовна, я не знаю, как это назвать – феномен или воля божья, но я почувствовал, что она во мне.

Соловьёва поморщилась.

– То есть вы хотите сказать, что теперь вы не один человек, а два?

Артур сразу же разозлился.

– Не задавайте мне этого дурацкого вопроса! – вспылил он. – Я хочу сказать то, что сказал.

– Не злитесь, Артур. Я спрашиваю потому, что хочу вам помочь.

Он подался вперёд, его глаза припухшие от слёз впились в лицо психиатра.

– Вы думаете это болезнь?

Анна Викторовна встала и прошлась по кабинету, собираясь с мыслями, потом остановилась напротив Артура.

– Артур, поймите меня верно. Выслушав вас, я остаюсь при своём мнении. Неважно, как мы это назовём – болезнь или защитная реакция организма, неважно. То, что с вами происходит, – нормально. Нормально для всякого человека, пережившего такое горе. А насчёт ваших способностей – это сложно объяснить, но возможности человеческого мозга не ограниченны, кто знает, что могут с нами сделать и большая любовь, и большое горе... Пока об этом думать не нужно, нужно лечить нервы, помочь организму...

Жаждущие чуда глаза Артура погасли, он отвернулся.

– Всё ясно, – упавшим голосом, произнёс он. – Вы считаете эту историю бредом, как и другие. Впрочем, я не удивлён. Я сам бы подобную историю посчитал бы сказкой.

Он отошёл к окну и снова закурил.

– Хорошо, я скажу вам последнее, – голос его дрожал. – Я никому этого не говорил. Где-то на втором месяце моего пребывания здесь я стоял утром у зеркала. Я плевать хотел на то, в чём меня здесь убеждали, я знал, что она со мной, во мне. И мне было горько, что я не могу её увидеть, хотя бы мельком. И вот тогда я увидел её глаза.

– Где? – профессиональным тоном спросила Соловьёва. Она уже понимала, что парень не скоро отсюда выйдет.

– Здесь! – крикнул Артур, указывая на свои глаза. – Она смотрела на меня изнутри, из меня. И не говорите, что это была галлюцинация, я всё равно не поверю. Я знаю. И это повторяется, иногда, – он заметался по кабинету. – Если бы я только мог, если бы она захотела сейчас... Эля, Эличка, – стонал он. – Помоги мне, девочка моя... Эля...

Он не то ревел, не то стонал, слёзы лились из его глаз. У Соловьёвой волосы зашевелились на голове. Это было дикое, ненормальное зрелище – огромный мужчина метался по кабинету, стонал, касался руками своего лица, плеч и вдруг замер, к чему-то прислушиваясь. Соловьёва потихоньку двинулась к двери.

– Стойте, – прохрипел Артур, не меняя позы, – не бойтесь...

И в ту же минуту он бросился к ней и, обхватив ее голову, притянул к себе. Его глаза оказались совсем близко, светло-голубые, в сплошь в красных жилках, но не успела Соловьёва попытаться вырваться, как похолодела от увиденного. Анна Викторовна отчётливо видела, как светлая радужка его глаз менялась на тёмно-коричневую и белок стал чистым с голубизной. Соловьёва закричала и, оттолкнувшись от Артура, забилась в угол кабинета. Но то, что она увидела, навсегда осталось в её памяти – изломанная, напряжённая фигура крупного мужчины со спокойным взглядом женских карих глаз...

 

Через две недели Артур вышел из больницы. За эти дни он несколько раз встречался с Соловьёвой, но она избегала говорить с ним о том, что произошло. Она просто научила его, как нужно говорить, чтобы выйти из больницы.

Вернувшись домой, Анна Викторовна дала подробный отчёт о заболевании Мишалова Артура Андреевича и о проведённом лечении и, несмотря на возмущение коллег, ушла на пенсию.

Спустя год она получила письмо от Артура. Он писал, что с ним всё хорошо, он работает на прежней работе, хорошо зарабатывает. О своих прошлых проблемах он не упоминал. Только в конце как постскриптум написал: «Огромное вам спасибо. Теперь мы счастливы».

Об этой истории Анна Викторовна никогда никому не рассказывала. Она всегда боялась сама помешаться среди больных, а в чудеса она не верит и сейчас. Только её внучка Соня часто рассказывает в детском саду бабушкину сказку о прекрасном принце, который так любил свою принцессу, что и когда она умерла, он носил её в своём сердце. Но в этой сказке хороший конец. Принцесса оживает, и они живут вместе с принцем долго и счастливо. А главное – живут вечно...




Комментарии

  Дмитрий  ЧИСТЯКОВ   ЧЕРЕЗ МЕСЯЦ – РАССТРЕЛ


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман