Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22    23    24    25    26      



Элизабета  ЛЕВИН

  УВЕРТЮРА К ОПЕРЕ ПРКФВ «ЕСТЬ ДРУГИЕ ПЛАНЕТЫ» 
 Фрагменты из второй главы книги. Первая глава напечатана в журнале «Млечный Путь». 2017, выпуск 22, №3, с. 202 – 232 

В возрасте девяти лет, после первого визита в Москву и посещения Большого театра Прокофьев избрал свой жизненный путь оперного композитора. Свою первую оперу под названием «Великан» он написал весной 1900 года. В то время юному композитору казалось, что обязательными элементами оперы должны быть марш, вальс и увертюра. Как отмечал биограф Прокофьева В. Серов, в ту пору мальчик еще не знал, что увертюры обычно пишутся последними, после того, как в либретто завершены основные сюжетные линии всех героев, а в музыке записаны основные темы (лейтмотивы) каждого из них.

До начала занятий с профессиональными композиторами, такими как Сергей Танеев и Рейнгольд Глиэр, представления Сережи об опере ограничивались его знакомством с «Фаустом» Гуно. Его познания в гармонии, голосоведении и оркестровке были сумбурными, и мальчику казалось естественным, чтобы слушатели в зале воспринимали оперу в той же последовательности, в какой она создавалась композиторами. Ему, как и многим уроженцам часа Феникса, хотелось, чтобы вначале сочинялась увертюра, а уже из нее развивались бы и ответвлялись остальные музыкальные темы.

При написании этой главы о циклах и закономерностях в жизни Прокофьева я столкнулась с подобной дилеммой: в какой последовательности должен работать автор над книгой, и в какой последовательности она лучше воспринимается читателями? Все, кто когда-либо занимались музыкой, сталкивались с подобными трудностями. Если начинающего музыканта сразу знакомить с гаммами и сольфеджио, вряд ли у него сохранится любовь к музыке. Если же сразу перейти к сложным мелодиям, у него может пострадать исполнительская техника. Поиск золотой середины между восприятием целого и уточнением деталей – это одна из основных проблем при усвоении нового материала.

Работая над темпорологическим (темпорология – это наука о времени) представлением биографии Прокофьева, я провела несколько лет, детально изучая объемные биографии и Дневники композитора. Часами я вслушивалась в его музыку и выделяла в ней темы различных возрастных и планетарных периодов. Поначалу предполагалось отдельно изложить азы циклических процессов, т. е. написать хрестоматию «темпорологических гамм и этюдов», а затем проследить последовательность вплетений отдельных тем в сложных циклах в жизни композитора. По мере работы над книгой все чаще возрастало желание сначала ознакомить читателя с увлекательнейшей биографией Прокофьева, и лишь потом постепенно иллюстрировать ее выявлением законов времени. В итоге родился средний путь, отчасти продиктованный самим Прокофьевым и его первой учительницей музыки – его матерью, Марией Григорьевной Прокофьевой.

Еще до рождения, находясь в материнской утробе, будущий композитор часами слушал классическую музыку в любительском исполнении матери. Играла она не слишком технично, но зато обладала утонченным художественным вкусом. Удачным выбором исполняемых ею произведений она прививала еще не родившемуся ребенку любовь к серьезной музыке. Когда впоследствии сын проявил желание учиться игре на фортепиано, мать делала ударение не на постановке рук и не на технических упражнениях, а на пробуждении в нем интереса к чтению с листа. Вместо строгих требований к изучению этюдов, мать поощряла сына самостоятельно выбирать и разучивать полюбившиеся ему музыкальные темы. В отличие от многих преподавателей музыки, успешно отбивших охоту учеников заниматься этим сложным предметом, мать Прокофьева сумела поддержать его в его выборе любимого занятия.

Глядя на этот успешный опыт обучения, мне захотелось и в книге о Прокофьеве пойти подобным путем. Возможно, технические детали будут порой оставаться за кадром, но уже сразу, в увертюре к Опере ПРКФВ хотелось бы, чтобы читатель расслышал музыку небесных сфер и познакомился с лейтмотивами основных героев космических драм – с картиной звездного неба и с согласованным движением планет по своим орбитам. 

Картина освещенности звездного неба меняется ежедневно, и за всю историю человечества не было двух дней, для которых она бы в точности повторялась. Сезонная ритмичность, месячные и суточные периоды придают каждому дню уникальный оттенок. Известный биофизик С. Э. Шноль обнаружил, что даже результаты любых физических экспериментов меняются в зависимости от изменений картины звездного неба. Он говорил: «Мы видим портреты времени. И пока не знаем, что с этим делать. И я не знаю. У меня нет знаний, я вижу, читать не умею».

Портреты времени… Задача научиться «читать с листа» карту звездного неба в ее взаимосвязи с «духом времени» издавна возбуждала интерес многих ученых. О существовании своеобразного звездного кода Вселенной и возможностях его расшифровки писал Френсис Бэкон. Носителем информации в такой астрофизике могли, по его мнению, служить колебания освещенности, вызванные сменой взаимного расположения планет, отражающих свет Солнца и далеких звезд. Если бы существовал сверхмощный компьютер, хранящий картины ночного небосклона, запечатленные на протяжении миллионов лет, он мог бы сравнивать промежутки между историческими событиями на Земле посредством сравнения углов (т. е. «аспектов») между различными светилами. Если бы удалось выявить циклические ритмы в появлении некоторых аспектов, мы бы смогли распознать закономерности такого кода жизни.

Идея того, что наш мир представляет собой сложный организм, где все – от движения планет до поступков человека – сплетено единой паутиной жизни, появлялась как у поэтов (например, у Велимира Хлебникова), так и у физиков (например, у Фритьофа Капра). Футуролог и фантаст Станислав Лем в Гласе Господа писал о возможности расшифровки подобных посланий Вселенной: «Если спросить естествоиспытателя, с чем ассоциируется у него понятие циклического процесса, он, скорее всего, ответит: с жизнью. Мысль о том, что нам прислали описание чего-то живого, и мы сможем это реконструировать, ошеломляла и захватывала воображение».

Чтение Дневников Прокофьева, в которых просматриваются циклические процессы, совпадающие с планетарными циклами и с их традиционными лейтмотивами, наводит на мысль о возможности реконструкции его жизни в свете набора показаний универсальных космических часов. Поначалу эта мысль казалась невероятной. Написать книгу о жизни одного человека так, чтобы по ней можно было познавать звездный язык? Учитывая, что даже самые простые объекты содержат потенциально бесконечное количество информации, рассмотрение жизни такой многогранной личности, как Прокофьев, выглядит непосильной задачей. И все же не зря британский композитор и музыковед Джерард Макберни уверял, что «как композитор Прокофьев чувствовал время». Музыка Прокофьева в сочетании с его Автобиографией и уникальными Дневниками позволяет глубже раскрывать не только видимую сущность явлений, но и их логику и динамику становления. Эйзенштейн не переставал поражаться тому, как:

«В самой природе явлений Прокофьев умеет ухватить ту структурную тайну, которая эмоционально выражает, прежде всего, именно широкий смысл явления <…> Я говорю не о музыкальной технике Прокофьева. Я вычитываю стальной скок дроби согласных, выстукивающих ясность мысли там, где у многих других смутные переливы нюансов стихии гласных».

Первая часть Оперы ПРКФВ служила экспозицией. Взаимное положение Плутона-Нептуна определяло историческую эпоху и фазу года Феникса, вызвавшую к жизни гения такого масштаба, как Прокофьев. В этой главе (увертюре) рассматриваются начальные условия окружения, на фоне которых начинала вырисовываться и формироваться линия личной жизни Прокофьева, ее лейтмотивы и динамика их развития. В Часах Феникса я писала, что «изучение динамики года Феникса уподобляется изучению небесной полифонии». Если до сих пор астрология фокусировалась, говоря словами Пифагора, на изучении «небесных мелодий», связанных с движением отдельных планет, то в наши дни возникает потребность в усовершенствованном подходе темпорологии, рассматривающей музыку «небесных аккордов», т. е. многоголосного согласованного хора нескольких планет.

В экспозиции внимание фокусировалось на одном таком небесном «аккорде» – на 493-летнем цикле Нептуна – Плутона, значительно превышающем продолжительность жизни нынешних поколений людей. Такие циклы могут служить референтными часами для рассмотрения эволюции культуры человечества в целом, но они не подходят на роль часов для измерения жизни одного человека. В самом начале профессионального пути Прокофьев написал романс на стихи Бальмонта «Прерывистый шелест», известный по своей первой строчке «Есть другие планеты»:

 

Есть другие планеты, где ветры певучие тише,

Где небо бледнее, травы тоньше и выше,

Где прерывисто льются

Переменные светы

 

Этот романс датируется приблизительно 1910 ­1911 годами. В тот период в карте двадцатилетнего композитора доминировали, вдобавок к чертам Нептуна и Плутона, черты третьей отдаленной планеты – Урана. Ее «прерывистые» звуки ураганом врывались в жизнь Прокофьева, оповещая о необходимости приспосабливаться к резким переменам.

 

Лейтмотив Урана

 

Я никогда не хотел что-либо делать только

потому, что этого требуют правила.

                   Сергей Прокофьев

 

Американская астролог Изабель Хикки так писала об особенностях характера поколения, рожденного в 1885 1891 годах:

«Созиданию всегда предшествует разрушение. Возникновение новых форм в искусстве. Хаотическая музыка, ужасные цвета, психоделические формы искусства приходят для того, чтобы сломать выкристаллизовавшиеся формы, но не для того, чтобы оставаться. По завершении своей миссии, они исчезнут. Рожденные с Ураном в Весах (1885 1891), будут более раскрепощенными, чем прежние поколения, и принесут новые формы гармонии и красоты».                      

В недавних исследованиях все чаще сообщается о колебаниях в рождаемости творческих личностей в зависимости от года или месяца рождения. Говоря словами культуролога В. М. Петрова, данные свидетельствуют о различиях «шансов человека “войти в историю” (данного вида искусства) в зависимости от времени его рождения». Подобную мысль, хотя и иными словами, ранее высказывал известный израильский поэт Хаим Нахман Бялик. В 1927 году в статье «О нашей поэзии и о группе поэтов» он писал:

«Однажды я высказал это намеками, но кто знает, может быть, те же самые причины, управляющие миром созвездий, доминируют также в мире духовном».

Те особенности эпохи, которые поэты воспринимали своим внутренним чутьем, а статистики подмечают в колебаниях рождаемости творческих личностей, астрологи и темпорологи могут описать на языке планет и знаков Зодиака. В прошлой главе мы уже видели, как декада рождения Прокофьева привела его к появлению на свет в час Феникса, в тот особый и редкий период с 1885 по 1900 год, когда мир проходил стадию глубинных метаморфоз. Естественно, что одного факта принадлежности к поколению часа Феникса было бы мало, чтобы охарактеризовать яркий и необычный феномен гения Прокофьева.

Дополнительный долгий цикл, сыгравший значительную роль в жизни Прокофьева, был связан с планетой революционных перемен, новаторства и оригинального подхода, Ураном. Ключевыми гармоничными качествами, которые символизируют проявление в жизни людей свойств, ассоциируемых с Ураном, являются:

оригинальность, новаторство, революционность идей, свобода, индивидуализм, реформы, независимость характера, нестандартность мышления.

Ключевыми напряженными качествами, связанными с Ураном, считаются:

анархизм, сарказм, бунтарство, импульсивность, резкость, эксцентричность.

Прокофьев родился как раз в том поколении 1885 1891 годов, которому суждено было наиболее явно проявить мятежный дух и пройти через экспериментирование с хаотическими звуками и кричащими цветами. О нем писали:

 «Сергей Прокофьев вошел в музыку как enfant terrible, дерзко нашумел, набуянил, смахнул карточные домики унылых академиков-традиционалистов и очаровал слух поколений новыми небывалыми звучаниями». Говоря о творчестве композиторов того периода в целом, Нестьев отмечал, что в нем назревал кризис. Поколению маститых композиторов угрожала перспектива застоя, и молодое поколение «не без оснований бунтовало против мертвящей рутины». На смену высшим утонченностям уходящего года Феникса приходило «искусство первозданно-варварское, эстетизирующее древний народный примитив, неотесанно грубые образы скифства и языческих ритуалов». Стремление взорвать устоявшиеся в искусстве каноны пронизывало как поэзию, так и музыку. Асафьев в своих мемуарах сравнивал музыку Прокофьева с поэзией Хлебникова и добавлял: «“Сарказмы” Прокофьева, в сравнении со стихами раннего Маяковского, дразнили больнее, еще хлеще, а жуть от них страшнее и властнее вливалась в сознание».

Вряд ли можно считать случайностью, что первые отзывы о начинающем композиторе Прокофьеве носили типично «урановский» характер. В юности Прокофьев всячески старался освободиться от чувствительности и изнеженности в музыке. Как отмечает Морозов, его влекла «динамика, сила, логика, ясность, точность; влекли ритмы. Он становился все самостоятельнее во взглядах, все деспотичнее. Требовал повиновения своим вкусам от тех, кто его не понимает». К 1908 году Прокофьев настолько отдалился от классических канонов, что отказывался показывать свои сочинения большинству преподавателей, отрицательно относившихся к «резким новаторским крайностям», к «эпатирующим эксцентризмам» и дразнящим бравадам молодого композитора. В 1911 году Мясковский, говоря об опере «Маддалена», писал, что его «поражает вулканичность его [Прокофьева] темперамента». В 1916 году, говоря о «Саркзазмах», критик Каратыгин писал: «дьяволы прокофьевской необузданной фантазии предаются оргиастической пляске на могилах всяческих “основ” музыкально-прекрасного».

Газеты Санкт-Петербурга относили Прокофьева «к крайнему направлению модернистов», полагая, что «он заходит в своей смелости и оригинальности гораздо дальше современных французов». В 1912 году, после премьеры Первого фортепьянного концерта, с легкой руки музыкального критика Сабанеева за Прокофьевым прочно укрепилось «спортивное» прозвище музыканта «футбольного поколения». В те дни это имя метко отражало моторность и новизну музыки и манеры поведения Прокофьева.

Прокофьев родился в день, когда Уран находился в Весах, противостоял Солнцу (Уран 180º Солнце) и был в соединении с Луной (Уран Солнце). Такое расположение говорило о том, что черты, связанные с Солнцем и Луной, в его сознании неразрывно сплетались в едином аккорде с чертами Урана планеты революционных начинаний и перемен. Солнце в астрологии связано, с одной стороны, с формирующимся эго человека, а с другой стороны, с ролью отца в этом процессе. Луна символизирует, с одной стороны, чувства человека, а с другой стороны, роль матери в их формировании. Тесная взаимосвязь Солнца и Луны с Ураном предполагает наличие яркой индивидуальности как у самого человека, так и у обоих его родителей. Действительно, о самом Прокофьеве Мясковский уже в 1912 году писал, что тот обладает «одним качеством, никем не оспариваемым могучей индивидуальностью». С другой стороны, по словам самого Прокофьева, стремление к прогрессу в сочетании с чертами особенности и оригинальности были присущи обоим его родителям и лелеялись ими в будущем композиторе с младенчества. Прокофьев гордился тем, что «такие понятия, как “просвещение, прогресс, наука, культура, почитались у родителей выше всего и воспринимались как Просвещение, Прогресс, Наука, Культура – с заглавной буквы». Свойства, приписываемые Урану, сближали между собой родителей Прокофьева, и именно этими свойствами оба родителя отличались в его глазах от других родных: «в ее семье мать была самой интеллектуальной; то же в своей семье был отец». Эти же свойства роднили их в отношении к сыну, и «оба родителя обращали большое внимание на общее образование ребенка».

Прежде чем рассмотреть динамику проявления урановских черт в жизни композитора, остановимся на том, как Уран подчеркивал противостояние Луны и Солнца в карте рождения Прокофьева, и как проявлялся этот аккорд в отношениях между родителями.

 

Родители Прокофьева, как два полюса его мировосприятия

 

Согласно Хикки, противостояние Луны и Солнца (полнолуние) в момент рождения зачастую сопровождается тем, что родители такого человека олицетворяют два полюса его существования. Не всегда таким полюсам удается уживаться в мире.

Родители Прокофьева были во многом диаметрально противоположными людьми. Мария Григорьевна Житкова и Сергей Алексеевич Прокофьев родились, когда Солнце стояло в противоположных знаках в Козероге и Раке соответственно. Это противостояние сопровождало все детство Прокофьева в Сонцовке. День рождения отца отмечался летом. К этому торжеству съезжались родственники, а в имении поспевали сладкие дыни. Напротив, мать не любила говорить о своем дне рождения, совпадавшем с Рождеством. День рождения матери сопровождался ее отъездом из имения и с ее желанием отдалиться от провинциального дома, чтобы выйти в свет в Москве и Санкт-Петербурге. О разнице характеров родителей, а также о том, что роман между ними протекал «не совсем гладко», Прокофьев писал в Автобиографии. По его мнению, различия между ними были связаны с различиями между семьями, в которых они родились:

1. Прокофьевы были люди с достатком; мать родилась в семье без средств.

2. Прокофьевы «были приятные, но малоинтересные люди»; Житковы были «много тоньше и развитее».

3. Семья, из которой происходила мать, была религиозной; в семье отца религия находилась на втором плане.

4. К моменту знакомства с будущим мужем в доме у школьных подруг Мария считалась смешливой и остроумной девочкой. Сергей Алексеевич был в ее глазах полной противоположностью: взрослым серьезным студентом сельскохозяйственной академии. Девочка тянулась к нему, но побаивалась его бороды и сурового вида. Только окончив гимназию, она решилась заговорить с Сергеем.

5. Мария была бесприданницей, и зажиточные родственники Прокофьева противились их браку. Это привело к тому, что она возненавидела их достаток. В письме к своему избраннику Мария писала: «меня не манит твое будущее богатство, мне оно противно, потому что теперь разлучает меня с тобой».

6. После женитьбы родители Прокофьева поселилась в Сонцовке, где отец получил должность управляющего имением. В отдалении от города разница в характерах остро проявилась в том, что у пары не завязывались знакомства с соседями. По Прокофьеву, виной тому был замкнутый немногословный характер отца. Это соответствовало тому, что Прокофьев-старший родился в Раке – в наиболее ранимом и домашнем знаке, девизом которого служат слова «я чувствую». Действительно, Мария неоднократно характеризовала мужа, как «одного из таких очень застенчивых людей, которые, несмотря на свои способности испытывать глубокие чувства, редко высказывают свои мысли».

7. Прокофьев писал, что в противоположность отцу, мать «любила знакоместа, живую и интересную беседу и очень томилась в своем медвежьем углу». Она производила впечатление «женщины умной и умевшей шармировать», и потому, «поставленная волею судеб в постоянный контакт с крестьянской массой, тогда некультурной и темной, она тосковал по людям, умеющим мыслить и выражать свои мысли возвышенно».

8. Несмотря на суровый вид, отец Прокофьева, будучи рожденным в Раке, наиболее материнском знаке, заботился о вверенном ему хозяйстве, как о собственном доме, а к крестьянам обращался мягко, по-семейному называя их словом «братец». Мать, напротив, несмотря на внешнюю общительность, отличалась властным характером. Рожденная в Козероге знаке, устремленном к карьере и к руководящим должностям она с детства слыла застрельщицей среди подруг, «над которыми любила доминировать». Позднее мать не разделяла либерального отношения отца к крестьянам, и ей претил его запанибратский тон. Хотя она организовала школьное обучение в деревне и сама лечила больных, но «людей с низшим развитием так низшими и считала. Отсюда – какой же он тебе братец!»

9. Различия между родителями проявлялись и в их отношении к сыну. Прокофьев вспоминал, как во время обеда отец «нетерпеливо выходил из-за стола, если мать слишком настойчиво отчитывала» сына. Он сам не наказывал сына, и не сочувствовал «экзекуциям» жены.

10. С годами изменялось отношение родителей к религии. У матери «охлаждение сменилось чувством горечи и даже враждебности». Отец, напротив, стал уважать в религии ее моральную сторону. «Полагая, что церковь может служить сдерживающим началом, он не говорил против религии и в большие праздники для приличия появлялся в церкви».

У читающего записи Прокофьева или слушающего его музыку, создается впечатление, будто споры между родителями продолжались и в нем самом. Эти контрасты, с одной стороны, совпадали с противостоянием Солнца с Луной и Ураном в его карте рождения. С другой стороны, они вошли в арсенал его привычек, усилив контрасты, описанные в предыдущей главе и связанные с часом Феникса.

 

Динамика проявления планетарных черт

 

Всякие несчастья всегда сменяются радостями,

как за дождем всегда бывает солнце.

    Сергей Прокофьев

 

Любые черты, в том числе и контрасты между ними, проявляются в нашей жизни не постоянно, а волнообразно. Периодически наступают отливы и приливы, дни временного застоя сменяются месяцами бурной деятельности. Подобно сменам освещенности в различное время суток или сезонной периодичности, черты, связанные с Ураном, то активизируются, то ослабевают. При этом на фоне короткой человеческой жизни 84-летний цикл Урана остается порой за рамками нашего восприятия, в то время как 24-часовый циркадный или месячный лунный циклы порой кажутся нам мгновенными мимолетностями.

В жизни людей периоды наиболее интенсивного проявления черт, связанных с Ураном, длятся около 4 – 5 лет и происходят, когда Уран подходит на эклиптике к тому градусу, где в момент рождения находилось Солнце. Близки им по силе проявления те периоды, когда Уран на эклиптике отстоит на 90º или 180º (аспекты квадрата и противостояния соответственно) от положения Солнца в момент рождения. В итоге периоды повышенной активности черт, связанных с Ураном, проявляются приблизительно раз в 21 год, начиная с первого периода активизации.

В жизни людей периоды активизации Урана зачастую связаны с драматическими и переломными событиями. При этом перемены, как правило, возникают внезапно, когда их никто не ждет. После такого «взрывного» перелома возврат к прошлому невозможен. Часто люди испытывают эти моменты как нечто непоправимое, ибо с переменами Урана уходит целая эпоха, и на этом фоне, подобно смене декораций на театральной сцене, меняется все окружение. В творчестве такие периоды связаны с неожиданными взлетами и падениями, с успехом или провалом, с минутами вдохновения и потоком озарений.

До недавних пор мало кто проживал полный цикл Урана. При продолжительности жизни порядка 80 лет, люди могут переживать «проход Урана над Солнцем» (Уран – 0º – Солнце) лишь раз в жизни. У Прокофьева такой период максимальной активизации черт Урана длился с 1933 по 1938 годы. Предшествовал ему проход квадрата (Уран – 90º – Солнце) с 1910 по 1915 годы. Показательно, что как российские, так и западные критики признают оба этих периода пиками творческого расцвета Прокофьева.

 Прокофьев прожил менее трех четвертей года Урана, не дожив до 62 лет. Он умер в 1953 году, на самом пороге следующего периода активизации (Уран – 90º – Солнце), начинавшегося в 1955 году. Рассмотрим подробнее все периоды активизации Урана в жизни Прокофьева, начиная с младенчества, когда Уран противостоял в его карте Солнцу (Уран – 180º – Солнце).

 

От нуля до двух с половиной лет. 18911893 годы (Уран180ºСолнце)

 

До двух с половиной лет у Прокофьева Уран на эклиптике находился в соединении с положением Луны в Весах в момент его рождения и в противостоянии к положению Солнца в Тельце. Хикки так характеризовала проявление подобного небесного «аккорда» в характере людей, родившихся в период его «звучания»:

«Это динамит, которым возможно пользоваться конструктивно или разрушительно. Сильное эмоциональное напряжение и беспорядочные внезапные порывы могут создавать сложности. Такой человек не любит ничего рутинного. Сильный личный магнетизм. Большое упрямство и решимость. Должен научиться контролировать эмоции, в противном случае нервная система будет создавать проблемы. В сфере взаимоотношений будут неожиданные разлуки и разрывы».

Это описание аккорда Урана, записанное вне всякой связи с Прокофьевым, может пролить дополнительный свет на возможные причины нервных головных болей, мучавших Прокофьева всю его жизнь и ставших предполагаемой причиной ранней смерти. Оно также вызывает интерес в сравнении с характеристикой «нагромождения несовместимых эмоций» в творчестве Прокофьева, данной режиссером Ансимовым: «…эпизоды пика эмоциональных перегрузок – прокофьевская особенность. В создании таких моментов Прокофьев уникален. Ему нет равных. Потрясающие до неожиданности острые музыкально-драматические повороты, блистательная полифония в переплетении сюжетных линий».

Известно ли что-нибудь в биографии композитора, что могло бы послужить импульсом к созданию подобной музыки? 

В свете публикации Дневников и Автобиографии Прокофьева становится заметным, что далеко не все в жизни композитора интересовало его биографов. Многого они не освещали в его судьбе, мимо многого проходили, не обращая внимания, о многом умалчивали по согласию и многое были готовы затушевать преднамеренно. Возникало впечатление, будто целые пласты переживаний, надежд, чаяний, эмоциональных срывов и взлетов позволительно отделять от личности и от музыки композитора.

Традиция написания биографий, в которых значительная часть личных переживаний остается за кадром, ведет свое начало издавна. Прежде всего, она относится к описанию раннего детства, которое зачастую воспевается как идиллическая пора пребывания в утопическом раю. До недавнего времени личная жизнь человека, тем более маленького ребенка, не казалась историкам заслуживающей внимания. О детстве многих известных людей, как и о детских годах большинства людей, рожденных в периоды Средневековья и Ренессанса, истории не известно практически ничего. В науке и в медицине господствовал подход Локка, согласно которому младенец рождается на свет «белым листом». А кого интересовало существо, лишенное собственной значимости?

Первыми психологами, обратившими взгляды к истокам жизни, стали уроженцы часа Феникса 1885 – 1900 годов. Поколения пассионариев, рожденных на рубеже между двумя последовательными годами Феникса, стали творцами парадигм грядущего цикла не только в поэзии, музыке, науке и политике, но и в психологии. Швейцарский психолог Густав Ганс Грабер (1893 – 1982) первым поднял вопрос о психической жизни на начальной стадиях развития человека, в пренатальной и перинатальной фазе. Затем последовала книга американского психиатра Томаса Верни Тайная жизнь ребенка до рождения. В ней собрано много данных о том, как эмбрион способен думать и чувствовать задолго до рождения. По мнению автора, то, что происходит с нами и с нашими родителями до и во время родов, способно оказать влияние на то, какими людьми мы станем.

Поначалу эти идеи, как и большинство других новаторских идей нового часа Феникса, наталкивались на сопротивление научного мира. Но сегодняшние исследователи мозга, такие как, например, профессор Дик Свааб, не сомневаются в том, что мозг новорожденного несет к моменту рождения практически полную информацию о будущих тенденциях развития личности. Во многом этой информацией ребенок обязан взаимодействию с материнским организмом в период беременности. Те чувства, настроения, мысли и питание, которыми мать живет в период беременности, во многом предопределяют характер и склонности к различным заболеваниям ребенка. Пора года, когда ребенок появится на свет, и качество освещенности, температуры и витаминов, доступных ему в первые месяцы жизни, во многом определят здоровье и поведение индивидуума. То, как мать относится к беременности, а затем к новорожденному, и чем она вскармливает его, во многом предопределит, какие душевные травмы будут омрачать дальнейшую жизнь ребенка. В итоге современная наука о мозге семимильными шагами приближается к классическим взглядам астрологии. Конкретный пример разбора жизни Прокофьева, родившегося в час Феникса и наделенного уникальным для своего периода чувством времени, может наиболее ярко продемонстрировать совпадения классических астрологических подходов с анализом личного мировосприятия конкретного человека.

Обратимся к его Автобиографии и оттуда почерпнем сведения о жизни семьи Прокофьевых в период, предшествовавший рождению будущего композитора.

Родители Прокофьева поженились в 1877 году. Отцу был 31 год. Точный возраст матери оставался неизвестным, но, по подсчетам Прокофьева, ей тогда шел 21-й год. Их первый и единственный сын родился лишь 13 лет спустя. Его рождению предшествовали две трагедии – одна за другой умерли две дочери Прокофьевых. Мария – старшая – умерла в два года, а младшая Любовь прожила всего лишь 9 месяцев. Родители были уверены, что обе дочери умерли от осложнений, связанных с прорезыванием молочных зубов, и что обе унаследовали от матери проблематичное строение челюсти. Мать поверила, что у нее была дурная наследственность, и серьезно опасалась потерять и третьего ребенка. Трудно себе представить, в каком напряжении она пребывала весь период беременности. На фоне этих страхов, после рождения сына она была готова пойти на отчаянные шаги, лишь бы не пережить еще одну потерю. Ради выживания ребенка, мать готова была прибегнуть к самым диковинным средствам. Одна из соседок сказала Марии, что проблема была в ее грудном молоке, и что лучше бы взять для малыша кормилицу. Помня о том, что Уран ассоциируется порой с самыми нелепыми идеями, прочитаем, как сам Прокофьев писал в Автобиографии о случившемся:

«Мне наняли здоровую деревенскую девушку, имевшую незаконного ребенка. Молока у нее было на двоих, но своего ребенка она не любила и, желая извести, держала за ноги головою вниз. Зубы мои прорезались благополучно, но не впитал ли я с чужим молоком и некоторую жестокость характера?»

Взрослый Прокофьев осуждал жестокость своей кормилицы. Но младенец не был в состоянии осознать детали поведения окружающих. Возникает вопрос: как относились к поведению кормилицы его родители; что они сделали для пресечения ее издевательств над младенцем, и кто посвятил Прокофьева во все эти детали?  

Так или иначе, ощущал ли младенец страхи и чувства родителей или нет – острая реакция Прокофьева не замедлила проявиться. «В шестинедельном возрасте я едва не умер от кровавого поноса; откормили мукою Нестле. Родители едва не потеряли третьего ребенка».

Драмы Урана на этом не кончались. Прокофьев описывал как в декабре 1891, несмотря на всю свою «горячую» любовь к ребенку, мать томилась тем, что «зима в Сонцовке была скучна и монотонна». «По устоявшейся традиции мать собралась на два месяца в Петербург, оставив меня на хранение отцу и бабушке».

Что при этом должен был испытать младенец, которому едва минуло 8 месяцев? Какой вечностью должна была ему казаться разлука с матерью, покинувшей его на два долгих месяца, составляющих на тот момент четверть всей его жизни? Напомню, что в таком возрасте, когда ребенок готовится сделать первые шаги и произнести первые слова, трудно переоценить важность его симбиоза с матерью.

Отчасти можно услышать реакцию ребенка в воспоминаниях самого Прокофьева:

«Младенец я был противный, лупил мать по физиономии, когда не нравилось ее пенсне, и пронзительно кричал “макака!”, что означало “молока”».

Вновь возникают вопросы: кто из взрослых внушил ребенку, что он был «противным»? Почему матери казались «скучными» элементарные основы материнства: обучение желанного сына первым важнейшим навыкам? Почему она отказалась стать свидетелем первых слов и первых его шагов ради выезда в свет и посещения театров?

Из Дневников видно, как эхо первой разлуки с матерью проходило рефреном через всю жизнь Прокофьева. Его амбивалентное отношение к собственным детям, его резкость и нетактичность, а также многочисленные ссоры и периодические разрывы с близкими и любимыми были как бы продолжением процесса, начавшегося в неосознанном детстве, когда мать внезапно покидала его в решающие моменты формирования его личности.

 

Юношество. 19101915 годы (Уран90ºСолнце)

 

В марте 1910 г. ход жизни юного Прокофьева, тогда преуспевающего студента петербургской консерватории, был резко изменен внезапным заболеванием отца, служившего управителем имения в Сонцовке. С тех пор закончились поездки Прокофьева в деревню, в которой он родился и вырос. О внезапности и силе наступавших перемен можно судить по записям самого Прокофьева, сделанным в 1910 году: «Конец июня. Дни идут на убыль. А я все еще сижу в Петербурге. Предскажи мне кто-нибудь это раньше – я пришел бы в ужас. А между тем это так. Папа все еще болен и, кажется, безнадежно <…>. Такая хорошая была зима! – лучшие же месяцы года не увенчали зиму».

Отец скоропостижно скончался летом того же года. После его смерти материальное положение семьи резко пошатнулось, и отныне 19-летнему Сергею предстояло самостоятельно заботиться о заработке. Это было нелегко, так как до этого Прокофьев не получал никаких доходов от своих сочинений. Перемены были стремительными, и Прокофьев признавался в «потере духовного равновесия», длившейся с марта по июнь 1911 года. В эти месяцы он прекратил вести записи в дневниках, и впоследствии ни он, ни его биографы никогда не объяснили, в чем крылась причина его нервного срыва. В конце июня 1911 года Прокофьев суммировал:

«Я не писал дневник четыре месяца. “Человек отбился от рук”, – говорят. А я – я отбился от дневника. Случилось это потому, что у меня были кой-какие ennuis, неизбежные в жизни, вследствие которых я несколько потерял мое обычное духовное равновесие. Оно заколебалось, а с ним заколебалось и настроение, а когда настроения меняются, не хочется писать дневник, все равно правды не напишешь; в данном случае тем более я не был бы искренним».

Отголоски тех волнений можно услышать в Первом концерте Прокофьева, начиненном «взрывчатыми» музыкальными темами. По словам Нестьева, 1911 год стал знаменательной вехой в жизни Прокофьева. Он впервые начал печататься, впервые выступил в открытом симфоническом концерте и, наконец, написал Первый фортепианный концерт, ставший манифестом его юношеских устремлений.

Премьеры Первого и Второго концертов (1912 и 1913 гг.) вызвали подлинную сенсацию. Громкому успеху Прокофьева также способствовала поддержка новаторского кружка В. В. Держановского и К. С. Сараджева. Они предоставили ему – впервые в его жизни – большую концертную трибуну, поддержав в печати его новации.

Если до 1910 года Прокофьев тщетно добивался издания своих произведений, то с началом периода перемен Урана «лед тронулся», и на протяжении 1911 – 1916 годов нотное издательство Юргенсона выпустило в свет первые две сонаты Прокофьева, более двух десятков его фортепианных пьес и Первый концерт.

Более того, в июле 1911 года Прокофьев начал работу над оперой «Маддалена». В дни активизации аспекта Уран – 90º – Солнце ему работалось удивительно быстро. К началу сентября 1911 клавир оперы был закончен и показан Мясковскому. Николай Яковлевич оценил музыку исключительно высоко: «Чувствуется, как вырос его талант <...> Не говоря о совершенно необычном и местами поразительном по свежести и мрачной силе гармоническом письме, поражает вулканичность его темперамента».

1912 год, поражавший Прокофьева сенсационными успехами, стал, по признанию биографов, знаменательнейшей вехой в его в творчестве. В марте он уже показывал Мясковскому первые наброски Токкаты. У Мясковского «дух захватывало» от властного натиска, от взмета звуков, вырывающихся из-под сильных рук его юного друга. В августе Прокофьев впервые солировал с оркестром, и сразу же «Имя Прокофьева неожиданно засверкало на музыкальном небосклоне России».

Тем не менее, будучи урановской по духу, премьера Первого концерта Прокофьева была слишком оригинальной и оставалась многими непонятой. Он играл «отчаянно жестко», и в зале царило недоумение, раздавались смешки. Как оказалось, Прокофьев направлял свои звуки не в зал, а в будущее. По сей день, поколение сменяет поколение, но Первый концерт Прокофьева остается одним из излюбленных произведений на конкурсах музыкантов.

В 1913 году проход Урана продолжал сопровождаться резкими, и далеко не всегда приятными переменами. В те годы не только музыка Прокофьева носила вулканический характер, но и сам он жил, как на вулкане. В частности, в мае на Прокофьева обрушился очередной удар судьбы. Он получил записку от своего ближайшего друга, Макса Шмидтгофа, сообщающую о его намерении застрелиться. Самоубийство Шмидтгофа стало глубочайшим потрясением для Прокофьева и второй внезапной потерей в период активизации Урана. Второй концерт, над которым Прокофьев работал в те дни, перерос в реквием по погибшему другу. Премьера в исполнении автора состоялось в Павловске 5.09.1913. Как свойственно Урану, она стала ошеломляющим событием. «Дикий» темперамент Второго концерта, насыщенного контрастами, вызывал у одних слушателей восхищение, у других испуг. «Музыкальная грязь», «завывания», «да от такой музыки с ума сойдешь!» – возмущались рецензенты. Бульварные газеты поспешили объявить Прокофьева «сумасшедшим», требуя надеть на него «смирительную рубаху».

С положительной стороны, Борис Асафьев расслышал во Втором концерте отражение беспокойной, «сгнетенной» до духоты атмосферы кануна мировой войны. Так или иначе, этот концерт оказался для Прокофьева «входным билетом» в высшие круги российского модернизма, завоевав ему признание Дягилева и Стравинского.

В те дни бунтарские черты проявлялись и в личном поведении Прокофьева. В декабре 1912 Прокофьев сетовал:

«Сегодня утром, когда я сочинял фортепианный Концерт, мама сказала:

– Какая у тебя фальшь, как будто у тебя совсем нет слуха!

Я в ответ закрыл дверь. Она совсем не понимает мою музыку».

Споры между сыном и матерью заходили так далеко, что в те годы они порой не разговаривали по несколько дней.

Согласно Нестьеву, к 1913 году, «Облик Прокофьева, вполне сложившийся к этому времени, отмечен парадоксальными контрастами. Пытливость и трудолюбие сочетались в нем с дерзостным фрондерством, нежеланием подчиняться любым авторитетам». В те дни ему претило в жизни и в искусстве все гладкое и благонравное; он ненавидел испытанные шаблоны. Бунтуя против них, юный Прокофьев во всем стремился быть оригинальным, не похожим на других. После окончания 1915 года и прохода Урана, он сам оценивал эту тенденцию как «юношескую дурь». Но до тех пор, в 1914 году у Прокофьева стремительный темп жизни продолжал нарастать. Он с блеском выиграл первый и единственный в жизни конкурс исполнителей, познал первую большую любовь, впервые сделал предложение любимой девушке, впервые спланировал похищение невесты из родительского дома и тайное венчание. Затем он испытал большое разочарование в любви, впервые побывал заграницей и познакомился с Дягилевым. Со всеми этими драматическими событиями мы познакомимся подробнее в следующих главах Оперы ПРКФВ. А пока завершим описание напряженного периода активизации Урана тем, что в августе 1914 все планы Прокофьева разрушились, по-урановски резко, мощно и в одночасье, когда вспыхнула Первая мировая война. Начался новый период в его жизни, с которым мы также познакомимся позднее, а пока, двигаясь «шагами Урана», перенесемся сразу в кульминационный период, когда Уран на эклиптике приблизился к положению Солнца в момент рождения Прокофьева.

 

Пик перемен и творчества. Переезд в СССР, 19341937 годы (Уран0ºСолнце).

 

После долгих лет пребывания на Западе решение Прокофьева переехать в СССР вызвало недоумение у многих его друзей и биографов. Принятие этого сложного решения продолжалось в течение всего периода активизации Урана с 1934 по 1937 год. Все эти годы проходили на фоне бивуачной жизни, частых гастролей и ломки привычного жизненного уклада. Поразительно, но тяжелейшая физическая и моральная нагрузка не только не замедляла темпы творчества, а наоборот, сопровождалась безумно быстрым и мощным сочинительством. Биограф Прокофьева Д. Найс не переставал удивляться «поразительной плодовитости» Прокофьева летом 1935 года, притом что, помимо творческой работы в Поленово, композитору нужно было заниматься устройством переезда семьи в СССР и полетами по работе в Баку!

Одно за другим, из-под пера Прокофьева выходили в эти годы гениальные сочинения, принесшие ему мировую славу, и среди них такие разные по жанру и стилю произведения, как балет «Ромео и Джульетта», детская симфоническая сказка «Петя и волк» и Второй концерт для скрипки с оркестром.

О той невероятной скорости, с которой Прокофьев творил в эти дни, писала в своих воспоминаниях Наталья Сац, по инициативе которой была написана сказка «Петя и волк»: «Подумать только – все написание “Пети и волка” заняло у Сергея Сергеевича немногим более двух недель. Почти невероятно! А как ярко звучит “Петя” в оркестре, это – праздник! Огромный праздник!»

В 1938 году, подводя итоги этого периода, Прокофьев находил сходство в своем творчестве «со стрельбой по движущимся мишеням: только взяв прицел вперед, в завтрашний день, вы не останетесь позади, на уровне вчерашний требований».

Как и в прошлом напряженном периоде активизации Урана, «стрельба» Прокофьева «по движущимся мишеням» зачастую оставалась вне поля зрения и понимания современников. Первое авторское исполнение музыки к балету «Ромео и Джульетта» вызвало сопротивление со стороны артистов балета. Слушатели демонстративно покидали зал Большого театра, а музыка Прокофьева была объявлена «нетанцевальной».

Тем не менее будущее было за Прокофьевым, и произведение, написанное им за считанные месяцы 1935 года, стало одним из любимейших балетов во всем мире.

При рассмотрении этих этапов творческих взлетов Прокофьева может возникнуть впечатление, что вся жизнь композитора проходила в бешеном темпе искрометного творчества. Но это далеко не так. Например, бурному урановскому взлету 34 – 37 годов предшествовал у Прокофьева кардинально иной стиль творчества и иной темп жизни. Как с удивлением писал Нестьев: «О трудностях творческой эволюции Прокофьева на рубеже тридцатых годов в особой степени свидетельствует серия его новых фортепианных миниатюр, таких как «Мысли» или «Пейзаж». Слушатели уловлялись: куда девались былая импульсивность и виртуозный задор Прокофьева? Что это? Другой человек или другой период в жизни?

 

Лейтмотив Сатурна

 

В отличие от Урана, открытого в 1781 году в преддверии французской революции, Сатурн был известен с давних времен. Эта наиболее отдаленная планета, наблюдаемая невооруженным глазом, символизировала все, что дисциплинирует, упорядочивает, устанавливает рамки, придает форму и поддерживает ее.

Во многом Сатурн является противоположностью и дополнением Урану. Уран символизирует будущее и революционные силы прогресса; он разбивает отжившие устои и концепции. Если силы Урана не ограничить, то они действуют разрушительно, уничтожая все заскорузлые формы. В противовес ему, роль Сатурна состоит в кристаллизации форм, структур и норм. Сатурн символизирует устойчивое прошлое, традиции, хладнокровность и трезвость, трудолюбие и терпение, закон и порядок. В то время как без урановских перемен развитие бы застыло и жизнь прекратилась, без сатурновской стабильности жизнь бы потеряла смысл, превратившись в первозданный хаос. Для поддержания гармонии эти два принципа должны находиться в равновесии.

Важным различием между Ураном и Сатурном служит различный период их обращения вокруг Солнца. Один оборот (год) Урана в 2.8 раза дольше, чем оборот (год) Сатурна. В дни Римской Империи средняя продолжительность жизни не многим превышала период оборота Сатурна, равный приблизительно 29.5 земным годам. На протяжении долгих веков один год Сатурна оставался пределом жизненных возможностей и символизировал процессы старения. К примеру, в XVIII веке Гете так писал в Фаусте:

Да, старость просто злая лихорадка,

Бессилие, болезненный озноб!

Как человеку стукнет три десятка,

Его клади сейчас хоть прямо в гроб.

 

В наши дни понятие «старости» резко сдвинулось. Средняя продолжительность жизни возросла более чем в два раза, и большинство людей выходят на пенсию по завершении двух лет Сатурна (порядка 60 лет). Более того, не редкость встретить тех, кто передвинул понятие старости на три года Сатурна (порядка одного года Урана). Для Прокофьева старость надвинулась около 54 лет. До начала третьего года Сатурна он не дожил.

Так же, как для Урана и для всех других планет, динамика колебаний черт, связанных с Сатурном, проходит волнами. Так как Сатурн намного ближе к Земле, чем Уран, скорость его движения по эклиптике намного выше, а периоды его активизации значительно короче. Раз в семь лет, когда образуются аспекты в 0º, 90º, 180º и 270º с точкой положения Солнца в момент рождения, наступает смена настроений человека, и каждый период такой перенастройки («активизации Сатурна») длится порядка года. Периоды активизации Сатурна в жизни конкретного человека сопровождаются усилением основных сатурнинских настроений и черт. В гармоничном плане, ключевыми словами к таким периодам являются:

дисциплина, чувство долга, обязанность, ответственность, серьезность, строгость.

В напряженном проявлении ключевыми словами Сатурна становятся:

педантичность, холодность, сухость, скука, монотонность, подавленность.

 Для тех, у кого отсутствует чувство меры, кто не привык трудиться или не готов считаться с законами материального мира, напряженные периоды активизации Сатурна могут давать много поводов для подавленности, депрессии и даже отчаяния.

Конкретный случай Прокофьева позволяет рассмотреть еще одну особенность различных групп небесных аккордов. Подобно тому, как в музыке аккорды бывают консонансными и диссонансными, совместное «звучание» планет может сочетаться гармонично или напряженно. В рассмотренном случае Урана в карте рождения Прокофьева, его аспект (угол) с Солнцем был напряженным, и потому долгие периоды активизации урановских черт служили стимулом, заставлявшим Прокофьева резко менять свои планы в поисках оригинальных решений.

Активизация сатурновских черт в жизни Прокофьева зачастую оставалась менее заметной, так как в момент его рождения Сатурн находился в гармоничном сочетании с Солнцем (Сатурн 120º Солнце). Прирожденная железная дисциплина Прокофьева отмечались, например, Эйзенштейном, восхищавшимся его умением держать музыку «в стальной узде». По воспоминаниям сына Прокофьева, Святослава, «отец принадлежал к той категории людей, которые работают размеренно, спокойно, методически, даже хладнокровно».

Прокофьев рос в семье, где уважали труд, и с детства он привык трудиться. Тем не менее и у него, как мы увидим далее, сатурновские периоды далеко не всегда проходили гладко. Порой его чрезмерная «хладнокровность», «тяжеловесность» и несколько грубоватое чувство юмора доставляли ему немало проблем. Порой в периоды активизации Сатурна возникало впечатление, что всепоглощающее чувство долга подавляло в нем любые проявления теплоты. В творчестве и в отношениях с близкими, в такие периоды любовь и радость вытеснялись ощущением необходимости и обязанности. Общее ощущение от таких лет – это холод во всем: в душе и в окружающем мире. Это чувство сопровождало Прокофьева в его последнем жилище – в холодной даче на Николиной Горе. Но оно также ярко проявилось и в период жаркого августа 1909 года, когда в 18 лет он впервые приехал на курорт в Ессентуки. Толпы отдыхающих нарядно гуляли по городу. Был самый разгар жары, так что Прокофьев даже получил солнечные ожоги, но… Но в период активизации Сатурна «чувствовался какой-то холод, легкая скука от того, что вся эта толпа – чужая, чуждая, чувствуешь себя одиноким без знакомых».

Последующее краткое описание пробегает по жизни Прокофьева шагами Сатурна, высвечивая те периоды, когда Сатурн проходил над положением Солнца Прокофьева в момент его рождения. Порой периоды активизации Сатурна накладывались на периоды активизации урановских черт, а затем они вновь проявлялись в разные годы, и тогда легче различить их отдельные темы в жизни Прокофьева.

 

Раннее детство

 

Рождение Прокофьева сопровождалось гармоничным аспектом (120°) между Сатурном в Деве и Солнцем в Тельце. По Хикки, подобное положение планет можно сжато охарактеризовать одним абзацем:

«Трудности в достижении целей, но они смогут быть достигнуты, если человек будет терпелив, трудолюбив и настойчив. Способен достигнуть всего своими усилиями и трудом. Если он это сделает, то награда будет велика. Упорядоченное, критическое, аналитическое мышление, но жизнь воспринимается слишком серьезно, и потому желательно развивать чувство юмора. Такому человеку подходит работа, требующая большого внимания к деталям. Характерна склонность к повышенной раздражительности, и потому трудности в жизни могут порождать нарушения нервной системы».

Действительно, все выше сказанное точно описывает отношение Прокофьева к сотрудникам и друзьям, к труду, к аранжировке и записи своих сочинений. Следуя Хикки, мы также могли бы ожидать, что черты Сатурна должны были ярко проступать и в укладе родительского дома Прокофьева. Действительно, первый его учитель Глиэр, знавший Прокофьева с детских лет, вспоминал, что с первых дней пребывания в Сонцовке «почувствовал твердый и очень разумный распорядок жизни в доме Прокофьевых». По его словам, отец, так же как и мать, «был очень требователен ко всему, что относилось к занятиям Сережи, добивался порядка и дисциплины в труде».

Глиэр поражался, что его ученик отличался «сильным характером и волей к труду, большим самолюбием, особенно проявляющимся в работе». Он добавлял, что «характерное для творческого метода Прокофьева стремление планировать свою работу на месяцы и годы вперед» проявилось уже в детском возрасте.

 

Осень 1894 осень 1895 (Сатурн 180º Солнце)

Период первого противостояния Сатурна Солнцу длился около года, с октября 1894 до конца октября 1895. В Автобиографии Прокофьев писал:

«К этому времени, то есть к трем годам, относится мое первое воспоминание. Я кувыркаюсь на постели отца. Вокруг стоят родные. В передней звонок, приехали гости. Все бегут встречать. Я продолжаю кувыркаться и, слетев с постели, ударяюсь лбом о железный сундук. Нечеловеческий рев, все бегут обратно».

Казалось бы, тривиальная сценка. Но дополнение хронологических деталей позволяет глубже осознать ее влияние на последующую жизнь: «Удар был здоровенный – шишка на лбу оставалась на все детство и юность и сравнялась лишь к тридцати годам».

Прокофьев не был уверен, было ли это травматическое событие его первым воспоминанием, но при этом добавлял: «Во всяком случае, хочется, чтобы оно было первым: уж очень шикарно проснуться к жизни от удара в лоб!»

Указание на то, что следы этого удара продержались до 30 лет (один год Сатурна) намекает на возможность сатурновского характера этого воспоминания. Тем, кто не дисциплинирован, Сатурн преподает свои уроки со всей жесткостью ограничений.

 

Январь 1903 январь 1904 (Сатурн 90º Солнце)

 

До этого периода Прокофьев обучался дома, в деревне Сонцовке. Поначалу музыке и языкам Сережу обучала мать, а затем иностранным языкам его обучали гувернантки. Позднее всем точным наукам мальчика начал обучать отец, и его стиль преподавания в точности соответствовал темам Сатурна: «В своем преподавании отец был медлителен, педантичен, но иногда скрашивал мое существование кусочком шоколада».

В период активизации Сатурна неуклонно возрастали требования среды подчиняться правилам и дисциплине, и в 1903 году возникла необходимость в получении формального образования. Именно в этот период юный Прокофьев стал заниматься с профессиональным композитором, Глиэром. Обратной стороной освоения школы композиции становилось ограничение непосредственности. Говоря о сочинениях Прокофьева тех лет, Глиэр сожалел, что «кое-что было суховатым, музыке порой недоставало тепла, лирики». Впоследствии подобные замечания будут относиться и к сочинениям, написанным в последующие периоды активизации Сатурна.

Зимой 1903 года встал серьезный вопрос, в какую гимназию отдавать подростка. Ответственность за принятие решения, и без того непростого по тем годам, осложнялась глубинными различиями в характерах родителей. Споры между ними по этому поводу омрачали атмосферу в доме, и однажды 12-летний Прокофьев проснулся от удручающей сцены, когда услышал отца, говорящего в запале перепалки: «В таком случае остается застрелиться». Прокофьев эти слова «принял всерьез и заревел. Родители смутились, взяли меня в спальню и пытались успокоить. В конце концов, отец заплакал тоже, затем встал и ушел к себе в кабинет».

В карте Прокофьева Луна, символизирующая мать, находилась в Воздушном знаке Весов, в соединении с Ураном. В глазах сына Мария Григорьевна постоянно жаждала новых знаний, она искала новизны впечатлений, нуждалась в периодических переменах и ежегодно интересовалась театральной и музыкальной жизнью Москвы и Петербурга. В молодости переезд с мужем в деревню воспринимался ею как приключение, но необходимость постоянно жить в деревне не позволяла ей удовлетворять свои интеллектуальные запросы. Она томилась и скучала в провинции и искала повода и возможности переехать в столицу.

Солнце, символизирующее образ отца, находилось в Тельце в противостоянии к Луне и Урану, но в гармоничном аспекте к Сатурну. В действительности Сергей Прокофьев-старший любил сельскохозяйственные работы, свой дом и свою семью. Он чувствовал себя комфортно в деревне, где его уважали за ответственность и серьезное отношение к делу. Конфликт между родителями Прокофьева отражал различия их основных врожденных потребностей. В сложившейся ситуации отца Прокофьева раздирали противоречивые чувства. Чувство долга и привязанность к обжитому месту не позволяли ему покинуть работу в Сонцовке, но он не мог представить себе жизнь без жены и сына.

Прокофьев-младший тоже чувствовал себя раздираемым противоречивыми чувствами, потому что своей потребностью в образовании, он становился невольной причиной распада семьи. С одной стороны, его переезд в столицу давал возможность матери присоединиться к нему, и потому «это означало оживление в жизни матери». С другой стороны, эти перемены означали «долгие месяцы одиночества для отца».

Проблема выбора гимназии длилась около года. В итоге обстоятельства складывались так, что во время традиционной зимней поездки в Петербург, мать тяжело заболела. По словам Прокофьева, «ценой своей болезни она выиграла важную карту» и сумела переубедить мужа. К завершению этого периода активизации Сатурна Сережа был определен в консерваторию Петербурга, а мать получила долгожданную возможность жить в северной столице. С тех пор семья соединялась лишь на каникулах или в те редкие периоды, когда отец мог ненадолго оставить имение без присмотра. Продолжение этой драмы не замедлило последовать уже в следующем периоде активизации Сатурна.

Но прежде, чем перейти к этому периоду, хотелось бы подчеркнуть еще одну особенность Сатурна – его связь с Хроносом, со временем. В первый период активизации Сатурна Прокофьев начал вести свой первый детский дневник. Начало ведения дневника было радостным актом взросления. Мальчик подражал своему учителю Глиэру и хотел стать, как он, аккуратным и дисциплинированным во всем. Но у Сатурна была и обратная сторона медали. Родители не считались с сокровенными чувствами сына и начали тайком заглядывать в его Дневник, чтобы лучше контролировать его. Это, в свою очередь, привело к тому, что подавленный мальчик прекратил вести записи. Первый этап ведения детского дневника закончился с концом активизации Сатурна в конце 1903 года. Затем, для того, чтобы сохранить право на личную жизнь, Прокофьев в 13 лет изобрел свой первый шифрованный алфавит, напоминавший «китайские письмена». Впоследствии он не раз будет его усовершенствовать для краткости записей воспоминаний и нот. Сжатая, сухая – как того диктует Сатурн! – запись слов без гласных станет его девизом, его подписью, его символом – ПРКФВ.

 

Май 1910 апрель 1911 (Cатурн Солнце)

 

В рассмотренном ранее лейтмотиве Урана, проявившемся уже в марте 1910 года, ярче всего звучал мотив удивления. В восприятии Прокофьева, в марте отец неожиданно заболел, но поначалу казалось, что все скоро пройдет и вернется на круги своя. Но если Уран поражал резкостью перемен, то Сатурн добавлял к ним элемент долга, подавленности и безысходности. В июне 1910 года Прокофьев уже с горечью осознавал: «Папа все еще болен и, кажется, безнадежно. Мама измучилась, не покидая его ни на минуту, ни днем, ни ночью с самого марта, а я, хоть и не оказываю помощи, все же кисну в городе».

Постепенно Прокофьев свыкся с новой действительностью и перестал удивляться происходящему. В его записях начал преобладать хладнокровный тон Сатурна. В конце концов в преддверии смерти отца он уже ни на что не надеялся и думал лишь о том, как жить дальше: «Кончина его не была для меня ударом. Удар был двадцать седьмого марта, когда после первой операции доктора признали положение папино безнадежным. С тех пор было столько уклонений в ту или другую сторону, что я уже не верил в выздоровление и временами даже желал скорейшей развязки».

Затем, по словам Прокофьева, «наступило тяжелое время панихид, похорон, – ох, нехорошее время. Только в такое время оцениваешь беззаботное житье».

На смерть отца Прокофьев сделал запись в Дневнике, которая могла бы послужить классическим описанием трезвости и сухости активизации аспектов Солнца Сатурна:

«Любил ли я его? – не знаю. Если бы его кто-нибудь обидел, я полез бы на стену, заступаясь за него. Что же касается любви, то за последние шесть лет я отвык от него. У нас было мало общего, а интересов – ни одного.

Зимой я видел его только в те короткие промежутки, когда он приезжал в Петербург, раза четыре в зиму. А потом главной точкой соприкосновения были наши занятия алгеброй, геометрией и рисованием, которые были иногда           приятны, а иногда и нет, виной тому – излишняя папина педантичность.

Во всяком случае, я чувствую, что в настоящее время я еще недостаточно оцениваю всю, безусловно, высокую личность моего отца, много мне послужившего как своему единственному сыну и своим упорным трудом надолго меня обеспечившего материально».

 

Лето 1917 и весна 1918 (Cатурн 90º Солнце)

 

К началу этого периода Прокофьев уже познал первые успехи и завоевал первое признание. Но с началом революционных перемен в России все переменилось, и его положение становилось все более угрожающим. Временами ему грозил призыв в армию, временами он попадал в опасные ситуации. По инициативе матери он вместе с ней решил переждать кризис вдали от Петербурга и Москвы. Но, как мы уже видели ранее, периоды активизации Сатурна всегда воспринимались Прокофьевым, как нечто ограничивающее, давящее и тянущееся невыносимо долго. По словам Нестьева, в 1917 г. «добровольное “пленение” композитора на курортах Кавказа оказалось слишком затяжным».

В итоге, если в прошлом проходе Сатурна Прокофьев распрощался с Сонцовкой и с отцом, то в этом проходе он после мучительных колебаний принял решение расстаться с Россией и с матерью, чтобы за границей начать карьеру, полную трудностей и невзгод.

 

Осень 1923 осень 1924 (Сатурн 180º Солнце)

 

Прошло семь лет, и вновь Прокофьев, уже достигнув заметных успехов в США, вынужден был все покинуть и провести год в провинциальном городке Эттале, в Германии. Все, что происходило в тот период, было окрашено подавленностью и необходимостью. Весь год он ухаживал за больной матерью, присоединившейся к нему в Эттале. Летом 1923 года у Прокофьева постоянно болело сердце, и он считал это осложнением от перенесенной им ранее скарлатины. К тому же добавилось безденежье, и Прокофьев просил у своего стоматолога отсрочки оплаты долгов за лечение зубов.

В тот период трудно было назвать романтическими и его отношения с будущей женой Линой. Хотя пара встречалась давно и жила вместе уже несколько лет, Прокофьев избегал узаконить их отношения. В Дневниках он писал типично сатурновскую фразу, что женитьба казалась ему «камнем, привязанным к ноге». Решение обвенчаться было вынужденным и пришло лишь тогда, когда Лина забеременела.

Этот проход Сатурна оставил свой глубокий след и на творчестве композитора. Прокофьев назвал процесс создания Второй («стальной») симфонии «девятью месяцами бешеного труда». После премьеры Прокофьев писал Мясковскому: «ничего, кроме недоразумения, симфония не вызвала: так намудрил, что и сам, слушая не всюду до сути добрался». Он признавался, что после премьеры этого произведения впервые засомневался в своих композиторских способностях: «Это, может быть, единственный случай, когда у меня начала закрадываться мысль: а не суждено ли мне сойти на второстепенную роль?» Для сравнения с урановским периодом творчества Прокофьева, приведем описание Мартынова, считавшего что Вторая симфония «буквально подавляет слушателя»:

«Трудно себе представить больший контраст, чем тот, который существует между Первой («Классической») и Второй симфониями Прокофьева. Во Второй симфонии ощущается стремление к монументальности усложненности гармонического и оркестрового письма, к плакатности, сменившей тщательность отделки деталей партитуры “Классической” симфонии».

В конце этого периода активизации Сатурна Прокофьев покинул Этталь, переехал в Париж, где вскоре похоронил мать, умершую в декабре 1924 года. Дэвид Найс в биографии Прокофьев. Из России на Запад. 1891 1935 поражался отсутствию выражения каких-либо эмоций со стороны Прокофьева по поводу кончины матери: «Его сдержанное поведение в этом случае, как и по поводу смерти его отца 14 лет тому назад, не следует, однако, истолковывать как полное отсутствие чувств». В оправдание Найс приводил описание того, что мать уже долго болела, и что об ее смерти нельзя было сообщать ее больной сестре в России. Но и в личных Дневниках Прокофьев не выразил никаких чувств по поводу смерти матери. Сатурн охладил его чувства настолько, что они казались в тот период такими же стальными, как и музыка Второй симфонии.

Старший сын Прокофьева, Святослав, родился 27.02.1924, как раз в этот период активизации Сатурна. При первом же взгляде на ребенка Прокофьев почувствовал, будто ничто в нем ему не по душе, ни его вид («очень уродливый», «лиловый»), ни его имя (он мечтал назвать Аскольдом). По словам Лины Прокофьевой, реакция молодого отца на рождение первенца была «смесью зависти и безразличия. “Он ведь еще не человек, – прокомментировал сам Прокофьев. Когда-нибудь с ним станет интереснее”». Святославу так и не удалось когда-либо в полной мере насладиться любовью отца.

Добавим, однако, что не следует пренебрегать и положительной стороной активизации Сатурна, связанной с медленной, глубинной работой над собой. В тот период Прокофьев много раздумывал о смысле жизни, о проблемах добра и зла. Он занялся философией и начал практиковать Христианскую науку. Говоря о критике его недавно вышедшей Пятой сонаты и как бы подводя итоги этого долгого периода активизации Сатурна, Прокофьев 9.02.1925 сформулировал в Дневниках свое отношение к необходимости поиска меры в новаторстве и в постоянстве:

«Дурак Шлецер пишет, что я толкусь на месте и не развиваюсь. Рассуждение о перемене взглядов: раньше охали, что что-то новое; теперь же так привыкли, что все время новое, что ставят композитору в упрек, если в его последних сочинениях нет открытий и новшеств по сравнению с предыдущим. Между тем история учит, что часто композиторы вырабатывали свою манеру и затем держались ее всю жизнь и считалось хорошо: есть свое лицо и свой язык. Таковы Гайдн, Шуман, Шопен».

И еще один парадокс. Этот период в жизни Прокофьева часто называли сложным из-за его оторванности от родной земли, от своих корней. Иную причину его подавленности можно рассмотреть, если сопоставить состояние Прокофьева с параллельными переживаниями его ближайшего друга, Мясковского, тоже родившегося в Тельце, но никогда не покидавшего родные края. Оказывается, что в те дни тема Сатурна ярко проявилась и в письмах Мясковского к Прокофьеву. Например, 23.12.1923 Мясковский сетовал: «у меня сейчас такое ощущение, что я совсем обездарел – потерял почву под ногами». Мясковского в те годы раздирали чувства «долга» занять свою личную идеологическую позицию и требования среды писать ту музыку, которую диктовало окружение. Это приводило его в состояние «полного бесплодия». Оказывается, представители Земной стихии порой могут терять почву под ногами, не переезжая в другие страны!

В этом плане, значителен и ответ Прокофьева другу: «Я счастлив прочесть в Вашем последнем письме, что Вы чувствуете себя без почвы под ногами: это значит, что Вы в глубине переживаете что-то близкое к тому, что и я чувствовал, глядя на пятую симфонию. Куда идти?»

 

Зима 1932 зима 1933 (Cатурн 90º Солнце)

 

Спустя 14 лет после колебаний перед выездом из советской России, годы, связанные с очередной активизацией Сатурна, вновь стали линией водораздела в жизни Прокофьева. Произведения, написанные Прокофьевым в этот период, не завоевали широкой популярности, как и другие произведения, написанные в предыдущие периоды активизации Сатурна. По словам Мартынова, Пятый концерт для фортепиано с оркестром подавлял виртуозностью исполнения и оказался слишком трудным для исполнения. Последовавшие за ним Сонатины принадлежали «к тем произведениям Прокофьева, где видны черты творческого кризиса, осознававшегося композитором самим».

По словам Нестьева, о трудностях творческой эволюции Прокофьева на рубеже тридцатых годов «в особой степени свидетельствует серия его новых фортепианных миниатюр, таких как “Мысли” или “Пейзаж”. Многое в этих внешне простых и невыигрышных миниатюрах казалось непривычным для автора “Наваждения”, Токкаты, Третьего концерта». Сам Прокофьев в этот период недоумевал, почему «новые черточки» его фортепианного стиля не доходят до слушателей? Среди «непонимающих» оказались даже такие верные друзья, как Асафьев, Держановский, Дукельский, Нейгауз и Пуленк.

Творческое одиночество давило и угнетало. Оглядываясь назад и анализируя причины этого кризиса Прокофьева, Нестьев предельно точно разгадывал в них основные уроки Сатурна: «В новом прокофьевском пианизме сказывались поиски большей серьезности, попытки самоуглубления, отказа от внешних эффектов».

Размышляя о проблемах своего творчества, Прокофьев в беседах со своим французским другом Сержем Море приходил в 1933 г. к пугающим его самого выводам:

«Я должен вернуться. Я должен снова вжиться в атмосферу родной земли. Я должен снова видеть настоящие зимы и весну, вспыхивающую мгновенно. В ушах моих должна звучать русская речь, я должен говорить с людьми моей плоти и крови, чтобы они вернули мне то, чего мне здесь недостает: свои песни, мои песни».

Эта тема довлеющего «долженствования» напоминала прежнюю «обязанность» Прокофьева жениться на Лине в прошлом проходе Сатурна. При этом обостренное чувство долга вытесняло любые проявления радостной и беззаботной легкости.

 

Лето 1939 зима 1941 (Сатурн Солнце)

 

В эти годы, в начале периода наиболее мощного проявления активизации Сатурна, дошедшего по эклиптике до положения Солнца в момент рождения Прокофьева, композитор окончательно прекратил вести дневники. Нам не дано узнать, какие чувства он испытал, когда в разгар работы над постановкой оперы «Семен Котко» в Ленинграде в июне 1939 года был арестован ее постановщик Всеволод Мейерхольд. Для Прокофьева Мейерхольд был не только другом и наставником, а в значительной мере духовным отцом его первой успешной оперы «Любовь к трем апельсинам». Если поначалу, как при известии о болезни отца 29 лет тому назад, у Прокофьева могла теплиться надежда на то, что судьба смилуется над Мейерхольдом, то после июльского известия о зверском убийстве супруги Мейерхольда, 3инаиды Райх, больше надеяться было не на что. День за днем проходил, и к февралю 1940 года оставалось только смириться с безвременной гибелью одного из наиболее значимых в жизни Прокофьева людей.

Все произведения Прокофьева, написанные в тот период, окрашены в мрачные тона подневольного сочинительства. Особенно явно это относится к «Здравице» – кантате, заказанной Всесоюзным радио в октябре 1939 года к 60-летию Сталина. О чем думал Прокофьев, когда писал диссонансную устрашающую музыку к припеву: «Он все слышит-видит, видит-слышит, слышит-видит»? Не вспоминал ли он, как его родители тайком читали его первый дневник, чтобы контролировать его мысли и чувства? О чем думал этот эстет, блестяще переводивший стихи французского поэта Жозе Мария де Эредиа и писавший музыку на стихи Бальмонта и Ахматовой, когда сочинял кантату на якобы «народные» слова?

За околицу Аксинью провожали мы.

С нею Сталину привет посылали мы

Твои думы – наши думы, до одной!

Нашей крепости высокой – знамя ты!

Мыслей наших, крови нашей – пламя ты,

Сталин, Сталин!

 

В каких стальных рукавицах нужно было держать свою музыку и волю, чтобы ничем не выдавать своих былых мечтаний и дум? К тому времени, Прокофьев уже знал, что стал «безвыездным». Еще в 1938 году он вывез свои Дневники на хранение в сейфе американского банка и понимал, что стал пленником, и что не в состоянии выполнить данное Лине обещание в любой момент вернуться на Запад. Да и возвращаться было более некуда – в сентябре 1939 года Франция вступила в войну с Германией.

В тот страшный период ко всем этим переменам добавились еще гнетущие обстоятельства в семье. Прокофьев чувствовал, что больше не в силах продолжать жить с Линой. С одной стороны, он не мог расстаться с ней и с двумя сыновьями. С другой стороны, он не мог расстаться со своей новой любовью, Мирой Мендельсон, угрожавшей покончить с собой, если он не бросит жену и не уйдет к ней. В своих воспоминаниях Мира приводит строчку, написанную Прокофьевым в письме к ней от 18.07.1939: «Даже небо с тоски сегодня заплакано». В этих словах Прокофьева вылилась вся тяжесть его переживаний в дни активизации этого напряженного аспекта Сатурн Солнце.

 

Декабрь 1946 – июль 1947 (Сатурн 90º Солнце)

 

Если принять за точку отсчета положение Солнца на эклиптике в момент рождения Прокофьева, то можно сказать, что второй цикл Сатурна по отношению к этой точке отсчета начался тяжело, а протекал еще тяжелее. Очередной напряженный период активизации Сатурна подошел после семи лет постоянных потерь, скитаний и лишений. Годы войны и эвакуации не прошли бесследно. И хотя в них было много торжественных моментов, связанных с признанием, славой и получением многочисленных наград и премий, к концу 1946 года Прокофьев пришел полностью истощенным продолжительной болезнью. Зиму 1946 47 года, лето и осень 1947 года Сергей Сергеевич почти безвыездно проводил в затворничестве на своей даче на Николиной Горе. Существенным минусом этого дома было то, что, как это часто случается на подмосковных дачах, дом в зимние холода целиком не протапливался холодный дом Сатурна…

Следующий период активизации напряженного аспекта Сатурна, Сатурн 180º Солнце, должен был бы начаться летом 1953 года. Прокофьев до него не дожил.

Зимой этого 1953 года, ровно 29 лет спустя после Этталя (один год Сатурна) вновь замаячило гнетущее безденежье. К тому времени, по словам его сына Святослава, Прокофьев очень изменился: «Это был уже другой человек, с печальным и безнадежным взглядом».

В феврале 1953, перед самой смертью Прокофьев затруднялся объяснить Мире, что именно мучит его больше всего. «Душа болит», – говорил он ей. Он умер в марте 1953 года, когда Сатурн подошел к положению его Луны в момент рождения.

От первого воспоминания – удара по лбу – до последнего переживания – рокового удара инсульта – прошло около двух лет Сатурна.

После такого грустного финала может сложиться впечатление, что вся жизнь Прокофьева протекала в тоске и труде, в тяготах и заботах, в принуждении и бедности. Можно подумать, что он постоянно контролировал свои чувства и никогда не знал веселья и беззаботности. Но это далеко не так, и развеет этот густой туман лейтмотив еще одной отдаленной планеты – Юпитера, но это уже другая история, и ее продолжение следует в Опере ПРКФВ.

 

 

Список цитируемой литературы

 

Прокофьев С. С. Автобиография. М.: «Cоветский композитор», 1982.

Прокофьев С. С. Дневник. Предисл. Святослава Прокофьева. Париж: sprkfv, 2002. Т. 1: 1907 1918. 813 с. Т. 2: 1918 1933. 891 с.

С. С. Прокофьев.: Материалы, документы, воспоминания. Сост., ред., примеч. и вступ. статьи С. И. Шлифштейна. М.: Гос. музыкальное изд-во, 1956.

С. С. Прокофьев и Н. Я. Мясковский. Переписка. М.: «Советский композитор», 1977.

Ансимов Г. П. Сергей Прокофьев. Тропою оперной драматургии. М.: «ГИТИС», 1994.

Вишневецкий И. Г., Сергей Прокофьев. М.: «Молодая гвардия», 2009

Мартынов, И.И. Сергей Прокофьев. Жизнь и творчество. М.: «Музыка», 1974.

Мендельсон-Прокофьева М.А. О Сергее Сергеевиче Прокофьеве Воспоминания. Дневники. 1938 1967. М.: Изд-во «Композитор». 2012.

Simon Morrison. The Love and Wars of Lina Prokofiev. London: Random House, 2013.

Нестьев И. В. Жизнь Сергея Прокофьева. М.: «Cоветский композитор», 1973

Сац Н. И. Новеллы моей жизни. Том 1. М.: «Искусство». 1984.

Seroff Victor. Sergei Prokofiev: a Soviet tragedy. Frewin, 1969.

Левин Э. Часы Феникса, Иерусалим: Млечный Путь, 2013.

Levin E. Prenatal Period in the Light of the Effect of Celestial Twins (ECT) // Eds. Jon RG Turner, Troya GN Turner & Olga Gouni. Prenatal Psychology – 100 Years, Athens, Cosmoalexis, 2018, pp. 481 513.

Шлифштейн С. И. Избранные статьи. М.: «Cоветский композитор», 1977.



Комментарии

  Станислав  ЛЕМ   РАЗМЫШЛЕНИЯ О МЕТОДЕ


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман