Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22    23    24      



Эльвира  ВАШКЕВИЧ

  ЖАРА 

Горячее марево наплывало из окна, шевелило прозрачные занавески, обтекало тяжелые сумрачные шторы, тянулось жаркими щупальцами в прохладную глубину комнаты. Фотографии в оловянных рамочках, расставленные на каминной полке, оживали от колыхания перегретого воздуха – казалось, что на строгих и напряженных лицах появляются улыбки, вздрагивают чинно сложенные на коленях руки, приподнимаются брови – давно ушедшие люди блестели из-под стекол совершенно живыми глазами, наблюдая и оценивая, будто даже переговариваясь между собой.

Гельмут фон Лаубе, бывший университетский профессор истории, помахал в окно соседке – фрау Майер. Та чинно поклонилась и заколыхалась обширными бедрами вниз по улице, аккуратно ставя тупоносые туфли на брусчатку, покрытую тонкой пыльной сеткой.

Честно говоря, Лаубе терпеть не мог фрау Майер, считал ее скандалисткой и сплетницей, но не поздороваться с соседкой для него было немыслимо – как он сам говорил: «Я слишком хорошо воспитан, чтобы моя жизнь была комфортной». Он сочувствовал дочери фрау Майер, рыжеволосой костлявой фрейлен Марте, которая работала продавщицей в цветочном магазине. Фрейлен Марта среди роскошных и ярких цветов выглядела еще более некрасивой, чем была на самом деле, но именно она делала лучшие букеты, и недавно хозяин, прослышав, что некрасивую фрейлен сманивают конкуренты, повысил ее до старшей продавщицы, увеличив и жалованье. Правда, Марте от этого было мало радости – фрау Майер отбирала у нее все до последнего пфеннига.

– Глупости, деточка, зачем тебе деньги? – вопрошала она у дочери, надвигаясь на ее тощую фигуру всеми телесами. – Я куплю все, что тебе нужно. А тебя в магазинах обманут, на рынке подсунут бог знает что! Ты у меня такая непрактичная!

Бедная фрейлен Марта! Стараниями матери она ходила в очень практичных туфлях, которым годами не было сноса, но выглядели они крайне уныло. Такими же унылыми и практичными были и блузки, и юбки фрейлен Марты.

– Такие вещи всегда в моде, – с довольным видом сообщала фрау Майер всей улице, демонстрируя очередную тусклую обновку, купленную для дочери. Фрейлен Марта не протестовала, лишь длинный нос ее повисал еще ниже, а глаза приобретали такой же тусклый и унылый вид, как и одежда. Уж лучше бы ее обманули в магазине!

Лаубе иногда просил фрейлен Марту купить ему булочек к кофе. Он очень любил кофе – маслянистый, крепкий, ароматный. И когда девушка приносила пакет с булочками, бывший профессор истории обязательно приглашал ее на кофе.

– Ах, фрейлен Марта, доставьте удовольствие старику, посидите со мной, – говорил он. – Я уже так стар, что не могу испортить вашу репутацию. Но если бы вы знали, как скучно пить кофе в одиночестве!

Фрейлен Марта никогда не отказывалась. Лаубе думал, что она готова пойти куда угодно, лишь бы побыть хотя бы недолго подальше от своей матери.

Эти кофепития были довольно приятными. Фрейлен Марта, ненадолго оттаяв от постоянного страха в профессорской квартире, начинала рассказывать смешные истории о покупателях в цветочном магазине, и старый историк искренне веселился, слушая ее наивные и простые рассказы. Но иногда Лаубе казалось, что в этих историях проскальзывает нечто фальшивое, нарочитое, похожее на пышные чинные розы, туго увязанные в букет. А некоторые истории напоминали герберы – эти цветы всегда казались профессору изготовленными из пластмассы. Красивые, вылощенные и неживые.

А ему хотелось полевых цветов, стоящих в простой стеклянной вазе посреди круглого стола – лохматый непритязательный букет, рассыпающийся лепестками ромашек и роняющий розовые цветки иван-чая. Профессору казалось, что когда-то он бывал в доме, где любили именно такие цветы, и они всегда стояли в круглой бордовой вазе с продольными синеватыми нарезками по толстому стеклу, стояли небрежно, но удивительно изящно, и вся обстановка квартиры – а она была очень небогатой – оживала от этих цветов. Но Лаубе никак не мог вспомнить где он это видел, что это были за люди. Среди его знакомых и друзей таких не было. Копаясь в памяти, он пытался отыскать их среди знакомых родителей, но ничего не находил. Да и не соответствовали эти лохматые букеты чинной офицерской выправке его отца, гладкой – волосок к волоску – прическе матери. Отчего же тогда так щемит сердце, стоит только подумать о полевых цветах?

 

***

 

В жару Лаубе всегда спал плохо. Даже в молодости, когда, казалось, стоит только коснуться головой подушки – и сон уже нежно обнимает, нашептывая на ухо сказочные видения. Но даже тогда стоило на город упасть жаре – пропадал сон, и Лаубе лежал в ночной темноте, расплываясь потным пятном на горячих простынях, без сна. Иногда он проваливался в душные кошмары, где всегда были выстрелы, погоня, и ему нужно было бежать без оглядки в неведомое, без надежды и смысла.

Теперь же, когда старость пришла к его порогу, когда она ела и пила с ним, ложилась спать вместо жены, двигая его голову на подушке, стало еще хуже: тяжелые видения перемежались полуобморочными провалами, и не помогала ни холодная вода, ни аспирин, ни даже попытки читать перед сном сборники глупых анекдотов. Все равно приходили странные сны. Удивительно, но даже если это были не кошмары, Лаубе все равно просыпался в холодном поту, долго не мог прийти в себя – сон давил на сознание, будто скальпель, пытающийся вскрыть нарыв, и становилось больно и страшно.

Вот и на этот раз он увидел такой же сон. Он ждал чего-то подобного – с той самой минуты, когда увидел, как столбик в термометре неуклонно ползет вверх.

Ему снилась высокая молодая женщина, и в этом странном сне он называл ее мамой. У нее были изысканно-пепельные волосы, белая до прозрачности кожа, ясные серо-голубые глаза, изящный прямой носик.

– Ты совсем не похожа на еврейку, – сказал мужчина с иссиня-черными блестящими волосами в военной форме. Карие глаза его улыбались, и даже крупный нос с характерной горбинкой не портил красоты продолговатого смуглого лица.

Фон Лаубе присмотрелся повнимательнее к женщине. В ней действительно не было ничего еврейского. Разве что тяжеловатые веки, опушенные светлыми ресницами, широковатые ровные брови, да в глазах какое-то неуловимо-печальное выражение, свойственное евреям и отчего-то цыганам. Может, это из-за того, что и у тех, и у других нет родины?

Вдруг мужчина подхватил его на руки, и фон Лаубе с изумлением обнаружил, что он – совсем малыш, мальчик лет пяти. И этот мальчик смеялся, обнимая за шею мужчину, называл его папой, целовал синеватую гладко выбритую щеку.

– Надо уезжать, Бронечка, – сказал мужчина. – Обязательно надо. Ты же читала, что они вытворяют в Европе. Так то ж Европа! Там они еще пытаются быть культурными. А что они сделают здесь?

– Да куда же мы поедем, Герш? – женщина подхватила ребенка на руки, погладила пушистую светлую головку. – Ни родни, ни знакомых нигде. Куда? Да и ты сам сказал, что я не похожа на еврейку. И наш Меир не похож.

– Это да, сын в тебя пошел, – кивнул мужчина. – Сразу видно – ашкенази. Не то что мы, сефарды. Нас не перепутаешь.

– Ой, вот не надо! – женщина засмеялась. – Сейчас начнешь рассказывать, что род твой прямо от первосвященников Иудеи идет!

– Ну а если и идет? – мужчина тоже засмеялся, обнял женщину, поцеловал маленького Меира в макушку. – Нет, Бронечка, похожи или не похожи, а уезжать надо. Ведь вокруг все знают…

– Так это же соседи! – Броня с изумлением смотрела на мужа. – Соседи, Гершеле!

– Да, соседи, – Герш стал серьезен, черные брови сошлись в строгую и печальную линию. – Бронечка, девочка моя любимая, а кто, по-твоему, помогал тем… в Европе… кто? Не соседи ли? Нет, не говори, что это – там, а мы – тут… – он поднял руку с раскрытой ладонью, словно сразу отмахивался от всех возражений жены. – Люди везде одинаковы, Броня. Я помню, как мать прятала меня в овраге, а вот такие соседи вспарывали перину, думая, что там спрятано золото… Золото! Да у моей матери не было даже золотого обручального кольца! Но они думали, что раз евреи – значит, и золото. А когда не нашли, то убили всех. Ведь получалось, что мы их обманули. Они надеялись на золото, а его не было…

– Но как же жить, Герш? Как жить, если никому не верить? – чистые глаза Брони заплыли слезами. Маленький Меир тоже начал всхлипывать. Он не знал, какая беда приключилась у матери, но раз она плачет – он будет плакать тоже.

– Вытри слезы, милая, – Герш погладил жену по щеке. – Вытри, а то малыш пугается. Нужно уезжать.

– Но у нас мир! – Броня метнулась к столу, схватила газету. – Вот, тут пишут, смотри! Немцы не нападут. У нас дружба с немцами. Вот же, и вот тут тоже пишут…

Она размахивала газетами и искательно заглядывала мужу в глаза, настойчиво требуя его согласия. В газетах ведь не могут писать неправду!

– Пишут, – Герш кивнул. – Но я чувствую… Нужно уезжать…

Проснувшись, Лаубе долго не мог опомниться. В этом сне не было ни выстрелов, ни бегства от неведомой опасности, но что-то в нем тревожило так, что в сердце застряла тупая игла, злобно поворачивающаяся болью при каждом вдохе. Лаубе отсчитывал капли в крошечную хрустальную рюмочку, которую всегда использовал с этой целью – он был очень аккуратен и никогда не изменял привычкам, – и удивлялся своему сну.

Ему снилась еврейская семья – это Лаубе понял. Более того, он сам был евреем, маленьким мальчиком. Может, это отголосок давних времен, когда его отец с гордостью носил форму офицера СС, а маленький Гельмут задирал нос перед всеми мальчишками улицы – ни у кого не было такого отца!

– Бремя вины белого человека, – усмехнулся Лаубе, одним махом опрокидывая в раскрытый рот рюмку с лекарством. – Но я всегда считал, что с евреями третий рейх погорячился, да.

В их семье о евреях говорить было не принято. Нет, все признавали их существование, но старались об этом не говорить. Потому что отец Гельмута фон Лаубе был офицером СС, а всем известно, что СС делали с евреями.

– Я только выполнял приказы, сынок, – объяснял Дитрих фон Лаубе сыну. – Я ведь всего лишь солдат.

И маленький Гельмут сосредоточенно кивал. Солдат должен выполнять приказы. Это правильно. Ну а если командиры ошиблись, то разве виноват солдат?

И все же тема евреев считалась в семье немного неприличной. В доме повешенного не говорят о веревке, ведь правильно?

– Нужно бы как-то поспать, – сказал сам себе Лаубе, отбрасывая все мысли. Думать о странном сне не хотелось. Лучше бы подумать о чем-нибудь хорошем, да и заснуть с этими хорошими мыслями. Глядишь, и приснятся вовсе не евреи.

 

***

 

Лаубе сидел в кресле-качалке и дремал. Книга выскользнула из его пальцев, тихо улеглась на колени, не потревожив спящего. Кресло тихо поскрипывало, едва заметно раскачиваясь, будто убаюкивало. Окна были плотно закрыты шторами, чтобы не впускать в квартиру удушающую жару улицы, резкий запах перегретого асфальта, сердитые трамвайные звонки и непременный невнятный шум города. Но жара все же просачивалась сквозь невидимые щели, обволакивала все, и Лаубе чувствовал, как его укрывает душное одеяло.

Резкий звонок вырвал его из сна. Он вздрогнул от неожиданности, и книга шумно упала на пол переплетом вверх. Лаубе поморщился: он любил книги, а такое падение наверняка испортит переплет. Обидно.

Лаубе не удивился, когда, открыв дверь, увидел фрау Майер. Да, она никогда не заходила к нему, но звонок был так резок и сердит, так самодоволен и уверен, что звонить могла только она. Лаубе даже улыбнулся, подумав, как звонок оказался похож на женщину. Фрау Майер, видимо, не так поняла его улыбку, потому что счастливо расплылась в ответ, залепетала что-то голоском маленькой девочки.

– Прошу, проходите, – спохватился Лаубе и проводил нежданную визитершу в гостиную. – Хотите холодного чаю? Очень хорошо помогает от жары, я только им и спасаюсь.

– Чай? – фрау Майер картинно подняла выщипанные и подрисованные черным карандашом бровки. – Конечно, если вас не затруднит.

Она продолжала говорить голоском маленькой девочки, и Лаубе почувствовал себя неуютно. Он поторопился за чаем, кубиками льда и вазочкой с песочным печеньем. На всякий случай захватил еще графин с лимонадом.

Фрау Майер пила чай, манерно отставив в сторону пухлый мизинец, чем приводила Лаубе почти в состояние бешенства. Он терпеть не мог подобных претензий на воспитание высшего света. Фрау Майер с ее практичной одеждой для дочери, любовью к сплетням и скандалам была обычной мещанкой, получившей небольшое образование и резво выскочившей замуж, чтобы обеспечить себя на всю жизнь определенным статусом и положением в обществе. Ей не повезло – муж быстро умер, а другого не подвернулось. Что ж, таких фрау Майер было множество, но большинство из них принимали свою судьбу безропотно, не приставали к соседям с голоском маленькой девочки и не отставляли мизинец, если им случалось пить чай на людях.

– Чем обязан? – Лаубе хотел, чтобы она сказала наконец за чем пришла, да и убиралась вон, оставив его с жарой и книгой. Его передергивало от отвращения каждый раз, когда он видел ее отставленный в сторону мизинец. Нагло кокетливый, толстый и глупый.

Странное дело, но Лаубе казалось, что он уже где-то видел этот мизинец. Точно так же отставленный в сторону, толстый и глупый. Но фрау Майер никогда не пила с ним чай. И все же… все же… Этот мизинец скребся в уголке памяти, как раз в том уголке, где скрывались букеты полевых цветов.

Лаубе мотнул головой. От жары уже стало мерещиться всякое. Или это возраст? А, может, одиночество?

И тут фрау Майер заговорила. Лаубе даже не сразу поверил своим ушам. Все было так дико и странно, будто он попал в другой мир. «Зазеркалье, вот что это такое! – в ужасе подумал Лаубе. – А, может, это у нее от жары? Может, на нее тоже жара влияет?»

А фрау Майер говорила и говорила мерзостным сюсюкающим голоском очаровательной малышки о том, как ей одиноко и тяжко живется после смерти дорогого супруга, и как, наверное, тоскует по семейной жизни уважаемый герр Лаубе – не зря ведь он так тянется к фрейлен Марте!

– Вы заменили ей отца! – воскликнула фрау Майер, устремив на Лаубе хитро прищуренный взгляд. – Вы так заботитесь о моей девочке! Я понимаю почему…

Бедный герр Лаубе! Он даже представить не мог, что его естественное желание немножко скрасить одиночество – нет, не свое, а несчастной фрейлен Марты, может быть истолковано, как желание жениться на ее матери! Но именно об этом толковала фрау Майер, продолжая картинно отставлять мизинец, отхлебывая ледяной чай. Ободренная молчанием Лаубе, приняв его за согласие, она уже начала строить планы венчания, рассуждать о том, во что обойдется вечеринка по поводу свадьбы, подсчитывать гостей.

– Фрау Майер! – спохватился Лаубе. – О чем вы говорите?! Да мне и в голову никогда не приходило…

– Ну конечно же, – кокетливо улыбнулась фрау Майер. – Вы ведь такой скромник!

Лаубе вздохнул. Много лет назад он женился именно потому, что от него этого ожидали. Ему и в голову не приходило, что невинная беседа с девушкой в библиотеке и приглашение ее в кино могут послужить поводом для зачисления его в разряд женихов. Но так случилось, и когда ее отец внезапно заговорил «как мужчина с мужчиной», у Лаубе не хватило духу сказать, что они все ошибаются: и девушка, и ее родители, и главное – его родители, которые, как выяснилось, уже обсудили с будущей родней подробности свадебных торжеств. Он женился по недоразумению, из чувства долга, потому что ему внушили, что он должен это сделать, от него ожидали именно такого поступка. Но сейчас все существо его протестовало. Фрау Майер? Да ни за что на свете! Никогда! Он не позволит этой крикливой бабе изгадить последние годы жизни!

Фрау Майер осеклась на половине фразы и неловко замерла в кресле. Из наклоненной чашечки медленно вытекали остатки ледяного чая, пачкая ее парадное платье из фиолетового атласа. Мизинец продолжал вызывающе торчать в сторону.

Лаубе сообразил, что последние слова произнес вслух. Первым порывом его было – извиниться перед оскорбленной женщиной, но он не успел и рта открыть, как она набросилась на него с руганью. Куда только исчез сладкий голосок и такие же сахарные манеры! Фрау Майер визжала скрипучим, как несмазанные дверные петли, голосом, изливая все мерзости, какие только могла придумать.

– Достаточно, – твердо сказал профессор. – Хватит. Убирайтесь вон.

Он не хотел быть жестоким, но визгливый голос что-то стронул в глубине его памяти, зацепил какую-то шестеренку, надежно проржавевшую за годы, и теперь сложный механизм начал работать, медленно проворачиваясь со скрипом, скрежетом и болью. Лаубе хотел остаться один. Ему казалось, что он вот-вот упадет в обморок – такая накатывала дурнота. Так что он был готов вытолкать фрау Майер за дверь, если та не уберется сама. Но женщина, похоже, почувствовала, что старый профессор не так наивен и безобиден, как ей всегда казалось, и, провизжав очередное оскорбление, она выбежала вон из квартиры.

– Я пойду в полицию! – кричала она уже на улице. – Я потребую, чтобы этого извращенца судили! Его место в тюрьме! Старик – а соблазняет невинных девушек! Подлый растлитель!

Она вопила еще что-то, но Лаубе уже не слушал. Он упал на кровать, свернулся в клубок, как ребенок, и сознание его уплыло на жарких волнах. Ему вновь виделась небольшая комната, круглый стол, на котором стояла бордовая ваза, полная полевых цветов. За столом сидели две женщины – Броня и еще одна, мучительно напоминавшая фрау Майер, такая же толстая, неопрятная, со сладкой фальшивой улыбкой на тонких губах. Они пили чай…

 

***

 

Броня наливала чай в толстостенные чашки, расписанные золочеными розами, подвигала соседке вазочку с остатками сахара. Она надеялась, что та откажется от сахара, но нет, соседка положила себе в чашку сразу три куска.

– Ну как мы живем, Алевтина Петровна… – говорила Броня, едва слышно вздыхая. – Вот так и живем. Как говорится – последний хрен без соли доедаем. А что делать. Сейчас всем тяжело.

– Это да, Бронечка, – отвечала Алевтина Петровна, а цепкий взгляд ее скользил по нехитрому убранству комнаты, с надеждой останавливаясь на плотно запертых дверцах буфета. – Нынче всем тяжко. А приспосабливаться как-то нужно. Немец-то, похоже, надолго пришел. Говорят, что и вовсе навсегда.

Броня вздрогнула, а Алевтина Петровна отхлебнула приторно-сладкий чай. Ее мизинец был манерно отставлен в сторону, и маленький Меир зачарованно наблюдал за тусклым блеском круглого золотого колечка, украшавшего палец. Говорила Алевтина Петровна тонким голоском маленькой девочки, и это было странно слышать от такой крупной, толстой женщины.

– Так что ж ты делать думаешь, Бронечка? – неожиданно спросила соседка, и ее колючий взгляд уперся прямо в Броню. – Если немец-то навсегда, а?

Броня пожала плечами, стараясь не показывать панику, которая вдруг охватила ее. Соседка вела себя странно, непонятно, и за ее словами скрывалось что-то мутное и страшное – Броня чувствовала это.

– Ну, ты плечиками-то не жми! – засмеялась Алевтина Петровна и вновь отхлебнула чай. Похоже, пожадничала с сахаром – так сладко, что аж подташнивает. – Надо ведь что-то решать, что-то думать. Сын вот у тебя.

– Да, сын, – Броня кивнула. – Нужно будет работу искать. У вас нет чего-нибудь на примете, Алевтина Петровна?

– Работу? – смех соседки перешел в булькающее кудахтанье, так ей было весело. – Так тебе сейчас не до работы, милая. Муж-то твой – красный командир, так ведь?

– Да вы и сами все знаете, – отозвалась Броня, мучительно пытаясь сообразить, куда же клонит соседка.

– Ну вот, ну вот, – жирное лицо закачалось из стороны в сторону, подбородки вздрогнули, притираясь один к другому. – А немцы сейчас как раз таких и ищут. Жен и детей красных командиров. Знаешь об этом?

Броня похолодела. Такие слухи ходили, и она уже начала подумывать бежать из города, вот только идти было некуда. В деревнях нынче тоже не очень-то сладко. Если б хоть знакомые какие были, а ведь никого! Куда ж деваться?

– Вижу, что знаешь, – тонкие губы вновь растянулись притворной улыбкой, которая должна была выразить доброжелательность, но показывала лишь хищный интерес, как у птицы-падальщика. – Да к тому же ты ведь еврейка, Бронечка.

Детский голосок сочувственно дрогнул, а в маленьких глазках, смахивающих на изюминки в непропеченном тесте лица, мелькнуло злорадство.

– Совсем плохо, Бронечка, – Алевтина Петровна с шумом всосала в себя остатки чая. Не оставлять же добро, столько сахара вбухала! – Еврейка, да еще жена красного командира. А-яй, как нехорошо.

– Что вы хотите, Алевтина Петровна? – Броня решительно выпрямилась. Она вовсе не чувствовала уверенности в себе, но должна была держаться ради сына. Но ей хотелось расплакаться совершенно по-детски, уткнувшись лицом в подушку, а потом спать, спать, спать – долго-долго, пока все вновь не станет, как раньше, пока не вернется нормальный мир. Мир, в котором муж вечером приходит домой, в котором можно гордиться тем, что он – красный командир, а соседка с почтением здоровается и одалживает стакан муки, когда нужно испечь пирог. Мир, в котором нет войны.

– У вас, евреев, всегда есть запасы, – деловито сказала Алевтина Петровна, и взгляд ее вновь скользнул по массивному буфету, прислонившемуся к стене в углу комнаты. – Всегда. Я знаю. Там, где евреи, там и золото. У тебя ведь есть золото, Бронечка, я знаю, что есть, не отпирайся.

– Да что ж мне отпираться, Алевтина Петровна? – Броня нервно засмеялась. – Золото… Да у меня даже золотого обручального колечка нет. Было, врать не стану. Было колечко. Так я его на продукты давно уже выменяла. Сына-то кормить надо.

– Значит, нет золота? – Алевтина Петровна даже вздохнула легонько, от чего вся ее жирная туша заколыхалась, как тесто в квашне, потревоженное неумелой рукой. – Ну, Бронечка, а я-то всегда думала, что ты умная. Ведь говорят, что евреи умные. Что ж, значит, не все, не все… Спасибо за чаек-то.

Алевтина Петровна проколыхала к двери и вышла, аккуратно закрыв ее за собой. Хлопать дверью она считала ниже своего достоинства. Она шла к себе в квартиру, сосредоточенно сопя на каждой лестничной ступеньке, и возмущенно фыркала. Эта поганая жидовка хочет ее обмануть! Ну так она просчиталась. Видно, думает, что ей все сойдет с рук. Ну так уже не прежние времена. Ой, не прежние!

А Броня тихо плакала, роняя слезы в жиденький несладкий чай, и Меир растерянно стоял рядом, не зная, что и делать, как утешить мать. Да она и сама не знала, что делать. Оставалось только надеяться, что соседка не побежит в комендатуру докладывать о том, что знает, где проживает еврейская семья, да еще и семья командира Красной армии. Может, все же постесняется других соседей?

– Я больше не буду играть с детьми тети Али, – сказал Меир серьезно. Он понял, что соседка очень расстроила мать. Значит, она плохая. Может, ее дети тоже плохие? На всякий случай лучше держаться от них подальше.

Броня разрыдалась в голос, уткнувшись лицом в головку сына.

 

***

 

Лаубе ходил по комнате, меряя ее шагами справа налево, потом по диагонали, потом опять справа налево. Он мотался, как маятник, не в силах остановиться. Нервы были натянуты, как скрипичные струны, и звенели от жары, которая водила по ним своим душным смычком. Лаубе боялся лечь спать – сны измучили его вконец.

– Но так ведь тоже нельзя! – сказал он сам себе и вздрогнул от собственного голоса. – Тьфу! Скоро от тени своей шарахаться начну!

Он пошел на кухню, достал коньяк из буфета – графин стоял уже давно, дожидаясь редких гостей, сам Лаубе практически не пил, он даже не добавлял коньяк в кофе. Но на этот раз щедро плеснул коричневую жидкость в стакан и быстро выпил, так же, как пил сердечные капли – опрокинув содержимое стакана в раскрытый рот, не смакуя букет, не впитывая в себя аромат дорогого элитного напитка. Коньяк на этот раз был не удовольствием, а всего лишь снотворным.

Алкоголь помог – Лаубе провалился в сон, стоило ему только прилечь. В его сне шуршала лесными ветками ночь, и луна лениво выглядывала из-за облаков…

Унылая колонна медленно тянулась через ночную мглу, шаркала ногами по плотно утоптанной тропинке, ведущей через лес к недалекому обрыву. Лунный не прожаренный блин, тускло разливающий сияние с хмурящегося неба, то вплывал в косматые облака, то выплывал из них. Впереди раздавались выстрелы, иногда видно было яркое, резкое пламя – искусственное, рожденное бензином, а не благородным деревом костра.

Там, впереди расстреливали. Просто и без затей подгоняли к обрыву и стреляли. Родители пытались спасти детей, ставили их за собой, прикрывая телом от пули, а затем вдавливая в податливую массу трупов, лежащих внизу, в овраге. И молились, пока еще могли молиться, пока хоть какая-то тень жизни не меркла в них. Молились, чтобы дети могли выбраться. Это было возможно. Если хватит сил столкнуть с себя труп. Если получится пробраться через гниющую, затягивающую болотистую массу. Если не одолеет ужас и отвращение. Если проклятый лунный блин не выползет в самый ненужный момент из-за облака… Если…

Те, что расстреливали, знали про «если». Поэтому иногда к обрыву подходил человек с огнеметом, и злобная пламенная струя облизывала лежащую внизу груду тел. Чаще всего раздавался только треск плавящегося человеческого жира да горящей одежды. Но иногда можно было услышать и крик. Тогда те, что расстреливали, смеялись, подходили поближе к краю обрыва, а человек с огнеметом еще и еще заливал пламенем тела. Смеющиеся вглядывались вниз, стараясь увидеть того, кто кричал, сгорая заживо.

У детей постарше еще был какой-то шанс. Тень шанса. Призрак шанса. Но он был. Один-два за ночь ухитрялись выбраться из оврага. Проваливаясь по колено в обгоревшие и гниющие трупы, оставив за спиной мертвых родителей, братьев, сестер – выбирались. Чтобы всю оставшуюся жизнь помнить. И ненавидеть.

У младших не было и этого. Но их все равно ставили за спиной, надеясь на милость Господа. Ведь даже волос не упадет с головы человеческой, если на то нет Божьей воли. Так, может, вот сейчас она и проявится, эта воля? Спасет именно этого ребенка…

И малышей вдавливало в трупы, и они лежали, задыхаясь от тяжести и муторных ядовитых испарений. Лежали, пока не приходила рвущая тело огненная смерть.

Броня шаркала вместе со всеми в колонне, спотыкалась, всхлипывала. Ей очень хотелось кричать, биться в истерике, рвать волосы – но было нельзя. И дело вовсе не в полицаях, что охраняли колонну, так же, как и обреченные, уныло шаркая по дороге сапогами. Но она боялась испугать Меира, который уснул у нее на руках. Если уж суждена сыну смерть в эту ночь, то пусть хоть поспит спокойно оставшееся время. И Броня крепче прижимала к себе теплое, разморенное тельце мальчика, будто это была ее единственная защита и опора в сошедшем с ума мире.

Она тоже поставит сына за своей спиной, постарается прикрыть его от пуль. Ну а дальше… дальше ему придется самому выбираться из оврага, полного мертвых тел. Он сильный. Он сможет. Он очень большой мальчик для своего возраста. Броня повторяла себе это снова и снова, целуя светлые пушистые волосы сына.

Когда лунный блин вновь растекся по небесной черной сковороде непропеченным тестом, Броня увидела, что овраг близко. Тех, кто был в колонне первыми, уже ставили к краю. Она прижала головку мальчика к плечу, осторожно пробуждая его от сна. Зашептала горячо в маленькое ухо:

– Меир, малыш, слушай меня, слушай внимательно. Сейчас мы упадем, но ты ничего не бойся, мама тебя защитит. Да. Когда упадем, то ты должен ползти. Ползти до тех пор, пока не выберешься в лес. Меня не жди, ползи сам, ты понял?

Мальчик кивнул и попытался заговорить, но Броня не позволила.

– Меир, нет времени, слушай, – она успокаивающе коснулась губами прохладной детской щечки, с трудом сдержала рыдание. – Слушай, малыш. Ты выберешься в лес, а потом побежишь. Ты будешь бежать так быстро, как только сможешь. Бежать, пока не выбежишь к деревне. Там ты скажешь, что тебя зовут Миша. Запомни, сынок, Миша. Ты потерялся. Ты так скажешь, хорошо?

Меир опять кивнул. Мама говорила странные вещи, но вся жизнь стала какой-то странной и непонятной, и он уже понимал, что нужно просто слушаться маму, а потом она все объяснит. Бывает, что взрослые не могут объяснить все сразу, приходится ждать. Он опять кивнул, чтобы мама успокоилась. Он все сделает, как она сказала.

– Тебя зовут Миша. Ты потерялся, – вновь и вновь повторяла Броня, благословляя светлые волосы сына и его серо-голубые глаза. – Миша. Потерялся.

– Но, мама, я ведь не могу потеряться надолго, – все же возразил Меир.

– Конечно, нет, дорогой! – Броня опять скользнула сухими горячечными губами по личику сына. – Я тебя найду. Обязательно найду. Но чуточку позже. Ты главное не забудь: тебя зовут Миша, и ты потерялся. Это будет как бы наш пароль. Такой знак, который поможет мне тебя найти. Понимаешь?

– Да, мама, – Меир обнял мать за шею, прижался крепко. – Если я скажу, что меня зовут Миша, ты меня быстрее найдешь, так?

– Так, так, – Броня даже улыбнулась сыну – у нее хватило на это сил.

Она продолжала улыбаться, становясь у края оврага и закрывая своим телом сына.

– Миша, потерялся, – шептала она и чувствовала, как мальчик кивает в ответ.

И когда пули вошли в ее хрупкое тело, разрывая его, превращая в кусок мяса, в последнюю секунду она толкнула сына как можно дальше в овраг, подальше от края, и упала сверху, закрывая его от шальной пули, от яростных автоматных очередей, которыми те, кто стрелял, иногда крестили яму.

 

***

 

Гельмут фон Лаубе, бывший профессор истории, уважаемый член университетского сообщества, вскочил с кровати, взвизгивая, как женщина, увидавшая мышь. Он всхлипывал от ужаса и не мог остановиться.

– Это сон, всего лишь сон, – уговаривал он себя. – Страшный сон. Незачем было читать на ночь газеты. И вообще… Нужно есть поменьше жирного. Врачи говорят, что в моем возрасте это вредно. А еще надо бы купить матрац помягче. Старым костям тяжело на жестком. Да-да, тяжело…

Обыденные слова немного успокоили его. Из открытого окна по-прежнему плыли душные волны. А ведь обещали дождь, и он надеялся на облегчение прохлады. Но нет. Наверное, эти жуткие сны из-за такой духоты. Ведь действительно нечем дышать!

Он вспомнил сон и задрожал.

Во сне он опять был маленьким мальчиком. Ночная тьма окутывала его, но он угадывал поблизости движение многих людей. Еще он чувствовал неприятный запах. Так пахло мясо в жару, если слишком долго лежало. Теперь как раз была жара, и мама все время сокрушалась, что все очень быстро портится. Интересно, что же испортилось тут, в ночном лесу?

Иногда сухо трещали выстрелы – ему это напоминало еловые ветки, трещащие в пламени костра, только, конечно, погромче. Женщина с пепельными волосами – мама! – погладила его по голове и толкнула себе за спину. Опять треснули еловые ветки… нет, выстрелы! Женщина толкнула его, и он полетел в глубокую яму, а она упала сверху, буквально вышибив из него дух.

Он чувствовал, как ее тело вдавливает его в пружинящую массу. Попытался вдохнуть – и ядовитые миазмы наполнили легкие, вызывая противную горькую волну тошноты. Жирно пахло гниющим мясом, а еще чем-то горелым, будто подгоревшими на кухне котлетами, но этот мирный домашний запах отчего-то вызывал еще больший ужас, чем гнилая вонь.

– Меня зовут Миша. Я потерялся, – сказал он себе. Кажется, именно это говорила ему женщина перед тем, как столкнуть в яму. – Миша. Потерялся.

И он пополз, проваливаясь в жуткое месиво. Но каждое движение подталкивало его к краю ямы. Подальше от тех, кто трещал выстрелами там, наверху. Он полз, упираясь в гниющую массу тел, его руки цеплялись за горелые кости, покрытые жиром, его тошнило, но он продолжал бормотать:

– Меня зовут Миша. Я потерялся. Мама меня найдет, если я буду говорить, что меня зовут Миша, и я потерялся.

Эти слова были единственным разумным и внятным в окружающем кошмаре, и он ухватился за них, как за спасательный круг. Повторяя их, он полз дальше и дальше. В конце концов его рука наткнулась не на мягкую прогнившую плоть, а на древесные корни, торчащие из земли. Он ухватился за них, вспискивая от облегчения. И тут за спиной полыхнуло жаром. Его волосы поднялись от душной волны. Он рванулся вверх, цепляясь за корни и траву, упираясь ногами в осыпающуюся сухую глину, а за спиной бушевало пламя, и жирные мясные запахи забивали рот и нос, не давая дышать…

Лаубе помотал головой и дернул шнурок торшера. Уютный желтый свет прогнал кошмар, лег мягкими пятнами на ковер, на смятые простыни кровати, осветил темные углы комнаты. Сон все еще не до конца отпустил его. Казалось, что вся квартира пропахла той жирной мясной гарью, густо смешанной с запахом пороха, и было трудно дышать, а на ладонях все еще чувствовалась липкая сажа и отвратительные кроваво-гнойные потеки.

Лаубе прошел в ванную, по дороге включая везде свет. В темноте ему было неуютно.

– Да нет, – буркнул он под нос, болезненно морщась. – Давай говорить честно, старик! Тебе ведь просто страшно! Так страшно, что чуть не описался!

Он пил кофе – крепкий и горячий, маслянистый и ароматный – и никак не мог вытряхнуть из памяти сон. Ладони саднило, и даже помнилось, что острый корень полоснул по правому запястью, оставив глубокую рану. Лаубе поднял руку и всмотрелся в дрябловатую старческую кожу. На запястье поперек вены можно было рассмотреть крошечный беловатый шрамик. Совсем крошечный, тонюсенький, как паутинка. Фон Лаубе не помнил, откуда у него этот шрам. Он просто был всегда.

– Ну не родился же я с ним… – Лаубе рассуждал вслух по привычке многих одиноких людей, но сейчас звук собственного голоса заставил его вздрогнуть и оглянуться. Показалось, будто за спиной кто-то стоит. Кто-то страшный, огромный и злобный. Чужая тень легла поперек аккуратной белой скатерти, расшитой глупыми алыми маками, сделала безвкусным ароматный кофе, и даже изящная чашечка тонкого китайского фарфора казалась в этой тени грязной.

Лаубе еще раз оглянулся, почти уверенный, что увидит человека, замершего в дверях. Но нет, квартира была пуста, лишь едва слышно шуршали занавески, лениво колеблемые жарким ветром.

– Даже ночью нет прохлады, – пожаловался Лаубе. – Ну хоть бы маленький дождик, все бы легче!

Ему никто не ответил, лишь на улице послышался какой-то шум, напоминающий трещащие в костре еловые ветки или отдаленные выстрелы. Лаубе резко поставил чашечку на стол. Кофе плеснул, и по скатерти расплылось бурое пятно, уродуя вышитые маки.

 

***

 

Меир бежал, захлебываясь слезами. Ему было страшно. Пугало все: темный лес, жаркое пламя, поднимающееся над оврагом, из которого он только что выбрался, треск выстрелов за спиной… Даже лунный блин, плывущий по небу, казался порождением кошмара.

– Меня зовут Миша, – бормотал Меир на бегу. – Я потерялся. Но мама меня обязательно найдет. Она ведь обещала!

Он верил матери – раньше она его никогда не обманывала.

В боку закололо, и мальчик упал на мягкий мох. Эта податливая мягкость напомнила о телах, по которым пришлось ползти там, в овраге, и Меир перекатился на жесткий каменистый холмик. Так ему было спокойнее.

Рассветные лучи солнца разбудили его, и мальчик вновь бросился бежать. Мама сказала – беги, и он бежал. Ведь так ей будет легче его найти, правда?

Он бежал и бежал, сам не зная куда. Выбежал из леса, пробежал по недлинной пыльной дороге, выскочил к деревянному шлагбауму, охраняемому полицаями. Поднырнул под шлагбаум, продолжая бежать, и со всего размаху налетел на человека в черной форме. На фуражке у этого человека было изображение черепа и костей. Меир зачарованно смотрел на страшную эмблему.

– Ты кто? – спросил человек в черном. Он хорошо говорил по-русски, и глаза его были доброжелательны.

– Я – Миша. Я потерялся, – ответил Меир, как ему было велено. – Миша. Потерялся.

– Миша? Потерялся? – человек в черном наклонился, внимательно рассматривая мальчика. – Смотри-ка, настоящий маленький ариец! Ну, малыш, пойдем со мной. Похоже, ты уже не потерялся, а нашелся. Ну а Миша ты или нет, это мы еще подумаем.

Человек в черном поправил фуражку с черепом и костями, взял мальчика за руку и повел его по дороге. Встречавшиеся солдаты вытягивались в струнку перед ним и Меиром, и мальчик даже немного задрал нос, видя такое почтение. Но тут он вспомнил мать, и вновь захотелось плакать.

– Я – Миша, – на всякий случай напомнил он своему спутнику. – Я потерялся.

– Да-да, – согласился тот. – Ты нашелся.

Дитрих фон Лаубе внимательно посмотрел на мальчика, который пришел к нему сам. Хороший экземпляр, Эльзе должен понравиться. У них с женой не было детей, но появилась надежда на усыновление, когда начали отбирать маленьких славян, соответствующих всем признакам арийской расы, и вывозить в Германию. Таких детей отдавали на усыновление в семьи офицеров СС, и они с Эльзой немедленно подали заявку. Этот мальчик выглядит, как идеальный образец арийца. Нужно, конечно, показать его врачу. Если и здоровье у него такое же, как внешность, то, похоже, у них с Эльзой появился сын.

Дитрих фон Лаубе ласково потрепал мальчика по пепельным пушистым волосам.

– Тебя зовут не Миша, малыш, – сказал он, наклоняясь к уху ребенка. – Гельмут. Гельмут фон Лаубе. Тебе нравится твое имя, правда?

 

***

 

Жара наплывала из открытого настежь окна, шевелила прозрачный тюль занавесок. Жара обнимала старика, дремавшего в кресле. Внезапно выцветшие серо-голубые глаза открылись, и взгляд их был тверд, даже жесток. Гельмут фон Лаубе больше не нуждался в снах. Он вспомнил. Вспомнил, и ненависть наполнила его до краев.

– Вся жизнь… вся моя жизнь! – шептал Гельмут фон Лаубе истончившимися сухими губами. – Все – ложь. От первого до последнего слова – ложь! У меня отняли мою жизнь!

Несостоявшаяся жизнь представлялась ему сплошным праздником, лишенным унылого каждодневного труда. Нет, труд был и там, но радостный, приносящий глубокое удовлетворение, а не нудная лямка, которую он тянул всю жизнь, неукоснительно выполняя свой долг, мечтая о чем-то большем и прекрасном. Он и женился из чувства долга, и детей воспитывал из чувства долга. А теперь вот жил один, размышляя иногда о чувстве долга и не находя в этом утешения.

Теперь он знал, о чем мечталось долгими душными ночами, когда занавески едва колыхались от накатывающих жарких волн. Знал, почему всегда ненавидел мягкие матрацы, перины, теплые душные одеяла. Ему нравилось спать чуть не на голых досках, и жена была этим очень недовольна. Он смеялся, что это полезно для осанки.

– Ты же не хочешь, чтобы я был горбат, правда? – говорил он жене.

Но теперь-то стало понятно, что осанка тут ни при чем. Все дело в том овраге. В мягких гниющих телах, в огне, облизывающим податливую плоть… Вот почему ему не нравилось жареное мясо! Даже запах жарящихся котлет вызывал тошноту…

Он вспомнил человека, которого долгие годы называл отцом, которого даже старался любить. Он помнил его черную элегантную форму – это разрабатывал сам Хуго Босс! Элитная форма для элитных людей, для настоящих арийцев. Не то что мешковатая форма того, другого, черноволосого и кареглазого, который подбрасывал маленького Меира под потолок и ловил надежными добрыми руками.

Он вспомнил ту, которая много лет считалась его матерью. Ее блестящие светлые волосы, причесанные всегда аккуратно – волосок к волоску, золотые кольца на тонких артистических пальцах… Настоящая арийка, не подкопаешься. В ее глазах никогда не было виноватой грусти, что частенько проскальзывала у той, другой, с пепельными пушистыми волосами, у той, что любила букеты из полевых цветов и всегда ставила их на стол в круглую бордовую вазу…

Лаубе закричал, запрокидывая голову, широко раскрывая тонкогубый рот. На шее его натянулись жилы, и в сердце стучала пронзительная острая боль.

Вся жизнь, вся жизнь была ложью. Настоящий ариец… Лаубе расхохотался, и в этом смехе не было ни грана веселья, лишь темный ужас и разочарование от впустую прошедших лет.

Жара накрыла его с головой, укутала, как душное одеяло, не давала вздохнуть. Жара липла к дряблой от старости коже, шевелила острые стрелки брюк, забиралась под тонкую светлую рубашку. Жара была повсюду, и спасения больше не было. Никто не поставит маленького Меира за спину, не толкнет в овраг, стараясь закрыть его от пуль. Никто не пообещает найти его. Никто не найдет. Он потерялся навсегда.

Он выглянул в окно. Алевтина Петровна шла по улице, колыхаясь, как тесто в квашне, потревоженное неосторожной и неумелой рукой. Меир помнил, что из-за нее плакала мама, а на следующий день они оказались в гетто. Она донесла, эта Алевтина Петровна, донесла, надеясь забрать золото, которое, как она думала, хранилось в старом массивном буфете. Глупая, глупая баба. В этом буфете были только кастрюли и тарелки, а золота не было вовсе.

– Я никогда не буду играть с ее детьми, – сказал Меир. Губы его кривились.

Алевтина Петровна подняла голову.

– Аааааа! Смотрите все, извращенец ищет новую жертву! – завопила она голосом фрау Майер. – Только попробуй еще раз заговорить с моей дочерью! Я тебя в полицию сдам!

А кто такая фрау Майер? Меир не знал никакой фрау Майер. Но зато он видел Алевтину Петровну. Дрянь, жадную дрянь, из-за которой погибла его мать.

Сухо щелкнул затвор охотничьего штуцера, остроголовые патроны маслянисто чавкнули, проталкиваясь в казенник. Меир тщательно прицелился и плавно нажал на курок. Он помнил, что был какой-то мужчина в черной форме офицера СС, который учил его стрелять. Что ж, сейчас эти уроки потребовались…

 

***

 

Когда полицейские ворвались в квартиру бывшего университетского профессора истории, он улыбнулся им медленно и печально, и в глазах его скользнуло виноватое и какое-то просящее выражение. Если бы полицейские когда-нибудь видели женщину с пепельными волосами, расстрелянную в далеком сорок третьем где-то в полузабытой Белоруссии, они бы узнали это выражение. Но все полицейские были молоды и ничего не знали про расстрелы над оврагами. Да и какое дело им, немцам, до множества белорусских оврагов, наполненных трупами? И какая им разница, чьи трупы лежат в этих оврагах: евреев, русских, белорусов, кого-то еще… Лишь бы не немецкие!

Тем более, что сейчас трупы усеивали мирную немецкую улицу. Похоже, этот старый профессор попросту сошел с ума от жары. Такое бывает. Жара странно действует на людей.

– Положите штуцер, фон Лаубе, – обратился один из полицейских к старику. – Положите штуцер. Мы гарантируем вам жизнь.

Старик продолжал улыбаться странной виноватой улыбкой.

– Знаете, а ведь папа Дитрих меня даже любил, – признался он негромким, почти что шепчущим голосом, и полицейским пришлось вслушиваться в его медленную речь. – Да-да, он был неплохим отцом, уж поверьте. Он катал меня на плечах, возил на рыбалку, играл со мной в футбол… Да-да, многие мальчишки мечтают о таком отце. Но скажите, чего стоило все это, если он, возможно, командовал теми… теми… кто стрелял над оврагом? Над тем самым оврагом…

Полицейские недоуменно переглянулись. Старик был явно сумасшедший. С ним нужно осторожно, у психов мозги работают не так, как у обычных людей. А этот вон сколько народу перестрелял!

– Я только хотел немного сравнять счет… – маленький Меир улыбнулся. Он увидел, что за спиной полицейских появились двое: высокая стройная женщина с пепельными волосами и ласковым выражением печальных глаз, и черноволосый кареглазый мужчина в форме советского офицера. Женщина кивнула ему и что-то сказала. Меир кивнул ей в ответ.

Полицейские не успели ничего сделать: старый профессор прижал дуло штуцера к подбородку и быстро нажал на курок.

Меир означает – излучающий свет…



Комментарии

  Эльвира  ВАШКЕВИЧ   ЛУННЫЙ СВЕТ


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман