Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22      



Карл-Ганс  ШТРОБЛЬ

  ТАЙНА РУКОПИСИ ЖОАНА СЕРРАНО 

Во время своего последнего путешествия по Южной Америке профессор Остен-Зекхер, известный исследователь девственных лесов в верховьях Амазонки и перуанских Анд, сделал удивительную находку. В затерянном высоко в горах монастыре Санта-Эсперанса он обнаружил старинную рукопись, проливающую свет на судьбу одного из многих героев, которые в век великих географических открытий осваивали новые земли. Она принадлежала перу некоего Жоана Серрано, участника первого кругосветного плавания Магеллана. О конце Серрано до сих пор толком ничего не было известно. Знали только, что после кровавого пиршества на острове Себу, во время которого все европейцы были перебиты, его приволокли на побережье, и товарищи Жоана, из числа тех, кто оставался на кораблях, молили Господа и Пресвятую Деву помочь ему бежать от своих преследователей. Но хотя он, раненый, истекающий кровью, одетый в одну лишь сорочку и связанный, являл самое плачевное зрелище, а пары мушкетов, двух слитков металла и нескольких кусков полотна вполне хватило бы, чтобы вызволить его из плена, командор дон Жоан Карвалью отказался вступить в переговоры с дикарями и велел поднять якорь. Пигафетта, которому мы обязаны дневником путешествия Магеллана, пишет, что Карвалью оставил Серрано в руках туземцев, дабы не возвращать капитану перешедшее к нему верховное командование, но, возможно, также и потому, что опасался предательства со стороны островитян. В качестве вступления можно еще отметить, что случилось это 1 мая 1521 года от Рождества Христова, и несколькими днями ранее Магеллан расстался с жизнью на острове Мактан близ Себу под копьями и палицами дикарей. Как записи Жоана Серрано очутились в монастыре Санта-Эсперанса, профессору Остен-Зекхеру выяснить не удалось. Возможно, кто-то из испанских мореплавателей впоследствии увидел рукопись у какого-нибудь туземца и доставил в Южную Америку, где она сделалась достоянием монастыря...

А теперь настало время ознакомиться с самой рукописью в наиболее точном, почти дословном переводе.

«Во имя Бога-Отца, Сына и Святого Духа. Аминь.

Я, Жоан Серрано, сначала капитан “Сантьяго”, а затем “Консепсьон”, пишу эти строки перед лицом надвигающейся смерти, не надеясь, что рукопись когда-нибудь попадется на глаза кому-нибудь из моих соотечественников. Но если все же, с милостивого соизволения Господа, испанец или португалец (к которым я не питаю дурных чувств, ибо по рождению сам португалец) прочтет мои записки, узнает он, что Дьявол способен уготовить во искушение нам, бедным грешникам, как слаба наша природа и как причудливо все в нашей жизни и смерти. И пусть, если будет на то возможность, сотворит он молитву за спасение моей бедной души в церкви Мария де ла Виктория де Триана в Севилье, где некогда Магеллан получил из рук Санчо Мартинеса де Лейвы императорский штандарт.

После резни, учиненной вероломным королем Себу, я был приведен на берег и, хотя умолял о помощи, говоря, что туземцы могут освободить меня за выкуп, принужден был увидеть, как недавние мои товарищи подняли паруса и направили свои корабли в море. А ведь Жоан Карвалью доводился мне крестником, и я, воздевши руки, заклинал его не покидать меня на этом острове на верную смерть! И когда открылось, что мольбы мои бессильны, меня охватило ужасное отчаяние и гнев, и стал я проклинать Испанию, вероломных друзей и себя самого и молить Господа, дабы в день Страшного Суда Он потребовал у Жоана Карвалью отчета за мою душу. И я надеюсь, что мое проклятье навлечет вскоре несчастье и смерть на этого бесчестного человека, да простит меня Пресвятая Дева за столь недостойное христианина желание.

Так я остался один на острове Себу и был отведен туземцами обратно в деревню, чтобы король решил, как со мной поступить. Меня обступила толпа женщин и детей, они бросали комья земли, острые раковины и камни так, что мое лицо было разбито в кровь. Тогда я решил показать этому сброду, что смерть меня не страшит, и пошел прямо между своих стражей. Так мы прибыли в жилище короля, где происходил пир и были убиты мои товарищи. Вокруг большой хижины высилось кольцо столбов, на острые концы которых были насажены тела погибших. Король сидел на корточках на своем ложе, а перед ним на земле я увидел окровавленные останки и, присмотревшись, узнал Дуарте Барбосу, который, подобно мне, при нападении был только ранен. Тело его было рассечено так, что вывалились внутренности, и король, погрузив руки в рану, вырвал кусок почечного жира. К моему ужасу, оказалось, что несчастный Дуарте еще жив; он стонал и, заметив меня, принялся заклинать всеми святыми и вечным спасением, чтобы я его прикончил. Увы, с таким же успехом он мог бы умолять камень или столб, ибо руки мои были связаны, а кисти стянуты веревкой. Справедливости ради, я должен упомянуть, что Дуарте Барбоса заслужил ненависть дикарей, поскольку имел обычай слишком усердно преследовать женщин, многих принуждая силой, однако прежде гнев туземцев таился под спудом, пока Магеллан держал их в покорности и повиновении.

Между тем король повернулся ко мне и сказал что-то на своем наречии. Тут выступил вперед Энрике, раб Магеллана родом из Малакки, который последовал за своим господином в Испанию и Португалию, а затем почти вокруг всего света, пока снова не оказался вблизи своей родины, но после гибели Магеллана отдалился от нас. Этот Энрике, понимавший язык Себу и служивший нам толмачом, перевел мне слова короля, говоря, что поведение моих товарищей доказывает, какой трусливый и вероломный народ – испанцы, коль скоро из страха перед ним бросили меня здесь. Это меня уязвило, и я возразил ему – снова через уста Энрике – что сам он первым подал худший пример предательства и вероломства, ибо в особе Магеллана присягал на верность королю Испании, соизволением Господа принял Святое Крещение и вместо прежнего языческого имени Гумабон был наречен Карлосом – в честь нашего государя, однако впоследствии оказался недостоин всех полученных милостей, и мне не остается ничего, кроме как считать его мерзким язычником и идолопоклонником.

В ответ король лишь скорчил ужасающую гримасу и заявил, что ему нет никакого дела до Его Императорского Величества Карла V, а мне следует посмотреть на Дуарте Барбосу, чтобы представить свое недалекое будущее. Затем он хлопнул в ладоши, и появились две девушки, весь наряд которых составляла узенькая юбочка из листьев, обернутых вокруг бедер, да покрывало на голове. Сжимая в руках каменные ножи, они принялись кружить в танце вокруг окровавленного тела, пока король не подал знака – и тогда, опустившись на колени, дикарки по самую рукоятку вонзили ножи в сердце Барбосы. Его крики сразу умолкли, и я вознес благодарственную молитву своему святому покровителю за то, что страдания несчастного наконец прекратились. Меня же поволокли прочь из хижины и, когда тащили мимо столбов с телами моих товарищей, я, пересчитав их, обнаружил, что одного не хватает. На берег нас сошло двадцать семь человек, но Жоан Карвалью и альгвасил, заподозрив неладное, тотчас вернулись на корабль. Энрике примкнул к туземцам. Барбоса еще лежал в хижине, а сам я, благодарение небу, пока жив, вот и выходит, что тел на столбах должно быть двадцать два, а не двадцать одно. На большее у меня не хватило времени, ибо в следующее мгновение меня втолкнули в хижину и накрепко привязали к столбу так, что веревки до крови впивались в кожу.

Под вечер явился Энрике и, устроившись напротив меня, принялся рассказывать, какой конец уготовили мне дикари, и сообщил, что все население острова радуется предстоящему празднику. При этом глаза его сверкали, а лицо исказилось до такой степени, что мне почудилось, будто передо мной сидит сам Дьявол. И тогда он признался, что с помощью четырех остальных королей Себу замыслил предательство и склонил к нему Гумабона, а теперь счастлив, что может наконец отомстить за насильственный увоз с родины и долгие годы рабства. Так я узнал, что и этот туземец, хотя уже давно принял крещение и носил христианское имя, в душе оставался таким же язычником, как прочие...

С наступлением ночи Энрике меня оставил, а ему на смену явились те самые девушки, которые закололи Дуарте Барбосу. Они уселись по обе стороны от меня, сжимая свои каменные ножи, и я догадался, что им назначено быть моими стражами. Впрочем, снаружи доносились также мужские голоса, и я не мог не признать, что туземцы поступили весьма предусмотрительно, предотвратив таким образом возможный побег. Однако я очень ослаб, потеряв много крови, ибо получил такой удар, что он едва не разнес мне череп, а потому мне и в голову не приходило предпринять какую-либо попытку к освобождению. Из-за этой слабости я вскоре уснул, несмотря на докучавшие мне узы, и в благодетельном сне увидел прекрасный город Севилью, будто бы я проходил с донной Мерседес мимо церкви Санта Мария де ла Виктория, и вдруг она так ласково и нежно коснулась моего лица, что повергла в немалое изумление. Однако тут я был разбужен громким криком – словно каркнула огромная птица – когда же окончательно пришел в чувства, обнаружил, что карканье это доносится с крыши над моей головой, но, что еще более удивительно, по-прежнему ощущал на лице пригрезившееся мне нежное прикосновение. Царивший в хижине мрак, не позволял разглядеть, кому принадлежит эта рука, но, судя по всему, ее обладательницей должна была быть одна из моих тюремщиц. Между тем крики на крыше продолжались, и был это звук столь отвратительный и зловещий, что бродившие вокруг хижины собаки принялись жалобно подвывать, как будто терзаемые сильным страхом. Сторожившие меня девушки негромко переговаривались, а потом завели песню, которая странным образом проникла мне в душу и вызвала невольные слезы. Наконец отвратительное карканье смолкло, и тогда, убаюканный мелодией, я опять погрузился в сон и уже не просыпался до самого рассвета.

С восходом солнца мои стражницы удалились, сменившись четырьмя воинами, вооруженными копьями и палицами. Они проверили, достаточно ли крепки мои узы, после чего явился Энрике, который принес мне поесть, дабы, как он сказал, я набрался сил и мог достойно принять смерть, которую снова расписал мне самыми жуткими красками. Я ел, не отвечая ему ни слова, хотя Энрике несколько раз принимался допытываться, не знаю ли я, где наш священник, Педро де Вальдеррама, который, как ему помнится, сошел вместе с нами на берег. Однако я погрузился в какое-то оцепенение и жаждал только прихода ночи, чтобы снова ощутить незримую ласку и внимать благодатному пению.

И действительно, с наступлением темноты на смену воинам опять пришли девушки с каменными ножами, из чего я заключил, что это, должно быть, в обычае у язычников. Тогда мне подумалось, что эти стражницы, вероятно, что-то вроде жриц, какие встречались нам у народов во вновь открытых землях.

Пока в хижину проникало еще хоть немного света, я пытался угадать, которая из двух девушек прошлой ночью могла так нежно гладить меня по лицу, но они были заняты беседой и даже не глянули в мою сторону. Когда мои тюремщицы устроились по обе стороны от меня, та, что сидела справа, приготовила какое-то питье, слив вместе содержимое нескольких сосудов. Девушка пробормотала над ним какое-то заклятье, после чего обе выпили.

В эту ночь я решил не спать с тем, чтобы узнать, какая из девушек питает ко мне участие, однако мне пришлось прождать почти до полуночи прежде, чем я ощутил, как моего плеча осторожно коснулась чья-то рука. Она медленно скользнула вдоль моей шеи, и внезапно я почувствовал холод каменного ножа, упершегося мне в горло, и уже простился с жизнью, решив, что мне предстоит умереть в темноте. Но вместо этого нож перерезал веревку, затянутую у меня на шее, что затрудняло мне дыхание и мешало глотать: затем были разрезаны путы на руках и ногах. Теперь я был совершенно свободен, однако медлил пошевелиться, поскольку думал, что вызволившая меня рука подаст мне знак, что делать дальше. И тут над крышей хижины снова раздались уже знакомые омерзительные вопли, завыли в страхе собаки, забряцало оружие среди встревоженных голосов и зашуршали торопливые, удаляющиеся шаги. В следующее мгновение невидимая рука схватила мою и, сжав ее, дала понять, что я могу подняться, что я и сделал, дабы последовать за своей безвестной провожатой. У задней стены хижины она прорезала дыру в лубяной циновке, и я с жадностью вдохнул свежий ночной воздух. Было, однако, настолько темно, что я с трудом мог различить только неясный силуэт да полосы белой краски, которой женщины острова Себу расписывают себе грудь и ноги и которая имеет свойство светиться в темноте.

Мы бесшумно проскользнули между хижинами и горой, а потом углубились в лес. Здесь мы немного передохнули, и девушка начала что-то тихо говорить, но я мог ответить лишь тем, что благодарил ее по-испански за свое спасение. Затем мы снова двинулись в путь и, когда к утру выбрались из леса, оказались, насколько я мог судить в свете угасающей луны, посреди широкой, поросшей травой равнины. Тогда я узнал в своей спасительнице девушку, которая сидела справа от меня; что сталось со второй, открылось мне много позднее и тогда же подтвердилась моя догадка, что ей в питье было подмешано одурманивающее снадобье, погрузившее ее в глубокий сон. Пробираться сквозь заросли высокой густой травы было для меня тяжело и мучительно, ибо солнце немилосердно жгло раненую голову, а ноги распухли и зудели. Увидев, что я не в силах идти дальше, девушка устроила привал у воды, промыла мне рану и наложила повязку из куска своего покрывала: затем она принесла травы, соком которых натерла нагноившиеся места на руках и ногах, где веревки врезались в кожу. Это принесло мне немалое облегчение, и вскоре я мог продолжить путь.

Навстречу нам попадалось множество деревьев с диковинными листьями, которые состояли из двух частей, сложенных вместе наподобие крыльев: они крепились к веткам короткими заостренными стебельками, а на другом конце торчал красный шип. Если прикоснуться к таким листьям, они отделяются от ствола и немного пролетают по воздуху, а красный шип способен жалить не хуже какого-нибудь насекомого. И все же я думаю, что это не живые существа, а обыкновенные листья.

К вечеру мы достигли гор и с наступлением сумерек углубились в узкое ущелье, по которому пробирались около часа. Затем нас снова ожидала равнина, поросшая травой, густой и мягкой, словно ковер. Быстро стемнело, и моей спутнице пришлось взять меня за руку. Помню, мы проходили мимо каких-то развалин, я различал смутные контуры арок и колонн, как будто нас окружал разрушенный город. Ночь мы провели у руин большого каменного дома, съев несколько плодов, принесенных девушкой из зарослей раскинувшегося поблизости кустарника, и так как я ослабел и был измучен дорогой, то проснулся, когда солнце стояло уже высоко над горизонтом. Я не ошибся: вокруг действительно лежал мертвый город, с остатками крепостных стен и башен, колоннад и фонтанов, но что самое удивительное – все это было из чистого золота, сверкало, искрилось и жгло огнем, как будто мы стояли посреди пламени. Мне было известно, что этот драгоценный металл представляет на открытых нами островах сравнительно небольшую ценность, и Магеллан, под страхом смерти, запретил своим людям выказывать алчность к золоту, дабы не показать туземцам, насколько мы в нем заинтересованы. Однако я даже не подозревал, что на свете может существовать такое богатство. По сравнению с хижинами из луба и тростника, прилепившимися у побережья, эти некогда величественные сооружения, возможно, разрушенные землетрясением, казались возведенными иным народом, и – хоть я не ученый – рискну утверждать, что город этот должен был быть выстроен еще перед потопом. Среди руин высилось множество гигантских идолов – стоящих или сидящих, с глазами и ожерельями из драгоценных камней, каждый из которых один стоил целого дома, как тот в Севилье, где живет донна Мерседес...

Впоследствии, когда Галайя – так звали мою спасительницу – научила меня языку своего народа, я узнал, что ее соплеменники издавна знали об этом городе, однако не отваживались туда заходить, ибо считали, что там обитают демоны. Когда же я спросил у нее, почему она пренебрегла бытующим поверьем, Галайя лишь рассмеялась и вместо ответа поцеловала меня в губы, как я научил ее, по обычаю испанских женщин. Здесь я должен добавить, что Галайя стала моей женой после того, как я узнал, что ради меня она презрела опасность и рисковала жизнью, навлекши на себя гнев соотечественников. И если ты, читающий мои записки, посчитаешь, что она была безобразна, наподобие многих дикарок, я скажу тебе, что женщины Себу по красоте не уступают европейкам, имеют гладкую и нежную кожу, а голоса их мелодичны и пение ласкает слух.

Правда, поначалу Галайя носила в ушах острые деревянные палочки и расписывала свое тело красной и белой глиной, как принято среди женщин ее народа, но оставила эту привычку, после того, как однажды я сказал, что не нахожу в том ничего красивого. Вообще она отличалась мягким нравом, была со мной кроткой и послушной так, что я не раз удивлялся жестокости, с которой она когда-то умертвила каменным ножом злосчастного Дуарте Барбосу.

Мы прожили среди руин Золотого Города, чьи окрестности в изобилии доставляли нам как растительную, так и животную пищу, около шести месяцев: я был счастлив в этом благодатном краю под никогда не хмурящимся небом и, хотя поначалу с грустью думал о покинутой родине и былых товарищах, с течением времени вспоминал их все реже и реже, живя, как зверь или растение, только потребностями своего тела. И кто знает, до какой степени забвения довел бы меня Дьявол, если бы не случилось то, о чем я хочу рассказать позднее. Впрочем, мне не однажды казалось, что не могло быть это время отмечено исключительно печатью Сатаны, скорее, то, что произошло впоследствии, было вдохновлено его злой волей, так что я и теперь еще нахожусь в жестоком смятении и потому, на пороге смерти, возношу молитву святому моему покровителю, дабы облегчил он мою кончину, избавив душу от тягостных сомнений...

Итак, минуло уже около полугола со дня моего освобождения, а нам не довелось еще встретить ни одного человека, когда однажды утром Галайя вбежала в нашу хижину, сооруженную из веток и листьев, крича, что видела кого-то, бродящего в кустарнике среди руин. Я тотчас последовал за ней и, укрывшись в безопасном месте, мы разглядели человека, который осторожно пробирался через заросли, однако в предрассветном сумраке я не мог различить его черты.

Тогда я схватил копье с каменным наконечником, намереваясь убить незнакомца, если он приблизится, но, когда тот вышел из тени, я узнал нашего капеллана, Педро де Вальдерраму, которого почитал убитым туземцами вместе с другими. Однако он был жив, хотя одежда его превратилась в лохмотья, а лицо заросло густой бородой. И вот, пока я так его рассматривал, он тоже нас заметил, бросился на колени и простер руки к небу. Я подошел ближе и приветствовал его по-испански, но он с громким воплем упал ниц и спрятал лицо в ладонях так, что прошло немало времени прежде, чем я сумел убедить его в том, что перед ним действительно его товарищ, Жоан Серрано. Впоследствии я понял причину его ужаса, ибо, поскольку в момент бегства был одет в одну лишь сорочку, Галайе пришлось сплести мне что-то вроде фартука из листьев и волокон, а мои давно не стриженные волосы и опаленная солнцем кожа довершили образ настоящего дикаря.

Но куда больше, чем мне, дивился священник Золотому Городу, говоря, что все богатства до сих пор открытых нами земель не в силах сравняться с этим сокровищем. Он набил все карманы кусочками золота, которые то и дело вынимал и разглядывал, словно вокруг было недостаточно этого металла. После того, как мы привели дона Педро в нашу хижину, он рассказал, что был спасен Силатуном, братом короля, которому некогда помог исцелиться от недуга. Когда мы прибыли на остров, человек этот был тяжело болен, а все ухищрения местных знахарей и жрецов оказались бессильны против терзавшей его болезни. Вскоре после того как дон Педро совершил над ним обряд крещения и прочел молитву, Силатун почувствовал себя значительно лучше, а потом и вовсе оправился. Впоследствии из признательности он спас священнику жизнь, укрыв в своем жилище, откуда дон Педро бежал в лес и дальше – в эти дикие горы.

Я испытывал большую радость от того, что нашел товарища и соотечественника, однако Галайя встретила его настороженно и даже враждебно, для нее он был явно нежеланным гостем, и мне пришлось долго ее убеждать. В эту ночь я снова услышал вблизи нашей хижины когда-то поразивший меня омерзительный и в то же время жалобный птичий крик и, заметив, что Галайя также не спит, спросил ее, что это такое. К моему удивлению, она весьма неохотно отвечала на расспросы, и мне стоило немалого труда узнать, что крик этот издает птица – лютый враг китов, ибо, когда те выплывают из пучин и с открытой пастью замирают на поверхности океана, она через глотку проникает к ним во чрево и острым клювом вырывает трепещущее сердце. Крик ее неизменно предвещает беду – вот почему стражи бросили тогда свой пост и в ужасе бежали прочь от хижины. Тогда я посмеялся над ее суеверием и спросил, неужели она полагает, что крик птицы действительно возвестил нам несчастье, она же в ответ сжала мои руки в своих и поцеловала так пылко, как может только самая страстная испанка.

Весь следующий день дон Педро провел, бродя среди развалин, и вернулся лишь к ночи, причем в большом смятении, откуда я заключил, что сокровища разрушенного города должны были помутить ему рассудок. Он не уставал повторять, какое огромное здесь сокрыто богатство, и говорил, что за эти груды золота можно купить все королевство Кастилию. Вдвоем мы поднялись на холм, с которого открывался вид на поросшую травой равнину и безбрежное море. “Подумать только, – восклицал он, – эти сокровища могли бы сделать нас самыми богатыми и могущественными людьми в мире, а они лежат тут без всякой пользы!” Его воспаленная фантазия разворачивала передо мной все новые картины роскошной жизни в Севилье, где все почитали бы нас и дивились. Когда же я возразил, что напрасно лелеять подобные мечты, поскольку мы никогда не сможем покинуть этот остров, он заявил, что сожительство с туземкой убило во мне все честолюбивые помыслы и – более того – грозит утратой христианской веры. Ибо он не припоминает, чтобы крестил Галайю.

Я заметил, что здесь нет ничего странного, так как Галайя и та, вторая девушка, были у своего народа чем-то вроде жриц, а такие люди неохотно принимают крещение.

Тогда он с еще большим пылом принялся настаивать на необходимости принять ее в лоно христианства, ибо недопустимо, чтобы я продолжал жить во грехе с язычницей. Неужели до сих пор я не говорил ей, что она обречена аду и отринута от лица Господня?

Я возразил, что не хотел этого делать, поскольку Галайя спасла мне жизнь, и я избегал напрасно причинять ей боль.

Что же это за благодарность, – заявил он гневно, – обречь спасшую меня от телесной смерти на гибель духовную!

Эти слова меня убедили, и я принял все меры к тому, чтобы уговорить Галайю принять христианскую веру. Она не противилась и сказала, хоть и немного печально, что готова исполнить мое желание, после чего дон Педро окрестил ее, нарекши Тересой, и сочетал нас узами брака. Но и в дальнейшем он продолжал еще более усердно наставлять ее в вопросах веры, от меня же потребовал соорудить из двух кусков дерева, связанных лубом, крест, перед которым утром и вечером мы совершали свои молитвы.

Тут я должен пояснить, что, сходя на берег, наш капеллан захватил с собой доску с образом Пречистой Девы, а также молитвенник и сохранил эти священные предметы во время своих скитаний. В конце молитвенника, из которого он иногда читал нам вслух, было вплетено довольно чистых листов – тех самых, на которых теперь я делаю эти записи...

Однако дон Педро был не слишком доволен успехами Тересы. По его мнению, в глубине души она продолжала оставаться язычницей и не направляла свое внимание с подобающей серьезностью на святое учение, особенно же отвлекало ее мысли мое присутствие, так что он должен был просить меня оставить их в часы занятий. Так как моим горячим желанием было, чтобы Тереса поскорее продвинулась в изучении христовой веры, а дон Педро отстал от постоянных трудов по спасению ее души, перемежаемых произносимыми с большим пылом угрозами, я исполнил его просьбу. Увы, это не улучшило положения – более того, напротив, – ибо, проходя однажды через лес вблизи хижины, я услышал громкий крик и, обеспокоенный, узнал голос Тересы. Это было так невероятно, что в первое мгновение мне подумалось, должно быть, она подверглась нападению какого-нибудь зверя, я поспешил на помощь и обнаружил ее стоящей на коленях перед священником, который с искаженным от гнева лицом левой рукой сжимал ее запястье в то время, как правой замахнулся для удара. Увидев меня, он отдернул руку, но ярость его была так сильна, что в течение нескольких минут он не мог говорить. Наконец он овладел собой и заявил, что Тереса настолько закоренела в неприятии святых истин, что он утратил христианское смирение и вынужден был ее наказать.

На это я возразил, что наказывать ее – мое дело, ибо Тереса – моя жена, если же она и в самом деле до такой степени непокорна и упряма, ему следовало сообщить, об этом мне, а я нашел бы способ ее образумить.

Тогда дон Педро заявил, что оставил всякую надежду сделать из Тересы настоящую христианку и не видит смысла упорствовать.

Во время этой сцены Тереса не проронила ни слова, однако ночью спросила меня, согласен ли я отдать ее в жены падре. Мне было известно, что у народа Себу существует обычай предлагать другу и гостю женщин своего дома, и наша команда пользовалась им настолько усердно, что в конце концов навлекла на себя гнев островитян, когда те увидели, что некоторым из их жен чужеземцы сделались милее, чем они сами. Однако вопрос Тересы свидетельствовал, что дон Педро не столь хорошо наставил ее в христианстве, дабы она могла понять разницу между женой дикаря и супругой испанца-христианина, которую больше не обязывал варварский обычай ее племени. Я, как мог, постарался втолковать ей это различие, а кроме того, добавил, что дон Педро, как человек, облеченный саном, не может поддерживать с женщинами брачные узы. На это Тереса ничего не возразила.

С тех пор священник действительно перестал радеть о христианском образовании Тересы, выказывая в отношении нее мрачную суровость, однако тем больше будоражила его ум мысль о несметных сокровищах Золотого Города. Он снова и снова заводил разговор об Испании и Севилье, расписывая, какой роскошью я смог бы тогда себя окружить и какие богатства повергнуть к стопам донны Мерседес. Под влиянием его речей меня охватило беспокойство, душа опять потянулась к далекой родине, и я стал подумывать, нет ли способа выбраться отсюда. Мне было известно, что Магеллан незадолго до своей гибели рассчитал, что мы не должны находиться слишком далеко от христианских владений, к тому же мусульманский купец, встреченный нами на Себу, предостерегал короля против нас, упомянув, что такие же люди живут дальше к западу. Так мы часто совещались друг с другом, что нам следует предпринять, дабы с помощью Божьей и всех святых достигнуть владений португальцев, которые, хоть и враждуют с Испанией, все же не предали бы нас в руки дикарей. Но сколько мы ни думали, не сумели выстроить мало-мальски подходящего плана. Даже если бы нам удалось соорудить плот и ускользнуть незамеченными обитателями Себу, мы должны были бы плыть без карт и компаса так, что, скорее, ждала нас верная смерть, нежели привольная жизнь на родине.

Не раз, взобравшись на холм, мы высматривали, не покажется ли на горизонте португальский корабль, однако не видели ничего, кроме немногочисленных парусов туземцев, когда те отправлялись на рыбную ловлю. В такие часы с особой отчетливостью вставала передо мной моя прекрасная родина и воспоминания о донне Мерседес – как она обняла меня на прощание и шепнула, что я должен вернуться, ибо жизнь ее зависит от моей. Эти мысли занимали меня так часто, что однажды вечером, совершая молитву перед ликом Пресвятой Девы, я открыл в нем поразительное сходство с чертами моей покинутой возлюбленной. Мы как раз говорили о возможности бегства, и дон Педро протянул мне образ для поцелуя, заметив, что, должно быть, сама Божья Матерь обещает нам свое заступничество, коль скоро мне явилось чудесное сходство. Я нашел это добрым предзнаменованием, и в сердце моем с новой силой вспыхнула надежда.

На следующую ночь, когда я лежал без сна и предавался своим мыслям, мне пришло в голову попытаться завладеть одной из лодок туземцев и, нагрузив ее золотом, бежать с острова. Тереса, знавшая, где дикари хранят свои суденышки, могла прокрасться туда под видом женщины из деревни и под покровом темноты, отвязав лодку, перегнать ее в безопасное место.

Но когда мы днем обсудили мой план и, взвесив все детали, обратились за помощью к Тересе, она отказалась наотрез. Тут я должен упомянуть, что за последнее время в Тересе совершилась большая перемена. Насколько веселой и беззаботной была она прежде, настолько стала теперь подавленной и задумчивой. Всякий раз, когда нам случалось заговорить о родине и бегстве, она молча усаживалась на землю и черты ее принимали самое мрачное выражение, особенно с тех пор, как она заподозрила о моем желании вернуться к Мерседес. Со своей стороны, я ощущал все большую разницу между оставленной в Севилье возлюбленной и Тересой: какая нежная была у нее кожа, насколько стройнее бедра и стан, мягче и шелковистее волосы. Теперь я находил, что Мерседес во всем отличала изысканность и остроумие, а ее изощренные ласки превосходили дикарскую пылкость Тересы, и я часто выказывал холодность и раздражение Тересе – слишком уж явственным казалось мне различие.

В этот раз я также позволил себе на нее накричать, заявив, что она должна меня слушаться, и впредь я не намерен терпеть ее неповиновение. Оскорбленная, она вспылила и отвечала, что никогда не приложит руку к тому, чтобы помочь мне вернуться на родину и к Мерседес. Тогда дон Педро, кого ее упрямство привело в ярость, обрушился на нее с упреками, как это она посмела упомянуть имя испанской женщины, в сравнении с которой не более, чем прах от ее ног, и, желая уязвить ее еще больше, указал на изображение Мадонны, сказав, что донна Мерседес прекрасна, как Божья Матерь на иконе. Тут Тереса в приступе гнева схватила образ обеими руками, и лицо ее исказила такая ненависть, какой я не видел и тогда, когда она ударила ножом Дуарте Барбосу.

Потом она выбежала из хижины. Мы не видели ее целый день, не вернулась она и к вечерней молитве, которую до тех пор творила вместе с нами. После того, как Тереса все-таки воротилась ночью, я потребовал от нее объяснений, однако на все мои слова ответом было упорное молчание, и утром она снова исчезла на целый день. Дон Педро проявил большое недовольство и сказал, что теперь мы должны молиться усерднее, чем когда-либо, дабы Господь не оставил нас своей милостью. Я согласился с ним, полагая, что Всевышний вряд ли простит, если вверенная нашему попечению душа, вновь обратится к Дьяволу. Когда я увидел, что на строптивую дикарку не действуют ни угрозы, ни увещевания, охваченный яростью, я схватил ветку, которую дон Педро срезал с куста, и, не помня себя, ударил Тересу. Однако она не пыталась защищаться и не проронила ни звука, с вызовом приняв удар, а так как мне претило силой принуждать ее к благочестию, я предпочел отступиться. Тереса стояла неподвижно, по коже ее сбегала струйка алой крови, и как бы ни был я рассержен ее упрямством, в это мгновение мне сделалось ее жаль.

Так вышло, что в этот день мы снова совершили молитвы без нее, и дон Педро не переставал нарекать, что из-за дерзкой язычницы наши надежды становятся все меньше и меньше. Я возразил ему, что предпочитаю воздействовать на нее мягкостью и добротой, однако Тереса не дала мне такой возможности, ибо опять вернулась глубокой ночыо, причем так тихо, что не нарушила наш сон, с рассветом же снова исчезла. Так продолжалось три дня, а на четвертый дон Педро заявил мне, что опасается, как бы Тереса вовсе не отпала от христианской веры и не обратилась к язычеству, поскольку, бродя среди руин, он случайно обнаружил перед одним из идолов свежие цветы и фрукты, которые не мог принести сюда никто, кроме Тересы. Сказав это, он повел меня в развалины, где указал на статую языческого божества, и я увидел, что он говорит правду. Это был омерзительный идол с четырьмя ногами и пятью руками, одна из которых росла прямо из раздутого чрева. Голову его венчала корона с разинутым птичьим клювом, украшенная перьями, и, присмотревшись внимательней, я обнаружил, что каждое из перьев насажено на маленький череп. Глядя на это отвратительное создание, я ужаснулся тому, что Тереса после того, как была окрещена, снова обратилась к столь мерзкому суеверию. Между тем дон Педро заявил, что нам следует укрыться среди руин и захватить негодницу, когда она будет снова совершать жертвоприношение. Так мы несколько часов пролежали в зарослях кустарника, пока не услышали шаги и не увидели Тересу, появившуюся с цветами и плодами. Мы подождали, пока она разложила перед идолом свои дары и принялась танцевать, как это было в обычае у ее народа, а затем одновременно выскочили из кустов, причем дон Педро схватил ее за руку и силой швырнул на колени.

      Мерзкая идолопоклонница! – заревел он. – Сосуд греха, блудница Дьявола! Как смела ты запятнать свою крещением искупленную душу, да еще столь гнусным образом? Ты заслуживаешь сразу же быть низвергнутой в ад, да отринет тебя навеки Господь от всякой милости и сострадания!

Я также возмутился, как могла она целиком предаться Злому Духу, когда сама говорила мне, будто, по поверьям ее соплеменников, в этих руинах обитает Дьявол.

Тогда бледная, со сверкающими глазами, она крикнула на своем языке:

– Воистину это так! Здесь обитает демон, и он стоит перед нами! – и указала на священника, который, ужаснувшись вспыхнувшей в ней злобе, невольно попятился назад.

Однако он быстро овладел собой и принялся кричать, что должен изгнать бесов Тересы, ибо не желает больше терпеть поблизости всю эту языческую мерзость. Она же пусть видит, что все ее богопротивные идолы лишь дым и прах пред дыханием Господа. С этими словами он велел мне помочь, и после многих трудов нам удалось повалить статую, с глухим стуком рухнувшую на землю. Тереса закрыла лицо, дабы не видеть этого зрелища, тогда как мы двинулись дальше и, во славу Господа, повергли во прах всех языческих идолов, а было их числом двадцать пять.

Однако ночью нас разбудил ужасающим грохот и шум во чреве земли, почва стала зыбиться и содрогаться, словно корабль в бурю, и наша хижина развалилась, как будто поддерживавшие ее столбы были жалким тростником. Насилу выбравшись из-под обломков, мы были поражены чудовищной картиной: над вершиной самой высокой горы выросло багровое пламя, и его кровавый отсвет лежал на всех окрестных развалинах. В воздухе стоял пронзительный вопль, в котором, казалось, слились тысячи голосов, будто все демоны ада напустились на нас. Остатки зданий Золотою Города рушились со звоном, когда один камень ударялся о другой. Один обломок упал прямо перед доном Педро, едва не задавив его насмерть, а Тереса залилась безумным смехом, столь жутким, что перепутанный священник велел ей замолчать и поручить душу Святой Деве. И тут мы увидели, как с вершины горы сорвалось светящееся облако, похожее на огненный шар: оно круглилось, накаляясь все больше, и промчалось над нами так быстро, что мы едва успели осознать опасность. Одно мгновение нам казалось, будто мы вдыхаем пламя и сейчас обратимся в пепел, однако облако пронеслось мимо, к великому нашему изумлению, оставив нас невредимыми. После этого земля и воздух успокоились, так что к утру, измученные, мы смогли ненадолго уснуть.

Едва рассвело, как я с помощью Тересы занялся восстановлением разрушенной хижины в то время, как дон Педро отправился посмотреть, что сталось с руинами Золотого Города, ибо земля повсюду была, точно морщинами, изрезана глубокими трещинами и разрывами. Однако работа наша продолжалась недолго, когда прибежал задыхающийся дон Педро, такой потрясенный и бледный, что я решил, не иначе как он столкнулся с чем-то особо ужасным. Вместо ответа он схватил меня за руку и потащил к огромному золотому блоку, который лежал рядом с хижиной, и прерывающимся голосом велел мне его потрогать. Я сделал это, и мне почудилось, будто рука моя погружается в рыхлую массу – золото размягчалось под моими пальцами, крошилось и рассыпалось в пыль. И когда дон Педро в порыве безумия ударил кулаком по глыбе, она превратилась в осевшую горсточку пепла.

По некотором размышлении, я сказал, что мы, верно, ошиблись, приняв за золото какой-то неведомый минерал, который ночью, под воздействием светящегося облака, переродился и теперь разрушился.

Однако дон Педро бросился на землю, молотил по ней кулаками и вопил так, что я подумал, уж не сразила ли его падучая. В конце концов он овладел собой, поднялся и, отведя меня в сторону, сказал, что теперь совершенно уверен – женщина, которая жила с нами, демон в человеческом облике или богомерзкая ведьма, и ради спасения наших душ мы должны ее либо прогнать, либо избавиться от владеющего ею беса. Я отказывался в это поверить, однако дон Педро снова и снова твердил одно и то же: разве я не помню, как Тереса сначала не хотела творить вместе с нами молитву, потом приносила жертвы идолам, а когда они были повергнуты, с помощью разгневанных демонов вызвала волнение и ужасы этой ночи, уничтожившие наше вожделенное сокровище.

Тут мне пришлось согласиться, что подозрения его не так уж беспочвенны, и мы приступили к Тересе с расспросами. Но вместо того, чтобы отвечать дону Педро, она повернулась ко мне и сказала, что не желает больше ничего скрывать, так как видит, что священник преследует ее своей ненавистью. До сегодняшнего дня она молчала, чтобы не вызвать между нами вражды, однако теперь признается, что дон Педро возненавидел ее за отказ удовлетворить его похотливое желание.

Тогда дон Педро воздел руки к небу и возопил:

     Брат мой, разве ты не видишь, как далеко зашла злоба этого отвернутого Богом создания?! Негодная тварь даже осмелилась бросить на меня постыдное подозрение, дабы отвлечь от собственных гнусных деяний! Ужели я должен клятвенно заверять, что все это – подлая ложь, адская выдумка демонов, которым она предалась?!

Негодование его казалось столь искренним, что я сам ужаснулся злобе и развращенности Тересы и согласился с доном Педро, что мы, во имя Господа, должны покарать ее, дабы таким образом изгнать овладевшего ею Дьявола. Вдвоем мы привязали Тересу к столбу, и я принялся стегать ее прутьями, однако вскоре священник заметил, что я, должно быть, утомился, и взялся за дело сам, причем проявил большое рвение. Изломав три прута в дюйм толщиной, дон Педро протянул Тересе изображение Мадонны, желая проверить, как он сказал, не оставил ли ее бес. Но Тереса отказалась поцеловать образ, заявив, что не намерена выказывать благоговение моей возлюбленной. Так мы увидели, что она все еще находится во власти демонов, и дон Педро решил перейти к более действенным, по его мнению, средствам. Он принес пару кусков смолистого дерева, с помощью которого мы поддерживали огонь, и поджег их. Это зрелище мне претило, и я не желал дольше смотреть, хоть и пытался убедить себя, что как добрый христианин должен быть суров к Тересе для ее же блага, а потому удалился, оставив их наедине с падре. Однако вытерпел я недолго, так как мне показалось, будто я слышу крики и стоны, и, вернувшись, крикнул дону Педро, чтобы он прекратил. Тереса была обожжена во многих местах, но и тогда отказалась поцеловать образ Мадонны, из чего можно было заключить об упорстве преследовавшего ее демона. Однако я не мог вынести вида ее израненной спины, набрал целебных трав, распознавать которые она меня в свое время научила, и наложил ей повязку из мягких растительных волокон. Тереса ничего не сказала, только поцеловала мне руку, и мне подумалось, что чувства ее смягчились и в дальнейшем она не будет оказывать такого сопротивления нашим стараниям.

Увы, надежды мои не оправдались. Дон Педро на ночь прикрепил образ Мадонны к одному из заново врытых столбов, дабы Матерь Божья простерла над нами свой покров и защитила от злых духов, а также ужасов, которые нас теперь окружали. Однако поутру мы обнаружили, что образа нет на месте, и после некоторых поисков нашли его в кустах, обезображенным и расколотым на щепки. Поскольку рядом лежал каменный нож Тересы, не было сомнений, чьих рук это дело. И когда мы приступили к ней, она не стала запираться, а со сверкающими от гнева глазами заявила, что только уничтожила свою врагиню.

Тут меня охватила слепая ярость, ибо сердце мое было привязано к этому образу, который я почитал не только как святыню, но также видел в нем любимые черты, и у меня было такое чувство, что, уничтожив его, Тереса разрушила всякую надежду когда-нибудь нам вернуться в Испанию. Не в силах сдержаться, я ударил Тересу кулаком и велел ей убираться прочь, пригрозив, что убью, если она опять осмелится здесь показаться. Дон Педро настаивал на том, чтобы прежде ее покарать, но я был уже по горло сыт его делами и хотел лишь никогда больше не видеть этой женщины.

Какое-то время Тереса еще стояла возле нашей разрушенной хижины и смотрела на меня так, как будто не понимала, что я сказал. Когда же я повторил свой приказ, она повернулась и, опустив голову, побрела прочь. Я стоял на холме над руинами, которые с каждым днем разрушались все сильнее, и видел, как она спустилась по склону, а потом вышла на дорогу, пересекающую поросшую травой равнину, которая, по моему мнению, должна была вести к деревне, и подумал, что Тереса решила вернуться к своим соплеменникам.

А теперь я должен рассказать нечто странное, ясно показывающее, как силен в нас Дьявол и как велика наша слабость. Едва Тереса скрылась из вида, как мною овладела глубокая печаль, не оставлявшая на протяжении целого дня, хотя дон Педро не уставал повторять, мы де должны радоваться, что эта гнусная язычница и прислужница Сатаны наконец оставила нас в покое, и в назидание привел мне сухую смоковницу, которая изгнила и должна быть брошена в огонь. С приходом ночи из печали моей родился большой страх, который не давал мне уснуть, заставляя ворочаться с боку на бок, так что в конце концов проснулся дон Педро и спросил, что со мной происходит. Я не стал от него скрывать, что меня заботит отсутствие Тересы, он же ответил, что и его это беспокоит, нам не следовало отпускать эту женщину, ибо теперь из мести она может раскрыть наше убежище своим соплеменникам-дикарям. Я был убежден, что Тереса никогда этого не сделает, однако не стал говорить о том дону Педро, так как не хотел, чтобы он подумал, будто я все еще слишком к ней привязан.

Но с каждым часом, несмотря на все протесты благочестивого христианина, тревога моя возрастала и на следующий вечер я чувствовал себя в совершенной растерянности, и душу мою охватило смятение. Я стал размышлять о судьбе Тересы: что если соплеменники, которым она изменила, встретят ее сурово и даже покарают? Эта мысль все больше овладевала моим существом, пока я уже не мог ей противиться, и картины, которые она вызывала, делались все более кровавыми и жуткими. Ночью мне почудилось, будто чей-то голос зовет меня по имени. Я сел на постели – и в то же мгновение совсем рядом услышал омерзительный вопль зловещей птицы, которая вырывает сердце у спящего кита. Тогда меня захлестнул такой ужас, что я едва не лишился рассудка. Я вскочил и, не сказав ни слова дону Педро, бросился бежать вниз по склону – и дальше через равнину к деревне. Я бежал так быстро, что не замечал ничего вокруг, и лишь несколько раз пугался безумных прыжков, которые делала рядом со мной в лунном свете моя тень.

К рассвету я достиг леса возле деревни и теперь осторожно пробирался между стволами деревьев. Когда я вышел из чащи, край солнца уже готовился показаться над горизонтом. Я притаился на скальном выступе, нависшем над хижинами, и, хотя внизу все по-прежнему тонуло во мраке, разглядел, что на площади перед жилищем короля полыхают два больших костра, вокруг которых толпится народ. Это привело меня в отчаяние, ибо теперь я уже не мог незамеченным проникнуть в деревню и разведать, что сталось с Тересой. Пока я раздумывал над тем, что же мне делать, на площади появился король, и толпа расступилась, оставив в центре пустое пространство с двумя кострами, между которых лежала на земле опутанная веревками женщина. Это была Тереса.

Короля приветствовал грохот барабанов и бряцание литавр, а выстроившиеся в круг воины потрясали копьями, выкрикивая его имя. Потом он занял место на циновке напротив пленницы, а к кострам приблизились две женщины в юбочках из листьев и красных коралловых ожерельях между смуглыми грудями. Были принесены три блюда: на одном лежала печеная рыба, на втором что-то вроде пирога, на третьем же покрывала и повязки из волокон пальмового дерева. После того как блюда поставили перед королем, приблизились обе женщины и, расстелив на земле покрывало, встали, оборотясь лицом к востоку, где уже брезжили первые лучики солнца. Потом одна из женщин взяла тростниковую трубу, а другая – каменный нож. Так стояли они несколько мгновений совершенно неподвижно, пока край солнца не показался над морем. Тогда первая женщина трижды подула в трубу и громким голосом завела песню, на которую отвечала вторая. Так продолжалось, пока солнце не появилось целиком. Теперь первая женщина обернула голову куском ткани и начала медленно кружить подле распростертого тела, другая же, надев повязку, выступила ей навстречу. Затем они поменялись ролями: одна сбросила покрывало и взяла повязку, а вторая обернула тканью голову. Потом они отбросили покрывало и повязку и закружились в танце вокруг пленницы, снова перекликаясь песней. Я видел, как вздымаются их обнаженные груди и колеблются в ложбинках коралловые ожерелья. Пляска эта длилась и длилась, пока король не сделал знак рукой. Первая женщина приблизилась и приняла от него плоскую чашу, наполненную пальмовым вином. Продолжая танцевать, она вернулась в круг, трижды или четырежды поднесла чашу к губам, не отпивая, и, наконец, одним быстрым движением выплеснула вино на грудь Тересы. В то же мгновение вторая танцовщица дважды ударила Тересу в сердце каменным ножом. Снова загремели литавры и барабаны, первая женщина окунула конец своей трубы в пролившуюся кровь и окропила ею толпу, совсем как падре кропят верующих святой водой.

Я смотрел на это в состоянии полного оцепенения, отнявшего у меня всякую волю, и деятельности разума мне хватило лишь на то, чтобы не щадить себя за произошедшее. Я проклинал свое жестокое малодушие, хотя понимал, что никакая храбрость была не в силах спасти Тересу. Не знаю, что происходило дальше в деревне, я же покинул это место и медленно побрел через лес и равнину – в наш лагерь. Я не соблюдал никакой осторожности, ибо мне сделалось безразлично, обнаружат меня или нет.

Когда я добрался до груд пепла, в которые обратились руины Золотого Города, то нашел дона Педро в большой тревоге, однако не ответил на его расспросы, ибо ужасная ненависть переполнила мое сердце, а Дьявол нашептывал, что не дикари, но он один повинен в смерти Тересы. Я опустился на землю и, когда, ничего не видя, шарил рукой по траве, Сатана подсунул мне каменный нож Тересы. Тут я схватил его, вскочив, бросился к дону Педро и, едва ли сознавая, что делаю, дважды ударил его в грудь ножом. Сам Дьявол направлял мою руку. Священник опрокинулся навзничь, прохрипел: “Брат, что ты сделал...” и тотчас умер. И тогда я понял, что Господь и его святые меня покинули.

Листки, на которых я делаю эти записи, подходят к концу, и мне нужно торопиться досказать то, что осталось. Я похоронил дона Педро у подножия креста, перед которым мы совершали свои молитвы, и взял себе его молитвенник. Затем я покинул место, которое туземцы с полным правом называли обиталищем демонов, и отправился к побережью, решившись покинуть остров или погибнуть. В одну из ближайших ночей мне удалось, несмотря на выставленные дозоры, похитить одну из лодок и незамеченным выплыть в открытое море.

После многих приключений, опасностей и нескольких дней голода ветер занес меня на этот маленький островок, который, по словам его обитателей, относится к империи Сипангу, где безобидный и простодушный народ принял меня дружелюбно. Однако вскоре меня свалила тяжелая лихорадка, повергнувшая в большую слабость, и, так как приступы ее все учащаются, я знаю с полной уверенностью, что смерть моя недалека. Но я не хотел бы умереть, не рассказав прежде обо всем, что мне довелось пережить на острове Себу. Я сам изготовил чернила и перо из тростника, за что островитяне почитают меня большим волшебником. Эти записки не являются вестью в мир, который их никогда не увидит, но прежде всего, служат мне самому, ибо, как только труд мой будет закончен, я решил отвратить свои мысли от острова Себу, жить в покаянии, заботах о спасении души и ждать смерти. Если же случится так, что они все-таки попадут в христианские руки, я повторяю высказанную в начале просьбу и завершаю, как начал: Во имя Бога-Отца, Сына и Святого Духа. Аминь».


Перевод с немецкого: Татьяна и Екатерина Кудрины.



Комментарии

  Татьяна  АДАМЕНКО   ФЕВЕРТОНСКАЯ ВЕДЬМА


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман