Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22      



Станислав  ЛЕМ

  ЗОНД В РАЙ И АД БУДУЩЕГО 

I

Десять лет назад моя книга – «Сумма технологии»[1] – была прихотью автора, не имеющей постоянного гражданства в библиографиях. Помню, как книготорговцы спрашивали меня, на какую полку, собственно говоря, они должны ее поставить. Сегодня она – атом футурологического моря. В те времена никто не думал об исследовании будущего. Сегодня никто уже не сможет его охватить. Вот примета времени, приговаривающего модную тему к полноводному потопу.

Лишенный комфортных условий для уединенных рассуждений, я вынужден объяснить, как относится «Сумма технологии» к футурологической библиотеке. Стала ли она пророческой или не достигла цели? Если она – анахронизм, для чего же ее переиздавать? Если нет, чем эта книга отличается от футурологических произведений? Но как «Сумма технологии» может содержать нечто, о чем не догадались мировые эксперты, могущественные своим числом? Ответ на этот вопрос предполагает хотя бы поверхностное знание карт футурологии. Книг, где давались прогнозы будущего, в середине столетия оказалось, по меньшей мере, более десяти. Появлялись они все же независимо друг от друга, разделенные взаимным неведением друг о друге, ограниченные в содержании профессией автора. Это такие книги, как «География голода»[2] и «Наша ограбленная планета»[3] – паникерские, написанные экономистами или натуралистами. Кризис технологического роста, ожидаемый приблизительно около 1985 г., предсказал Джон фон Нейман в статье[4], опубликованной в Fortune в 1955 г. Такие предостережения научный мир встречал молчанием. Кто-нибудь мог бы посчитать, что такое безразличие явилось результатом несовместимости взглядов, так как перечисленным публикациям противопоставлялись такие, как вышедшая в 1960 г. книга «Соревнование к 2000 году»[5] Фрица Бааде – картина богатого мира с процветающей экономикой. Можно было бы допустить, что в мире затем произошло нечто переломное, что придало исследованиям будущего вес и популярность. Так вот, ничего подобного, собственно говоря, не произошло. Похоже, в футурологии господствуют крайние позиции, как и в книгах, которые ей предшествовали. Большими успехами она также не может похвастаться. Если существует некий порог раздражимости в науке, который переступили возбудители, идущие из мира, то мы не сможем определить ни его, ни их. Футурология стала модой, когда личные инициативы объединились в организационных рамках. Зондирование будущего стало продуктивным, давая профессиональные журналы, книги, съезды, международные конференции, целые библиотеки, но гора эта, как и сегодня, родила мышь. В язвительном замечании, что футурологическая территория есть резервация роста из ничего, подчиненная закону Паркинсона[6], заключено много правды. Матерью этой дисциплины была потребность, а отцом – дух времени. Критики считают, что ребенок оказался импотентом, хотя со стремительным ростом. Если потребность действительно была матерью футурологии, то наверняка не гарантом ее достижений. Обычно подчеркивается коллективизм в науке как залог ее познавательной достоверности. Но плодотворность дисциплины не является функцией от числа специалистов. Там, где нет неопровержимых величин, верных исходных аксиом и методик проверок, ошибкой могут заражаться все большие коллективы, поэтому многочисленность футурологов – это сомнительное достоинство. Нет ничего более удручающего, чем чтение прогнозов пяти- или восьмилетней давности, нацеленных на 2000 год и высмеивающих самих себя уже сегодня. Однако как же представлять список перечеркнутых или сомнительных предположений в качестве науки? Лишенная бесспорных достижений, футурология не имеет ничего более заслуживающего доверия, чем собственная история, поэтому с нее мы и начнем.

Зрелость отрасли знания обратно пропорциональна сросшемуся с ней историзму. Законы движения масс можно преподавать, не ссылаясь на историю возникновения их формулировок, но современную историю мы видим вне законов ее движения. Только зрелые дисциплины получают независимость от обстоятельств своего рождения. Футурологию нельзя понять без исторического фактора, что означает, что ее прогнозы больше свидетельствуют о нынешнем состоянии умов и обществ, чем о каком-либо будущем. А ведь этот труд – нашей эпохи – нельзя назвать просто напрасным.

После второй мировой войны наука удостоилась общественного аванса благодаря своей роли, сыгранной в сражениях. Тогда появлялись книги с заглавиями, дышащими восторженным оптимизмом, например: «Наука – горизонт бесконечности». Но этот горячий энтузиазм уже в пеленках был заражен памятью о гибели двух японских городов. Вскоре его окончательно остудила эпоха холодной войны. Эту ситуацию искусно использовал Герман Кан, выступая в качестве аналитика ядерного Апокалипсиса, находясь в удобной позиции, потому что обменивался мыслями с самим Пентагоном, претендуя на роль нового Клаузевица. В силу обстоятельств он вынужден был в сложившейся ситуации заниматься будущим мира – правда, тогда находящегося на грани катастрофы. Навык пригодился, когда наступила международная оттепель. Кан перешел от военных прогнозов к гражданским и начал заполнять содержимым пустое до сих пор название футурологии (придуманное еще в 1942 году О. Флехтхеймом) систематической деятельностью эрудита. Таково было начало футурологии институциональной и потому щедро финансируемой, ибо связанной с властью, т. е. с «истеблишментом».

Кан не является ее главной фигурой, но наиболее эффектной, яркой (что делало его порой самозваным руководителем этой школы), а также представительной, потому что он сосредоточил в себе внеличностные черты эпохи. Стоит упомянуть, что футурология возникла из размышлений над стратегией, космонавтика же своими ракетами обязана баллистическим снарядам.

Как будет показано, направление деятельности этой школы заслуживает наименования футурологии status quo.

Первый этап работ Кан вместе с Энтони Винером представили в солидном труде «Год  2000»[7]. Его квинтэссенция – это оптимизм, растущий из скептицизма: ненадежен любой из методов предсказания, но их совокупность может приближаться к истине, понимаемой, впрочем, скромно, потому что это скорее предел предвосхищения, чем окончательное предсказание. Позиция предвосхищения определяет такую роль эксперта, где будущее ему не готовит никаких сюрпризов, потому что он создал «пространство возможности» и тем самым принял во внимание то, что может произойти. Так незначительная интеллектуальная задача сползает на умозрительную позицию, а зондирование будущего превращается в каталог шансов, инструктаж или казуистику. К сожалению, и эта задача-минимум не была выполнена. Надо сказать, что через семь лет после выхода «Год 2000» сценарии Кана не сбылись, исторические аналогии хромают, из совокупности предположений остались лишь банальные общие фразы, тенденция же к росту национальных доходов остается, правда, по-прежнему, но изменилось нечто большее, чем их параметры, потому что пересмотру подверглась их оценка: они уже вызывают больше беспокойства, чем восторга.

Институциональная футурология вызвала к себе неприязнь и заслужила бесславие за выслуживание перед властью, правда, за исключением положенных заслуг, потому что содействовала власти скорей для утешения, чем для результата. Что же Пентагону с того, что Кан одобрил его вьетнамские начинания, если эту лояльность он не подкрепил ни одной полезной концепцией. Вьетнамские сценарии Кана разошлись с действительностью, следовательно, он является утешителем, а не помощником правящих. Кредо Кана заключено в убежденности, что техноцентрический скелет Запада ничто не сломает, а значит, хотя и пытались бы его разрушить культурные и субкультурные движения, он сохранит целостность и по-прежнему будет образцом для мира. Не все представители футурологии status quo так явно выражают свою связь с существующим положением вещей, но все проповедуют подобные взгляды.

Весной 1973 года топливный кризис был особенно ощутим для Соединенных Штатов. Американские экономисты подчеркивали близорукость правительственной политики в области энергетики, приведшей к увеличению топливного дефицита. Неверной была внутренняя финансовая политика, ошибочна – политика относительно стран Персидского залива, собственные резервы газа растрачены вместо того, чтобы заменить ценное сырье углем, а экологическая паника так запугала общественное мнение, что любые решения в области ядерной энергетики было чрезвычайно трудно реализовать. «Мы колеблемся, – писал П. Э. Самуэльсон[8] в Newsweek, – между опасной беспечностью и пустой риторикой о надлежащих стандартах, которые или недостижимы, или будут отклонены общественным мнением». Не дойдет – резюмировал этот экономист – ни до какой решительной политики: ни до свободного движения цен, ни до их замораживания при попытке поисков нового технологического решения, но Штаты будут по-прежнему «погрязать в хаосе».

Нас здесь интересуют не энергетические проблемы США, а отношение к ним футурологии. И оно – нулевое: никакого кризиса футурологи не предвидели, поэтому и совета у них никто не спрашивал. Через два года после издания «Год 2000» Кан опубликовал прогноз (в коллективном труде) десятилетия 1970-1980 гг., в котором в качестве бесспорного факта показал, что к середине семидесятых годов мир не только избавится от голода, но и накопит большие излишки продовольствия. Середина семидесятых годов, собственно говоря, перед нами: Всемирная Организация Продовольствия заявила, что резервы, какими располагает мир, полностью исчерпаны и ни на какие запасы в 1974 году надеяться не приходится. Такое положение дел демонстрирует истинный вес футурологии: значительный в представлении ее заступников и малозначимый на арене реальных событий. Эта ситуация не должна удивлять. Если футурология является модой, если приходится беспокоиться о будущем, правительствам полагается иметь соответствующих экспертов. Общественное мнение также жаждет уверений, что будущее мира находится в надежных руках. Люди подобные Кану удовлетворяют такие потребности, в чем проявляется главная черта современного прогнозирования: социология обусловленностей настоящего объясняет его намного точнее, чем оторванное рассуждение, использующее методы предсказаний. Этот подход не относится к точным наукам: социология физиков не объясняет положения теоретической физики, потому что физика изучает реальные явления, а не наше о них представление.

Второе в хронологическом порядке направление в футурологии возникло в США благодаря движению охраны окружающей среды, связанному с антинаталистическим движением[9]. Барри Коммонер[10] был одним из первых «охранников», Пол Эрлих[11] же, которого я тоже называю только в качестве примера, стал пророком демографического потопа. Об угрозе биосфере и о демографическом взрыве писали добрый десяток лет, пока отдельные голоса не соединились в кассандрический хор и не перешагнули порог общественной возбудимости. Эта деятельность, в виде пропагандистских упрощенных версий, стала капсюлем общественного мнения, потому что вошла в среднестатистические американские семьи, становясь частью ежедневных разговоров. Эта «футурология поневоле» повернула на 180 градусов представления о будущем: отклоняя прежний оптимизм, она достигла катастрофичного пессимизма. Эта инверсия взглядов важна независимо от качества ее предсказаний, потому что вера в лучшее будущее, отождествленное с благами инструментального прогресса, до середины века была американской доминантой «дороги жизни». Сегодня будущее видится как кошмар перенаселенной Земли, истощенной почвы, отравленного воздуха и мертвых вод. Настоящее есть ценность, которую следует защищать от уничтожения, хотя защиту эту сопровождает моральная изжога, идущая от осознания того, что тот, кто использует блага планеты в американском масштабе, делает это за счет других народов. «Футурология поневоле» так хорошо утвердила мнение о вреде индустриализации, что всякая техническая инновация – хотя бы строительство нефтеперегонного завода – порождала страх и даже общественную враждебность. (Об этом писал Самуэльсон). И тогда такая футурология ведет в тупик, потому что характеризуется техническим нигилизмом, что не намного полезнее пантехнического энтузиазма – если нет реальных альтернативных концепций.

Баланс обеих названных школ выглядит, следовательно, так: футурология status quo дает сомнительные, если не фальшивые обещания, заглядывающие в постиндустриальные дали Америки, экологическая же футурология сосредотачивается на фатальностях стихийного роста. Первая направлена слишком высоко, а вторая – как-то слишком низко.

Футурология третьего рода, бестселлерная, является частью массовой культуры. Создает ее деятельность, дающая множество работ в модном направлении освещения будущего. Вред этой продукции заключается не в низкопробности публикаций, а в рыночной зависимости всех. Не то популярно, что имеет смысл, а то, что пользуется спросом. Именно это направление по сути никакой футурологией не является, однако называю его, потому что оно оказывает влияние на общественное мнение, кумулятивно создавая «эффект Эдипа»[12] – оно изменяет то, что является предметом будущих исследований, а именно ментальность общества. Публика, сначала взволнованная катастрофическими видениями, потом безразличная и скучающая, охотнее всего обращается к книгам, где даются легкомысленные и невероятные «футурологические» прогнозы. Поэтому она узнает то, чего жаждет согласно правилу «mundus vult decipi, ergo decipiatur»[13]. В потоке, заваливающем прилавки и полки, попадаются ценные экземпляры. Их можно найти и в макулатуре, брошенной за полцены на распродажу, потому что компьютер, неотъемлемый советник продавцов, рассчитал, что распродажа и скидки окупаются лучше, чем складирование медленно расходящихся произведений. Пределом этого направления является отождествление бестселлера с интеллектуальным открытием, то есть инфляция ценности как результат дезорганизации контактов потребителя с книгами. Речь идет о таком же хаосе, который показывает статистика атомных столкновений в газе.

Колыбелью футурологии четвертого рода – оппозиционной – стала Западная Европа. Приверженцы этого направления стремятся к вовлечению предсказаний в политику, упрекая другие школы в псевдообъективизме, маскирующем идеологическое содержание, а также в  бегстве от нормативного государственного мелиоризма[14]. В рамках этого направления действуют левые интеллектуалы, ученые, преклоняющиеся перед неуточненным гуманизмом, экстремисты или реставраторы марксизма, выдающие себя за единственных подлинных марксистов, философы-эклектики и разные дилетанты. Погрязнув в схоластических спорах, они используют антитехнократическую терминологию (антиистеблишментовую и прореволюционную). Тяжелая герменевтика соседствует здесь с торжественным проповедничеством, проклинанием капитализма и утопическими концепциями, умение теоретизировать – с безграничной политической наивностью, которая на самом деле является грехом, но до определенной степени допустимым, потому что намерения этого разобщенного лагеря благородны. Общий знаменатель данного движения определяет такое высказывание: кризисы, коллапсы и технократические кандалы, предсказанные человечеству другими футурологами, являются либо субсидированной правительством мистификацией, либо лживым запугиванием, либо коррелятом империалистических напряженностей, либо, в конце концов, результатом отупения масс, поэтому смена сознания изменит социальные структуры, распутает узы, какими опутано потребительское общество, и таким образом оздоровит мир. Звучит это словно квадратура круга – и, однако, выражает суть запутанных и разнородных сочинений. Два основных недостатка оппозиционных футурологов: primo, они не говорят, как можно выполнить такое глобальное улучшение вне все терпящей бумаги, secundo же, все зло мира они выводят из политических источников, что является преувеличением, потому что мы знаем такие факторы, как, например, термодинамический баланс Земли, величина цивилизационной подъемной силы биосферы, ее исключительная восприимчивость, параметрический индетерминизм неиспробованных до сих пор технологий с их непредсказуемыми последствиями – которые не удается нейтрализовать лишь одной реструктуризацией общества. Отношение оппозиционеров к технологии неясное. Менее проницательные, с презрением относясь ко всяческому инструментализму, грезят о техноклазии, поэтому здесь появляется бессмертный мотив «возврата к Природе» после разбивания машин вдребезги, идеи безнадежно глупой, так как ради спасения она привела бы города к катастрофе. Есть бессмысленные идеи, которые нельзя просто растолковать потому, что примитивизация социальных и экономических структур должна обернуться во многомиллиардном мире трагедией, создание же всевозможных сельских коммун внутри такого мира является паразитизмом de facto, даже если не задумываться, как почтенные идеалисты занимались бы возделыванием земли, поскольку коммуны живут за счет цивилизационных технологий, хотя не отдают себе в этом отчета, и если бы в них вступило все население, оно вымерло бы от голода и болезней. Более разумные, понимающие, что этот акт был бы гибелью, туманно рассуждают о поражении технократических происков, забывая при этом о своем марксизме, потому что еще Энгельс подчеркивал, что технология на любом историческом этапе навязывает человеку определенный порядок работы и тем самым подчиняет его своей собственной логике действия.

Таким образом, кажущейся аполитичности футурологов status quo оппозиционная футурология противопоставляет всеполитичность трактовок, пряча голову в общие революционные фразы, надеясь, что революция все решит и исправит: тем самым речь идет о симптоматике издавна известной как детская болезнь левизны. Это утопический мелиоризм, потому что от критики общества он перескакивает прямо к его совершенному состоянию (таким должно быть, например, «плюралистическое общество»), даже не беспокоясь о сути марксистского движения истории, то есть о конкретном пути перехода от одного строя к другому. Игнорируя реальное состояние социальных сил, оппозиционеры настолько же горячо, как и наивно полагаются на конверсионную силу собственных печатных изданий – словно марксизм имеет что-то общее с идеей, согласно которой из старого порядка возникает новый благодаря публикациям, разоблачающим идеологию несправедливых режимов. Поэтому такие футурологи проповедуют не марксизм, а манипуляционизм и движение вспять, если согласно их идеям новый мир может возникнуть благодаря просветительской работе интеллектуалов, перерабатывающих сознание масс. В свое время народовольцы, идя в народ, а не только публикуя доклады, действовали благоразумнее. При этом массы обязаны слепо поверить именно этим докладам, потому что их, написанных эзотерически, они понять бы не смогли. Следовательно, если истеблишмент манипулирует умами из подлости, оппозиционная футурология то же самое хочет делать из благородства – в интересах масс – из-за чего я именно эту деятельность называю перевернутым манипуляционизмом. Что касается конкретных вопросов, возникающих в ходе общественной критики: какая модель образа жизни должна заменить потребительскую, если известно, что роскошь невозможно предоставить сегодняшним трем с лишним миллиардам людей, и это будет вдвойне невозможно относительно семи миллиардов в 2000 г.; как определить отношения между совокупностью чистого знания и инвестированного в технологию; что сделать с таящим угрозу фактом неравномерного распределения ископаемых ресурсов на планете (раздел ископаемых ведь стихиен, ибо о том, какая нация имеет их в своих недрах больше, решает случай, а не национальные заслуги, вроде работоспособности, например); откуда брать средства на трансферт технологий в отсталые страны; каким критерием определить доступ к услугам или дефицитным благам (например, есть технологии, медицинские процедуры, всеобщая доступность которых, хотя бы из-за их стоимости, долго еще будет невозможна) – таким образом, вопросов подобного рода никто не ставит, и потому нет на них и ответа в оппозиционной футурологии. Не занимаясь реальными проблемами, эти благодетели уделяют много внимания неразрешимым дилеммам (занимаясь, например, так называемым «Friedensforschung»[15]), а прижатые к стене, говорят, что их делом является подготовка почвы для «чистой футурологии» или «футурологии второй фазы». Неизвестно только, кто должен осуществить эту чистую второфазную футурологию. Ничего удивительного, что коммунистические партии держатся от этого движения подальше.

Последней достойной внимания разновидностью футурологии является формально-тестовая. Неслучайно это движение, форпостом которого стал Римский Клуб[16], другие школы приняли в штыки. Недоброжелательные к нему люди покроя Кана – потому что оно дискредитирует их работу, доказывая, какое огромное количество различий отделяет самозваный объективизм от подтвержденного благодаря точной методике. Враждебны ему оппозиционеры, по привычке усматривающие везде преднамеренную мистификацию, ведь уже в первом докладе Римскому Клубу была проявлена «аполитичность», в чем подозрительные увидели реакционную диверсию. Выступают против него мыслители и философы, действующие в одиночку, потому что видят в машинном моделировании глобальных событий угрозу собственным, с таким трудом добытым позициям – учителей и мудрецов. Таким образом, все вместе бросились в контратаку.

О всеобщем раздоре, который делает вопрос будущего полем битвы бесчисленных футуромахий, я вспоминаю не столько по обязанности хроникера, сколько для того, чтобы показать, что о «комфортных условиях для уединенных размышлений» во вступлении я говорил абсолютно серьезно. Коррелятом ожесточенности споров о подходящем образце предсказания является растущее отклонение публикаций и прогнозов от проблем будущего: все более открыто заявляются они против оппонентов, поэтому, втянутые в текущие споры, служат в качестве полемических, а не существенных аргументов. Непредубежденного читателя должны изумлять книги с однозначно прогностическими названиями, потому что зачастую в них нет ни крупицы какого-либо прогноза: это критика чужих концепций, их документированные или голословные опровержения, длинные перечни обязанностей, которыми обременяют прогностическую программу, а также неисчислимые меандры методологических рассуждений. Это ни бессмысленно, ни всегда неправильно, а все же пагубно, как сущий паркинсонизм предвидения, в результате этого элефантиаза футурология уже имеет столько работы с самой собой, что ее сил на взгляд в будущее почти не хватает. Когда эксперты схватываются, у предсказаний смыслы трещат. Многолюдность «футурологизации» создает своеобразную сферу интересов, так деформирующую мысль, как гравитационная масса отклоняет – вплоть до сбивания наблюдателя с толку! – бег светового луча. Поэтому сначала можно объяснять психосоциологически шквал упреков, которыми приняли протокол теста моделирования, известного под названием «The Limits to Growth»[17], выполненного в MIT[18]. Ничем не помогло авторам этого труда упорство в возражениях, которыми они нашпиговали текст, что это не является ни прогнозом, ни футурологической работой, что компьютерные модели мира – это едва лишь первое приближение, а не точная картина цивилизационной динамики, что необходимы более скрупулезные последующие работы в более интернациональных коллективах и т. д.

Ничем им не помогла эта защита, потому что футурология – это не наука, а пространство противоречивых интересов – а не только мнений. Признаем: критиков доклада Римскому Клубу нельзя упрекнуть в недостатке справедливости. Его выводы получили бы вес, если бы были более методичны, чем катастрофичны, или если бы обращались к мировому научному сообществу с предложением о продолжении исследований на моделях, а не ко «всему миру» о приостановлении экономического развития. Такие призывы просто утопичны как неосуществимые, а не только предосудительны морально подобно стремлению заморозить существующие на Земле неравенства. Наперекор целям объективизма собрание Римского Клуба согрешило поспешностью, доходящей до крайности, и тем самым характеру своего выступления придало сходство (хотя не в его формальном построении) с войной всех против всех, каковой становится футурология. Атмосфера ожесточенности на самом деле не благоприятствует неторопливой консолидации подходов и базовых методов, без которой ни одна дисциплина не может правильно созревать. Вновь добываемое знание прибывает к зданию науки порциями гипотез, которые могут друг другу противоречить, но над совокупностью споров, из которых дистиллируется познание, доминирует высшая инстанция – корпус директив, образующих методическую основу. Без такого апелляционного трибунала, каковым являются познавательные методы, а не авторитеты, знание должно было бы распасться на несвязные сферы. Таким образом, этого времени для созревания суждений, справедливого бдительного контроля за ними, того интеллектуального покоя, где взвешиваются все «за» и «против», где, как в отставленной жидкости, муть оседает на дне и отстаивается истина, этого расслоения информации, на чем стоит наука, больше всего не хватает футурологии. Это ее изъян, и самый чувствительный по сравнению со всеми другими вместе взятыми – в каких у нее, впрочем, недостатка нет.

И в самом деле, обвинение в пристрастии к регрессу, выдвинутое в адрес доклада Римскому Клубу, увенчавшегося призывом к «нулевому росту», было бы в любой отрасли естествознания несущественно, поскольку обоснованность теоретических выводов не предопределяется в науке ни классовым, ни национальным происхождением их создателей, ни их имущественным положением, ни политическими убеждениями. Поэтому тот факт, что в Римском Клубе нет недостатка в миллионерах, в астрофизике или химии не имел бы значения. Однако аналогичная нейтральность не касается футурологии, поскольку в ней действует «эффект Эдипа», означающий относительность достоверности и фальсификации гипотез – т. е. относительность классической дихотомии истины и лжи. Поэтому обязательно осуществляется не тот прогноз, который является правильным, а тот, который правильным назовут влиятельные лица, принимающие решения. Неправильный прогноз, оказывая решающее влияние на ход мировых событий, предопределяет их форму – иначе, чем во всех областях естествознания. Принятие в физике ошибочной гипотезы ничем не вредит познанию. Как теоретическое знание познание совершенно обратимо, поэтому раньше или позже гипотеза, временно принимаемая за истинную, будет опровергнута и тем самым исключена из сокровищницы знания. В то же время принятие в качестве директивы ошибочного прогноза дает ход действиям, результаты которых обычно необратимы. Если бы актуальные оценки запасов нефти могли оказаться ошибочными, потому что они занижены, это уже не изменило бы созданную под их влиянием атомную энергетику, которая преобразует параметры мировой экономики и обесценит на рынках классическое топливо. В футурологии так, как в политике, но не как в науке, поэтому решающими являются осуществленные факты, опирающиеся на «истинные» или «неистинные» прогнозы. Поэтому закон «fait accompli»[19] касается здесь также и методологии. В связи с этим явлением высказывалась мысль, что будущее человечества заслуживает создания футурологических полигонов как общественных анклавов, в границах которых подлежали бы испытанию инновации как технического, так и социального характера. Этот проект, если он имеет под собой какие-либо основания, при нынешнем состоянии мировых дел является утопическим. Тогда, невзирая на оценку, которую заслужили первые шаги Римского Клуба, приходится признать, что для предсказания нет базы более точной, чем машинное моделирование, потому что оно дает реализоваться в прогрессирующей рационализации и может подлежать контролю, основанному на опыте.

Главным козырем исследовательской группы из Суссекса[20] против модели MIT стал оригинальный тест: момент начала запуска модели перенесли во времени так, чтобы она «спрогнозировала» наше время, стартуя с начала XX века, и получился результат, где кризис цивилизации ожидается уже сейчас, примерно в 1970 г. Нетрудно объяснить это несоответствие результатов. В модели MIT было заложено развитие в безусловно замкнутой системе: параметры, соответствующие сырьевой, продовольственной, энергетической мировым базам мира были постоянными, поэтому представляли капитал, который поглощался последовательно, так как не прирастал (а если и прирастал благодаря реконверсии сырья и технологическим усовершенствованиям, то степень прироста была более низкой, чем степень эксплуатации капитала).

Предположение, что Земля – это закрытая система, кажется prima facie бесспорным. Ведь ни ее возделываемые ареалы, ни месторождения полезных ископаемых, ни восстановительная способность биосферы, атмосферы и гидросферы не являются произвольно растяжимыми. Таким образом, суть дела в вопросе, является ли моделью, соответствующей миру, машина с переменными параметрами движения, но сама неизменная по своему устройству (как автомобиль), или же может такой моделью является машина, в собственной конструкции также поддающаяся трансформациям (как растущий организм, который подлежит изменениям как динамическим, так и анатомическим). Если цивилизация напоминает скорее вторую систему, чем первую, если она является машиной, которая в результате своего движения – и в его ходе – преобразуется до неузнаваемости, противоречие обоих модельных тестов подлежит объяснению. Почему модель MIT, отодвинутая хронологически исследователями из Суссекса, предсказала мировой кризис в наше время? Потому, что эта модель приписывала цивилизации свойства машины, постоянной в параметрах построения (неизменной «анатомически»), а не свойства «самоизменяющегося средства передвижения» (анатомия которого является функцией динамики). Потому, что та машина, которая отправлялась в 1900 г., существенно отличается от машины, в какой мы находимся в настоящее время. Словно экипаж транспортного средства, перед которым маячат края пропасти, сумел переделать его в самолет – до того, как приблизился к обрыву. И в самом деле, кумулятивный груз инноваций, внедренных между 1900 и 1970 годов, не только усилил динамику цивилизационного роста, но и саму цивилизацию преобразовал так, что она миновала угрозу.

Но аргумент исследователей из Суссекса касается только анатомии конкретно испытанной модели, а не самих принципов моделирования мира. Если мы не прозондируем его будущее комплексным моделированием, мы ничем его не прозондируем. В конце концов, надо понять, что нас ожидает. Сложность цивилизации уже на таком уровне, что охватить ее человеческим разумом стало невозможно. Каждый исследователь, выходящий на арену споров о будущем мира, наверняка не совсем к ним подготовлен, поэтому он способен ухватить только часть существенных переменных, от которых зависит судьба мира. Там, где критерием истины является соответствие события и его квантифицированного отражения, нет места для убеждений и предположений, а именно подтекстом многих атак на модель MIT (например, диатрибы Джона Мэддокса в комментарии к его «Prophets of Doom»[21]) было глубокое убеждение авторов, что цивилизации XX века коллапс не грозит.

В деловой спор, какой «моделисты» разных лагерей ведут друг с другом, мы вступать не можем. Это было бы, согласно вышесказанному, чистой схоластикой: там, где будет принято решение о трансформации данных в формальном расчете, нет места для интуитивно питаемых убеждений. Мы можем только внести на поля этого спора такое замечание. Дилемма, с которой столкнулась здесь гностика – как диагноз и прогноз – будет впредь неустранимой составляющей рефлексии над судьбами цивилизации.

Истолкуем вопрос, для наглядности вновь используя «машинный» пример. Цивилизационная машина не имеет перед собой никакого направления, ни даже перепутья перед расходящимися в будущее дорогами. Поэтому путь эта машина создает себе сама и определяет его на не слишком значительную дистанцию вперед; и путь этот становится мало-мальски неизменным, потому что определяется, когда консолидируется и достигает полноты развития совокупность технологий, на данном промежутке исторического времени наиболее разработанных, а также распространенных. Если в область инструментальной деятельности начинает проникать новое знание, идущее от чистой науки, возникают новые альтернативы как новые возможности деятельности, и тем самым ближайший отрезок пути перед цивилизационной машиной становится неопределенным, потому что его конкретное направление зависит от внедрений тех технологических решений, которые будут приняты. Именно в этот момент дальнейшая дорога, по которой движется цивилизация, теряет отчетливость, поскольку приближается время выбора между альтернативами. Конкретные решения, например, о массовом переходе на атомную энергетику, если они осуществлены, словно ликвидируют (мы говорим образно!) тот путь, на который цивилизация вышла бы, если бы выбор между традиционной и ядерной энергетикой не существовал или если бы атомная энергетика не подлежала бы – по каким-либо причинам – обособлению. Ликвидируя тот «несостоявшийся» путь, такие решения создают машине цивилизации новый, иной, по которому она будет – какое-то время – двигаться в будущее.

Но этой «дорожной» проблемы еще мало – поскольку особые сюрпризы готовит нам уже упомянутое «самопреобразование» транспортного средства. Оно не ограничивается технологическими параметрами. Здесь имеется еще влияние культуры, предвидеть которое мы не в состоянии. Говоря грубо, но выразительно: мы можем позаботиться о том, чтобы все люди были равны перед законом, но ни в чьих силах уравнять их в рамках любой технологии. Потому что технология является инструментальной системой, предоставляющей новые преимущества вместе с новыми требованиями. Если невозможно эти последние выполнить, от нее следует отказаться. Еще проще: защита желаемого человеческого равенства от тенденций неравенства, возникающих при определенной технологии, обычно только отчасти возможна. В условиях не всякой технологии должно быть всем работникам одинаково комфортно – а кроме материальных стимулов и надежды, возлагаемой на добрую волю работающих, мы знаем только принуждение как средство, заставляющее выполнять нежеланную работу. Таким образом, усердия в принятии новой технологии общественностью предсказать нельзя. Если условия труда не удовлетворяют людей, в культуре общества возникает тенденция распада, деформирующая совокупную характеристику цивилизационной машины. Но давать такие прогнозы для технологий, еще социально не испытанных, – несбыточная мечта, потому что мы не умеем квантифицировать мотивационные изменения человеческого поведения, и тем самым мы только сможем частично определить параметры нового инструмента, но не воли, управляющей рукой, которая этот инструмент держит.

Если вернуться к колесной машине, которую пассажирам удалось вовремя переделать в самолет, благодаря чему они избежали катастрофы, легко понять, что такой успех или даже серия таких последовательных успехов ничем не гарантирует, что благодаря подобной тактике можно будет выйти из любого затруднительного положения – в любое время. То, что как переделку, усовершенствовавшую транспортное средство, удалось сделать раз, а может и десять раз, совсем не должно получиться и в одиннадцатый раз. Из того, что можно перейти от химической энергетики к атомной, не следует, будто бы аналогично осуществим любой другой переход. Гарантией успеха в непрерывной цепи приспосабливающихся метаморфоз, превращающих автомобиль в самолет, самолет, согласно потребности, в корабль, корабль в подводную лодку, и, наконец, последнюю – в ракету, может быть только резервный излишек теоретического знания, которым владеет экипаж.

Поэтому для цивилизации, развивающейся с ускорением, характерна такая вот комплиментарность: чем более точны прогнозы на будущее, тем меньше может быть резерв знания, не использованного в данный момент. И наоборот: чем сложнее предсказуемо будущее, тем старательнее следует заботиться о максимализации избыточного знания.

Запас такого знания – это аварийный источник, из которого можно черпать, если прогнозы рисуют коллизии или узкие места перед цивилизацией, или если неожиданно они окажутся ошибочными. Того, кто обладает избытком знания, не могут застать врасплох непредвиденные обстоятельства, поскольку он не обречен занимать исключительно оборонительную позицию. Сегодня спор разгорается вокруг такой проблемы: всякий ли кризис можно преодолеть технологическими средствами или же есть такие кризисы, с которыми ни одна технология не справится. Этот спор разрешается просто. Собственно говоря, любой кризис можно преодолеть технологически, главное в том, что не на любую технологию мы даем согласие. Суть вопроса в сращивании морали и технологии. Что из того, что можно «технологически» затормозить прирост населения, если такие средства надо применять тайно, ибо их использование противоречит нравственным нормам. С течением времени внедряемые технологии изменяют эти нормы. К сожалению, трансформация норм – это процесс медленный, а у нас времени нет. Дело в этом, а не в имманентном бессилии технологических решений.

Футурология – это ничто иное как заменитель или временный протез избыточного знания. Представим себе, что наука знает уже масштаб изменений, которые биосфера может выдержать как амортизатор и вернуться к равновесию сама, и которые сможет отразить с помощью специальных защитных технологий. Что мы знаем характеристику «цивилизационной грузоподъемности» планеты. Что распознаны состав, динамика и эволюционные темпы культур, что, стало быть, мы ориентируемся в процессах функционирования мотивационных и нормативных ценностей. От скольких же дилемм, споров и сомнений футурология избавилась бы одним махом – при таком состоянии знания!

А если бы другие науки имели уже наготове точные методы изучения динамики комплексных явлений с очень высокой степенью сложности, футурология попросту эту парадигму приняла бы от них в готовой форме для создания далеко идущих прогнозов. Но ничего этого нет; знание, какое может получить футурология от науки в жизненно важном для нее – а, следовательно, для цивилизации – объеме, во многом недостаточно. Поэтому заменяет его, в ущерб предвидению, интуитивное оценивание, упрощающие дело гипотезы, слабо обоснованные взгляды – откуда вывод: что бы ни произошло, знание, даже не приспособленное, какое-то не конкретное, не немедленно пригодное, «футурологическое», но любое вообще, следует неустанно увеличивать, с важной оговоркой, что его польза может стать очевидной только через десятки лет, поэтому не надо лихорадочно любую теоретическую информацию перековывать в технологический инструмент. Другими словами – между вместилищем знаний о мире и технологической кузницей должен действовать фильтр с обструкционной характеристикой и становиться особыми должны не те направления теоретических исследований, которые в технологическом применении обещают скорую экономическую выгоду. Подытоживая: науке полагается, по меньшей мере, такая автономия, какой Природа одарила живые организмы, исключив внутри их хромосомного фонда рецессивные гены из непосредственного участия в борьбе за существование. Именно из-за этого запас таких генов представляет мутационный резерв, спасительно активизирующийся в кризисных для вида ситуациях. Следовательно, еще раз мы видим то, что принимаем за наше изобретение, но ведь именно идея накапливания информации сверх безотлагательных потребностей была давно и буквально воплощена в жизнь – через ее эволюционного создателя.

 

II

Не впервые замечено, что количество лекарств, направленных против конкретного заболевания, обратно пропорционально их эффективности. Если этих лекарств множество, это значит, что ни одно из них не является абсолютно действенным. Футурологию характеризует скудность достижений при избытке усилий. Непроницаемость будущего подобно стене отталкивает поток направленных в него мыслей, расходящимися рикошетами. Одни отскакивают вверх – к общим фразам, другие вниз – к мелким второстепенным проблемам. Это дифракция мыслей, смещенных в отрыв или во второстепенность. Довольно типичным является также эффект полного отражения: рост мнимых приготовлений, в результате которых ничего не возникает. Поэтому, если практика подводит, ничто, кроме возврата к методологическим рассуждениям, не убережет от осознания фиаско. Этим объясняются два повсеместно встречающихся явления: чисто постулативное писательство, а также идеологические позиции под маской объективизма. Все больше авторов в произведениях распространяются о том, как футурология должна действовать, но как-то никто не воспринимает эти обязанности как собственные. Это во-первых. Во-вторых, там, где неизмерима вероятность будущих событий, в прогнозы подспудно просачивается субъективизм исследователя, зачастую безотчетный. Следовательно, идеология проникает в прогнозы в качестве суррогата, заполняющего пустоту. Поэтому обвинения в злой воле, макиавеллистической идее и диверсионном замысле расходятся с сутью дела, хотя мимикрия субъективных мнений под теоретический объективизм является фактом.

Более правильным было бы заверение, что футурологи подменяют тактику ученых тактикой азартных игроков.

Составляя календарь будущих открытий или строя сценарии, учитывая всевозможные шансы, футуролог как игрок в рулетку следит за многими полями игры одновременно. Такой игрок действует благоразумно, согласно минимаксной тактике, поэтому он максимизирует шансы выигрыша, минимизируя одновременно риск потери, и может так делать, поскольку все выигрыши и проигрыши соразмерны как обмениваемые на одну и ту же валюту. Зато несоизмеримы ценности предполагаемых открытий и политических событий, ибо не существует «валюта», в которой их можно было бы пересчитать. Наука на самом деле генерирует множество гипотез, но отсеивает их через фильтры экспериментов; зато в футурологии большое количество прогнозов, произносимых хором, создают прогностический шум, ибо нет в ней результативных отсеивающих фильтров. Новейшая тенденция ограничения краткосрочными прогнозами является, для начала, отказом от предсказательных амбиций, а затем, что хуже, стирает грань между истиной и ложью прогнозов, потому что сопоставляет оба понятия с осуществленной деятельностью. Поэтому чем полнее реализуется то, что планировалось, тем большее содержание истины мы склонны приписать прогнозам, которые способствовали началу. Но понятия истины и лжи нельзя применять в случае краткосрочных прогнозов, аналогично тому, как нельзя говорить, наблюдая за водителем на перепутье, что дорога, которую он выбрал, правильная в противовес к оставленной или vice versa. Верным или неверным может быть только прогноз, охватывающий будущее поведение водителя вместе с конфигурацией распутья, которого он достигнет. Таким образом, придерживаться краткосрочных прогнозов – это увертка, незаметно уводящая прогностическую составляющую в обычное планирование. При таком состоянии дел множить прогнозы – это действовать не нейтрально, а пагубно, ибо в лучшем положении находится тот, кто ничего не знает, в отличие от того, кто получает множество исключающих друг друга прогнозов. Первый обладает нулем информации и знает об этом; второй, под видом информации, получает ее наихудшую разновидность: информацию ложную, вводящую в заблуждение, ибо не знает, есть ли в совокупности прогнозов какой-нибудь точный и каким способом отличить его от всех остальных.

Вышеприведенные сомнения (их гораздо больше!) ведут к антипрогностической позиции. Вот почему Карл Поппер дал ей радикальное определение – nota bene, в дофутурологическое время. Этот философ истолковал опровержение предсказуемости истории в «Poverty of Historicism»[22]. Он допускает только медленное, пошаговое улучшение социальных положений. Будущее, согласно ему, неразличимо, поэтому оно представляет изменение, преобразующее и данное состояние вещей, и законы, которые им управляют.

Суть взглядов Поппера представляет тезис, помещенный в другой книге, а именно в «Post Scriptum» к «Logic of Scientific Discovery»[23], гласящий, что «если существует нечто такое, как растущее человеческое знание, то мы не можем предвосхитить сегодня то, что узнаем только завтра». Поппер привел логичный довод невозможности предсказания произвольным предсказателем собственных будущих состояний. В вольной трактовке вопрос этот выглядит так: будущее сильно зависит от дальнейших достижений науки, а их не предскажешь наверняка, потому что если бы прогноз будущего открытия был верным, то тем самым он был бы точным, а если бы он был таким точным, то открытие произошло бы не в будущем, а здесь и сейчас. Открытие всегда является подтверждением связи заслуживающих доверия параметров (например, массы, скорости, расстояния). Кан утверждал, будто бы ему удалось предсказать открытие лазера. De facto он выполнил разновидность экстраполяции из уже совершенных открытий (из сообщений, касающихся мазера). Это не был прогноз чего-то, что даже зачаточно не существовало, а естественное продолжение направления, которое уже обозначилось, и столь явно, что можно было его квантифицировать на небольшую дистанцию вперед. Просто Кан опубликовал в печати то, что физики уже обсуждали в разговорах.

По Попперу не только ход истории непредсказуем, но также и ход естественной эволюции. Однако это не является – заметим – непредсказуемостью полной. Механизм эволюции мы приблизительно знаем. Она играет с Природой, а ставка в этой игре – выживание организмов в зависимости от качеств наследственного кода. Природа делает судьбоносные шаги (горообразованием, изменениями климата, вторжением в биосферу твердых космических излучений и т. д.), а поскольку оптимальной тактикой выживания также может быть только судьбоносная, именно ее, нацеленную на механизм наследственной изменяемости, практикуют организмы. Эволюция движется тогда, словно путник посреди бездорожья, который очередные промежуточные решения принимает на основе брошенных костей. Prima facie кажется, что направление движения такого путника непредсказуемо, но это не так. Случайным является также перемещение частиц в броуновском движении, бомбардируемых молекулярным хаосом жидкого тела, в котором они плавают, но, однако, можно установить рамки поведения каждой такой частицы, т. е. определить предельные вероятности ее локализации после определенного отрезка времени. Здесь появляется лучик надежды. Эволюция движется иначе, чем броуновская взвесь, не блуждает без определенного направления, а выявляет градиент растущей во времени сложности – как самих организмов, так и отношений между организмами и между видами. Создает его не некое стремление к усложнению или «тенденция к прогрессу». Как игрок, в ходе состязаний приобретающий все большую сноровку, тем самым вызывающий среди партнеров соперничество, а неспособные к нему вынуждены выходить из игры, так и, согласно закону больших чисел, какие-то организмы вынуждены совершенствовать свою стратегию выживания, следовательно, и другие, зависимые от них (такие, что питаются ими или служат им в качестве корма) также подвергаются селекционному отбору. Таким образом, коррелятом такого соперничества является именно растущая сложность организмов и их взаимоотношений. (Паразитизм является, в некоторой степени, обратным процессом, «стремлением к упрощению», и соответствует тактике обмана в игре; но как не могут все игроки получать прибыль из взаимного обмана, так не могут все организмы паразитировать: обман предполагает одновременную лояльность параметров, а паразитизм – соперничество в прогрессе).

Обобщим это наблюдение: если где-нибудь проявляются системные зависимости элементов, не всякое воображаемое состояние там осуществимо. То, что невозможно – это состояние запретное, т. е. такое, на которое мир не дает согласия. Наука занимается свойствами границы, отделяющей то, что может произойти, от того, что произойти не может, раскрывая зависимости, называемые законами Природы. Поскольку речь идет о границе, а значит в некоторой степени о поверхности, разделяющей два пространства: возможного и невозможного, она поддается описанию с двух противоположных сторон: со стороны осуществимых или неосуществимых состояний вещей. Поэтому любой закон Природы мы сможем выразить в позитивной или негативной форме, или придать ему форму требования или запрета: обе являются взаимно равнозначными. Первую форму Поппер называет «научной», а вторую – «технологической». Закон сохранения энергии в технологической версии гласит, что нельзя построить perpetuum mobile, а закон энтропии, что нельзя построить машины со стопроцентным коэффициентом полезного действия. В такой версии закон говорит о том, что никогда не произойдет, зато молчит о том, что может произойти. Возможности определяет закон в позитивной форме после определения однозначности исходных и пограничных условий конкретной системы. Будущие состояния цивилизации отличаются высокой степенью неопределенности, из-за чего их нельзя точно предсказать. Однако из того, что не удается их точно предвидеть, не следует, будто бы нельзя о них что-либо высказывать. Футурология погрешила поспешностью, берясь за конструирование прогнозов в точных предположениях, вместо того, чтобы выявлять общие законы системы, которую представляет цивилизация. Такие законы определяют, что может, а что не может наступить в качестве состояния цивилизации. Только от них надо переходить к уточнениям следующей ступени. Однозначной точности мы не получим наверняка: прогнозы, представляющие, что произойдет в конкретном месте и будущем времени, как в эволюции, так и в истории, являются несбыточной мечтой. Мы вынуждены умерить наши аппетиты, подобно тому, как их умерила физика, напрасно отправляясь на поиски точной определенности того, что неопределенно в материи. Только так мы узнаем, где проходит граница, отделяющая перспективные потенциалы от утопических.

Утверждение авторов «The Limits to Growth», что они не занимались футурологией, надо понимать буквально. Действительно они не стремились к составлению какого-либо конкретного прогноза. Они анализировали цивилизацию как динамичную систему в процессе имитируемого машиной роста – на устойчивость состояния. Они изучали ее феноменологически, а не теоретически, а это значит, что они поступали как технологи, а не как теоретики. Теоретик идет от теории, которую проверяет в экспериментах. Технолог идет от конструкции-прототипа, которую он подвергает испытаниям на прочность. (Можно, правда, утверждать, что разница двух этих подходов не подлежит дихотомии, что возможны «смешанные» или «компромиссные» исследования и что именно за это брались люди Медоуза и Форрестера[24] – и это потому, что компьютер, моделирующий некие состояния, – например, состояние эволюции или цивилизации – не содержит в себе ни «чистой теории», ни «материального объекта», а нечто как раз среднее между тем и другим).

Таким образом, исследователи стремились к определению пограничных условий существования цивилизации как динамической системы. Указывает на это (может недостаточно акцентированно в тексте) само название книги: «The Limits to Growth», а не «of Growth», т. е. «пределы относительно роста», а не «пределы роста». Речь шла о приблизительном очерчивании этих границ невозможного; как мы помним, за пределами таких границ простирается «запретная» область, модели которой сигнализируют возникновением коллапсов: система начинает разрушаться, когда не может дальше развиваться в прежнем направлении. Это ограничение имеет форму абсолютного запрета, ибо зависит от фундаментальных свойств мира, так же как запрет на передвижение со сверхсветовой скоростью. Такие запреты или законы, мы можем распознать, но не можем их отменить. Одним словом, машинное моделирование зондирует пределы динамических возможностей Земли как системы, определяемой связью биосферы с техносферой, поэтому такой подход не является футурологией, ибо не предоставляет никаких позитивных прогнозов. Мы узнаем о том, что в качестве состояния в развивающейся цивилизации не произойдет никогда, зато ничего не узнаем о том, что может содержать столь ограниченное пространство событий.

Настоящая книга пытается наполнить эту вторую – позитивную – сторону. По спадам роста тесты определили внешний слой пространства событий, а здесь речь идет об изучении его содержания. Однако это содержание понимается не как то, что фактически осуществится, а как сумма вероятностей, упирающихся в предельные возможности свершения. Ведь речь идет не о прогнозах как о предсказаниях свершений, а о проспективных силах, и опять – относящихся не к тем областям, какими занимается футурология (работа и отдых в будущем, образ жизни, источники энергии, транспорт, архитектура, общественные отношения и т. п.), а к пространству, основанному на экспансивности действий, каковым является наука. Но опять же, речь идет не о выяснении ее институциональных изменений, не о ее конкретных плодах, а о возможных изменениях системы, которая насаждает эти плоды.

Темп изменений (мутационных), будучи постоянной биоэволюции, не является постоянной познания. Кумулятивность роста знания затрудняет предсказание пути развития науки. Тем не менее своим прогрессом как эволюция, так и наука обязаны методу проб и ошибок. История науки – это большой бассейн мысли, понятийные притоки которого отличаются извилистостью. Любой поворот и разворот являются признаком коррекции существующих подходов – в пользу более правильных. Прогноз будущих научных теорий представляется невозможным, потому что это был бы прогноз зигзагов грядущего познания: впадание в ошибку и выкарабкивание из нее. Но тот, кто сумеет предсказать ошибку, тем самым ее уже не сделает. Следовательно, прогнозирование науки в ее теориях было бы тождественно приданию нашему познанию характера безошибочности – что, вне всякого сомнения, недостижимо. Здесь надо признать правоту Поппера. Выходом из тупика кажется мысль, сегодня утопическая, об установлении связи с высокоразвитыми цивилизациями Космоса. От них мы, несомненно, смогли бы получить сведения о будущей науке. Но и тогда правота осталась бы на стороне Поппера, потому что получить такие сведения, это ведь не значит – самому их предсказать.

Размышление подсказывает другой выход из тупика: следует гнаться не за недостижимым – теоретическим знанием, – а стремиться к его применению, принимая как самое важное самовозвратность или то, что умножает и преобразует информационную мощь науки. При этом вместо того чтобы экстраполировать с наших достижений, надо ретрополировать завоевания, которые являются уже чьей-то победой. Сферой таких завоеваний является Природа. Как-то не заметны человеческие достижения, которые не были бы относительно нее вторичны.

Плагиат наших многочисленных конструкций является банальностью; известно, что лазер, термоэлемент, радио, реактивное передвижение, часы, преобразователь энергии, рычаг, насос мы создали, ошибочно полагая, что эксплуатируем Природу, но не повторяем ее. Мы погрязли в этом плагиате, распознавая его характер по факту. И в самом деле, следы функционирования миллионы лет в месторождениях африканской урановой руды атомного реактора, который был создан природой, мы открыли потому, что уже знали, что следует искать.

Дальнейший путь идет от заимствования отдельных проектов до овладения явлениями в наибольшем масштабе, что закладывает непознанный до сих пор универсализм свершений, заложенный в информационном потенциале Природы. Не тронутым технологией резервуаром информационного преобразования является биосфера с вписанными в организмы стратегиями оптимальных процедур игры на выживание. После промышленной эксплуатации материальных благ как же не ждать индустриализированной добычи информации из окружающих нас явлений? Такой шаг сдвинет с места существующие разделы философии, такие как гностика и онтология. В результате падения этих окостеневших за столетия разграничений возникнут дисциплины, еще не имеющие названий. И таким образом, не подсмотренные произведения Природы я хочу назвать дорожными знаками в будущее, а их цивилизационные превращения и привлечения станут дорогой от «лингвистического строительства» до «космогонической инженерии». Понятно, имеются в виду гипотезы, а не аксиомы. Неизвестно, в какой мере удастся столь смело объявленное соперничество с природой. Все же она является собранием наглядных экспонатов, более того, сокровищницей, полной доказательств конструируемости необычных вещей на небе и на земле, к которым мы сами принадлежим. Каждое такое доказательство представляет для нас вызов как гарантию наших осуществлений, которые остаются нереализованными. Нельзя утверждать, что там, где нет доказательства конструируемости, нет ни шансов для начинания, ни указателей направлений деятельности. В умениях Природы, притягивающих наши усилия и тем самым ориентирующих наше движение в будущее, я вижу аргумент против тотального антипрогнозизма Поппера.

Закончу: эта книга не является частицей футурологии в том самом смысле, в котором доклад Римскому Клубу ею не является. Она не упорядочивает будущее согласно современному положению дел, и не говорит ничего о том, что вероятней всего произойдет (то, что наиболее вероятно для дедов, бывает очень комично для внуков: это правило почти не знает исключений). Эта книга голосует за ускорение процесса познания против ускорения процесса прогнозирования, в соответствии с мнением, что лучше жить с мощной наукой без футурологии, чем с футурологией без мощной науки. Поэтому она настаивает на убеждении, что надежнейшей гарантией будущего являются не нормативные панацеи, не придуманный в кресле план спасения мира, не рой сценариев, а непрерывно растущее знание – и опять же не то, что из года в год делает жизнь более удобной и поднимает жизненный уровень, а накопленное бескорыстно, обращенное ко всему, что существует, – знание чистое, с виду бесполезное. Потому что, похоже, мир этим отличается, что знания о нем, до сих пор за века не пригодившегося, просто нет. Поэтому единственным кризисом, каким занимается эта книга, является кризис роста познания. Футурология, согласно этой позиции, это суррогат, crash program[25], немедленная мобилизация, временное положение, которое должно фрагментарно восполнить нам недостатки знания, поэтому прогнозы, как уже говорилось, относительно знания взаимодополняемы: тот, кто знает очень много, может тем самым одолеть любое будущее, а для того, кто почти ничего не знает, почти любой прогноз звучит катастрофически. Эта книга была задумана как взгляд в пространство возможностей, подлежащих овладению разумом. Не думаю, что в связи с возникшим потопом футурологических работ следует в ней что-либо изменять.



[1] Первое издание: «Lem S., Summa technologiae». – Kraków: Wydawnictwo literackie, 1964, 470 s. Настоящая  статья – Предисловие автора к третьему изданию (Kraków: Wydawnictwo literackie, 1974, 504 s.). На русском языке книга «Сумма технологии» издавалась неоднократно (на основе ее второго польского издания): М.: Мир, 1968, 608 с.; М.: Текст, 1996, 464 с.; М.: АСТ, 2002-2008, 669 с. (7 изданий), 2012, 640 с. (2 издания). Название настоящей статьи – по ее первой публикации: Lem S., Sonda w niebo i piekło przyszłości. – Kultura (Warszawa), 1973, №40, s.1, 6-8; №41, s.6-7. Сам текст статьи написан на основе лекций, прочитанных Станиславом Лемом студентам Факультета философии Ягеллонского университета в Кракове в 1972-3 гг. Здесь и далее примечания переводчика.

[2] Кастро Жозуэ де, География голода. – М.: Иностранная литература, 1954 (первое издание: Бразилия, 1951).

[3] Osborn Fairfield, Our Plundered Planet. – Boston: Little, Brown & Co., 1948.

[4] Neumann John von, Can we survive technology? – New York: Fortune, June 1955.

[5] Бааде Фриц, Соревнование к 2000 году. – М.: Иностранная литература, 1962 (первое издание: Германия, 1960).

[6] «Работа заполняет время, отпущенное на неё» (из сатирической статьи Паркинсона С.Н., опубликованной в  1955 г.).

[7] Kahn Herman, Wiener Anthony J., The Year 2000: A Framework for Speculation on the Next Thirty-Three Year. – New York: MacMillan, 1967.

[8] Samuelson Paul Anthony – лауреат Нобелевской премии по экономике (1970 г.).

[9] Движение за оптимальную численность населения Земли.

[10] Американский биолог, автор четырех законов экологии (Всё связано со всем; Всё должно куда-то деваться; Природа знает лучше; Ничто не даётся даром).

[11] Имеется в виду его книга «Демографический взрыв»: Ehrlich Paul R., The Population Bomb. New York: Ballantine Books, 1968.

[12] В прогнозировании: целенаправленными решениями и действиями людей прогноз может «самоосуществляться» или «саморазрушаться».

[13] Мир желает быть обманутым, пусть же он будет обманут (лат.).

[14] Концепция, признающая способность людей совершенствовать мир посредством вмешательства в естественные процессы.

[15] Исследование проблем мира (нем.).

[16] Международная общественная организация, созданная в 1968 г., объединяющая представителей мировой политической, финансовой, культурной и научной элиты; одной из главных ее задач является привлечение внимания мировой общественности к глобальным проблемам посредством специальных докладов.

[17] «Пределы роста» – первый доклад Римскому Клубу, опубликован в 1972 г.

[18] Массачусетский технологический институт (Massachusetts Institute of Technology), США.

[19] Свершившийся факт (фр.).

[20] Университет Суссекса (University of Sussex), Великобритания.

[21] Пророки конца света (англ.). См.: Maddox John Royden, The Doomsday Syndrome. New York: McGraw-Hill, 1972.

[22] Поппер Карл Р., Нищета историцизма. – М.: Прогресс, 1993 (первое издание: Великоблитания, 1957).

[23] Имеется в виду книга Карла Поппера «Постскриптум к “Логике научного открытия”», написанная в 1951-1956 гг., но впервые изданная с дополнениями только в 1982 г. (Popper Кarl R., Postscript to the Logic of Scientific Discovery, vol. I-III. –  London: Hutchinson, 1982). Первоначально планировалось ее издание вместе с книгой «Логика научного открытия» (Popper Karl R., The Logic of Scientific Discovery. – London: Hutchinson, 1959) – переводом c немецкого на английский книги 1934 г. В 1960-70-е гг. в философских кругах был известен пробный оттиск «Постскриптума…», на который и ссылается Станислав Лем.

[24] Meadows Dennis L. и Forrester Jay W. – в 1970-е годы руководители работ в MIT по созданию моделей мира.

[25] Ускоренная программа (англ.).


1973 г.

Перевод с польского: Виктор Язневич



Комментарии

  Ури  ЛИФШИЦ   ОПЕРАЦИЯ НА МОЗГЕ


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман