Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22      



Этьен  ЛАГРАВ

  ВТОРОЙ ВТОРНИК ИЮЛЯ 

Он выбрал первый вторник июля.

Весна не подходила вообще, а осень… Он очень любил осень, опасался, что даст слабину. О зиме не было и речи: ведь Он принимал решение в январе, в свой день рождения, ждать следующей зимы слишком долго, а эта – уже на излете, а спешить Он, будучи человеком обстоятельным, не любил, всему свое время. Оставалось лето.

В июле-августе в Париже невыносимо. К испепеляющей жаре добавьте нескончаемые толпы бредущих по городу туристов, своими многоязычными криками загоняющих парижских голубей на самую верхотуру Триумфальной арки, откуда те осуществляют свою месть единственно доступным им способом. В июне же в Париже относительно хорошо: жара лишь изредка напоминает о себе, а туристский сезон еще не достиг пика, хотя и подбирается к нему; можно облюбовать уютное кафе на Елисейских полях, усесться в тени с круассаном и черным кофе и любоваться неиссякаемым потоком неукротимо движущихся вперед, словно лососи на нерест, людей всех возможных расцветок кожи. Зачем парижанину куда-то ехать, чтобы посмотреть на мир? Мир сам приедет к нему и покажет себя…

Так что выбор первого вторника июля был вполне оправдан. Но когда Он взглянул на календарь, на лбу выступила испарина. Третье июля… День памяти Софи. Вот уже четыре года Он проводит этот день у ее могилы. Никогда не думал, что такое может произойти с ними, ведь его Софи была младше него на одиннадцать лет. Что ж, пусть будет второй вторник июля.

Самая длинная дорога начинается с маленького шажка. Он понимал, что назначение даты всего лишь небольшой шаг в выбранном направлении. Понимал, что в любой момент может свернуть с дороги, отойти в сторону, без труда найдя себе с десяток оправданий. Но Он не только знал свои слабости, но и знал, как с ними справиться.

Еще учась в школе, он заявил Олив, своей тогдашней подружке, что на следующей неделе отправится к дантисту. Мосты сожжены. Не мог же Он выказать себя трусом в глазах Прекрасной Дамы? А когда Он год ухаживал за Софи и никак не мог решиться сделать ей предложение? Он объявил матери, что женится.  Теперь при каждом удобном случае та интересовалась датой свадьбы – и эти «толчки в спину» не оставили Ему шанса улизнуть.

Совсем другое дело сейчас. Ясно же, что любой, кому Он признается в своем намерении, тут же начнет отговаривать Его, доказывать всю глупость и неуместность его задумки. Так уж заведено среди людей: не дай другому сделать то, что не в состоянии сделать сам!

Только один человек мог бы Его понять и поддержать – это Софи! Но Софи уже нет, уже четыре года, как она оставила этот мир, и скоро минет пять. Ну и что? Ведь Он продолжает общаться с ней! Точно так же, как Он общался с ней, когда она была рядом.

После свадьбы Он, заводила и душа любой компании, очень быстро порвал с друзьями и столь же быстро стал примером для мужей подружек Софи. Их медовый месяц растянулся на года – Он носил Софи на руках и в прямом, и в переносном смысле. Он только и думал, как угодить ей, как доставить радость. А Софи безропотно терпела этот дар Божий и зависть подруг. Он же на любой свой поступок глядел глазами Софи, мысленно обсуждал его с ней. Шагу не мог ступить без согласия жены. Он никогда не спорил с ней, не пытался переубедить. Ее слово, пусть звучащее лишь в его голове, было решающим.

Он скажет обо всем Софи, поделится с ней, спросит ее мнения! Разумеется! Он так поступал всегда, и нет никаких причин сейчас поступить иначе. Но Он должен быть осторожным, не следует спешить. День третьего июля Он проведет на кладбище и только тогда раскроет свой план перед Софи.

Прах Софи покоится на Северном кладбище. В начале июля здесь царят прохлада и тишина, нарушаемая лишь стайками местных воробьев. Ухоженные, утопающие в зелени аллеи и боковые дорожки. Кое-где можно встретить вездесущих туристов с фотокамерами наперевес, но ведут они себя здесь на удивление тихо. Старой кисточкой для бритья Он аккуратно смахнул пыль с памятника и присел на угол плиты из черного мрамора. Скоро урна с Его прахом окажется рядом с урной Софи, а на памятнике появится и Его имя. Все необходимые указания Огюсту, их единственному сыну, уже заверены нотариусом.

Ты спрашиваешь почему? Как видишь, это решение пришло не сразу. Оно постепенно кристаллизовалось в моей душе, пока не достигло критической точки. Понимаешь… когда тебе за семьдесят, жизнь представляется воронкой, по стенкам которой ты скользишь с все нарастающей скоростью. Вроде бы все как всегда: ты занимаешься своими делами, прилично себя чувствуешь, печень – да-да, таблетки я принимаю по часам – и ноги не донимают, но время течет как-то не так, все быстрее и быстрее. Не успеешь оглянуться, а уже неделя растаяла, а за ней месяц, год… Пока не окажешься у отверстия – входа в тот самый туннель, в конце которого тебя встречают светлые существа. Об этом рассказывают те, кому посчастливилось оттуда вернуться. Да, из туннеля еще можно выбраться – значит, время не пришло, – но не из воронки! Она затягивает безвозвратно, и ты понимаешь это, когда уже ничего не можешь сделать, ничего не можешь изменить. Ты скользишь, и не за что зацепиться, нет возможности остановить скатывание, съезжание вниз, словно спускаешься на доске с ледяной горки. А если ты все-таки пытаешься за что-нибудь ухватиться, бестолково машешь руками, то со стороны выглядишь жалким и беспомощным. Твоя голова работает все хуже, память слабеет, ты не можешь вспомнить, о чем думал минуту назад. Ты начинаешь тихо ненавидеть сам себя. И дети отдаляются от тебя – ты уже в воронке!..

Но кое-что ты можешь сделать. Твой уход неизбежен, но ты можешь попытаться выбрать болезнь, которая станет причиной ему. Так что, что ни говори, моя милая, есть определенный смысл в соблюдении диеты. Но можно пойти дальше, поступить кардинальней. Выбрать не причину, а способ, и тогда ты уже можешь выбрать и время. Вот так, моя дорогая.

Эту речь Он приготовил заранее и не сомневался, что Софи она покажется убедительной. И Он не ошибся. Софи промолчала, что однозначно свидетельствовало о ее абсолютном согласии. Ведь когда хотела, она умела возразить и настоять на своем.

Кряхтя, с помощью рук, Он поднялся на затекшие ноги и, шаркая, побрел к выходу. До свидания, Софи!

 

Часы бьют восемь – пора!

Он немного медлит, кладет записку на стол, быстро строчит шариковой ручкой, а когда допишет эти строки, подойдет к двери, на секунду оглянется, бросит прощальный взгляд на портрет Софи, дарящей ему последнюю улыбку, на ее длинную русую косу, спускающуюся из-под портрета, которую Он собственноручно отрезал перед первым сеансом химиотерапии, и решительным, но не слишком твердым шагом спустится на улицу, где Его уже нетерпеливо поджидает такси.

 

Он это я. Я, который не смог исполнить задуманное. И никогда уже не исполню. Прости меня, дорогая Софи, я никогда не отличался силой характера. Ты всегда прощала меня, а я в самом деле нуждался в твоем прощении, ведь я любил тебя. Твоя любовь давала мне силы жить, и все, что я делал, я делал ради тебя. Я всегда думал о тебе, мысленно вел с тобой беседу, которую ты обычно так некстати прерывала: «О чем ты думаешь?», «Почему ты молчишь?», «Ты совсем не слушаешь меня». Ну не мог же я тебе сказать правду…

Так получилось. Тут нет моей вины – я сделал все что мог. Разве мог я предположить?..

В тот вечер я отпустил такси, дав приличные чаевые (знаю, ты не одобрила бы это), и медленно побрел к башне. Не понимаю тех, кто считает ее высшим проявлением женственности. Якобы Эйфель увековечил в ней черты всех своих многочисленных возлюбленных. Красивая легенда на потребу наивным туристам или попросту бред. Уж скорее это фаллический символ, то есть памятник самому себе!.. Не мог я не вспомнить Мопассана с его: «Это единственное место в Париже, откуда не видна Эйфелева башня!» Кстати, я собирался отобедать в ресторане «58 Тур Эйфель», находящемся на месте того ресторана, завсегдатаем которого был Мопассан. А его фраза – хорошая отмазка для жены, впрочем, кажется, он никогда не был женат. Я хотел провести этот вечер в «Жюль Верне», расположенном на втором уровне, но там, наверное, надо заказывать столик за год. Да и в «Туре» уже не было столиков с видом на Трокадеро. В том зале не было столиков на одну персону вообще – это должно было меня насторожить! Но кто же мог подумать? Конечно, я мог заказать столик на двоих, но я знал, что Софи не одобрила бы подобного расточительства, да и не хотелось выглядеть полным идиотом, одиноко сидящим за столом, сервированным для двоих. Мне пришлось ограничиться обычным меню «Опера». Впрочем, оно меня вполне устраивало.

Предъявив билет, я был пропущен без очереди. Лифт, набитый шумной публикой, обменивающейся в основном междометиями, вознес меня на первый уровень на отметке 57 метров. Пока сияющий метрдотель, кругленький добродушный обладатель усиков, как у Дали, провожал меня к столику, я пытался понять, что означает в названии ресторана цифра 58. Усаживаясь за столик, я остановился на версии, что добавленный метр как раз указывает на его, столика, высоту.

Бокал шампанского напомнил бы мне о Софи, но я и так, как обычно, почти беспрерывно переговаривался с ней. Согласно семейной легенде ее род восходит к монаху Пьеру Периньону, известному виноделу XVII века, занимавшемуся игристым шампанским. Поэтому Софи никогда ничего не пила, кроме шампанского. Пьер Периньон внес неоспоримый вклад в создание столь замечательного напитка, но вот каким образом он, будучи монахом-бенедиктинцем, приложился к созданию рода, мне не совсем ясно. У Софи не было ответа на мой вопрос, и, в конце концов, я решил внести свой вклад в свод семейных легенд жены. Чтобы оградить честь Ордена бенедиктинцев от гнусных и, уверен, несправедливых нападок и подозрений, я предположил, что Пьер Периньон был женат, овдовел и принял монашеский обет, а сына (почему-то я решил, что у него был сын) перед постригом оставил на попечение родственникам жены. Я так и не узнал, была ли моя версия канонизирована тещей (насколько я помню, это предок по материнской линии).

Обед был неплох. Салат из креветок, филе лосося, запеченная куриная грудка и все это с неизменным картофельным пюре, а на десерт старинные французские сыры – я даже позволил себе заказать еще порцию. Не подумайте, что я сделал это, чтобы оттянуть время. Я действительно очень люблю сыр, хотя врачи мне его запрещают, но какое это имело значение? Понимаю, у вас есть право мне не верить, но я наверняка довел бы дело до конца, если бы не…

Я дождался официанта, чтобы побаловать его щедрыми чаевыми. И он, думаю, видавший виды, остался доволен достоинством брошенной на стол купюры. Он поклонился, поблагодарив меня почему-то по-английски – не иначе как принял за американского богатея. Думаю, что он продолжал кланяться мне в спину, пока я на ватных подкашивающихся ногах проделывал путь до выхода. Но тут все и случилось. Не знаю, откуда они взялись – два молодца в хороших одинаковых костюмах взяли меня аккуратно под локотки. И не успел я возмутиться, как оказался в каком-то маленьком кабинетике. Меня усадили в кресло и хотели пристегнуть, но хозяин кабинета, долговязый тип, смахивающий на англичанина, с полным отсутствием шевелюры, что, впрочем, шло ему, махнул рукой – мол, не стоит.

– Что все это означает? – наконец выдавил я.

Какое-то время сидевший передо мной тип, пощипывая рыжие усы, буравил меня холодными серыми глазками, а затем произнес:

– Не беспокойтесь, мсье, мы просто немного поговорим. Меня зовут доктор Жюспен. Извините за причиненные неудобства.

– Филип Рузье, – машинально представился я. – Но чем обязан?

– Да-да, мсье Рузье, извините, но это наша работа.

– Вижу, что ваша, – огрызнулся я, – чья же еще.

– Я профессиональный психолог, состою на службе в городском комиссариате полиции, вот, пожалуйста, мои документы. – Он положил передо мной удостоверение, но я едва взглянул на него.

– Но как вы узнали?

– Видите ли, мсье Рузье, по статистике девять из десяти заказывающих столик на одного в этом ресторане имеют намерение тут же, можно сказать, не сходя с места, свести счеты с жизнью. То есть совершить ошибку, которую невозможно исправить, зато можно предотвратить. У нас было достаточно времени, чтобы убедиться, что вы действительно наш клиент. Я не ошибаюсь?

– Нет, доктор, не ошибаетесь. – Я предпочитаю смотреть правде в глаза.

Наша беседа длилась более двух часов. Мне пришлось все рассказать доктору Жюспену – надо признать, он умел слушать. Лишь один раз он перебил меня, чтобы уточнить, сколько лет я уже вдовец. Пока я говорил, он ни секунды не сидел на месте, ходил взад-вперед вдоль стола, заполняя собой все и без того ничтожное пространство кабинета. Пожалуй, это утомило меня больше всего. И если бы у меня еще оставалось желание покончить с собой, то сил на это не было совсем.

Сам же он рассказал много смешных историй из жизни своих пациентов, большинство из которых не забывают поздравлять его с Рождеством.

– Я понимаю ваши проблемы, мсье Рузье, и сочувствую, и у меня зреет предложение вам как человеку серьезному и разумному. С вашего позволения завтра я навещу вас, а пока Робер отвезет вас домой.

У меня уже не было мочи возражать, и я мечтал лишь побыстрее добраться до своей постели.

Вот так, моя дорогая Софи! Ты видишь, я действительно сделал все, что от меня требовалось, и не моя вина, что из этого ничего путного не получилось. Хотел бы я посмотреть, как это получилось бы у тебя! Да-да, моя дорогая, ты помнишь, как говорила мне, что не захочешь жить без меня и обязательно спрыгнешь с Эйфелевой башни, предварительно пообедав в одном из ресторанов на ней. Ты даже изучала меню и остановилась на салате из креветок (как можно есть такую дрянь!), запеченной куриной грудке и рыбе святого Петра (почему-то ее не оказалось в тот день, и мне пришлось заменить ее лососем). Прости, вместо мороженого я взял сыр – ты знаешь мою слабость. Хорошо-хорошо, не сердись, если б я заказал мороженое, это бы что-нибудь изменило?

Да, дорогая, я не смог, но, в конце концов, это была твоя идея! Я бы предпочел утопиться в Сене – когда еще не существовало этого монстра, люди как-то кончали с собой? А еще проще – смерть во сне. Говорят, ее даруют лишь праведникам. Да, вот ты бы и убедилась, с кем имела дело… Наглотался снотворного и спи спокойно.

Прости меня, дорогая, происходит лишь то, что действительно должно произойти. Скоро придет доктор Жюспен, и я приму любое его предложение, в чем бы оно ни состояло!..


Перевод с французского: Леонид Голубев



Комментарии

  Ханох  ЛЕВИН   ГОСТЬ И ХОЗЯИН


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман