Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22      



Эдвард  МИТЧЕЛЛ

  ЧАСЫ, КОТОРЫЕ ШЛИ ВСПЯТЬ 

I

 

На берегу реки Шипскот, перед домом моей двоюродной бабушки Гертруды, высился длинный ряд пирамидальных тополей. Сама бабушка удивительно напоминала такое же дерево. Высокая, строгая,  чрезвычайно тощая, в плотно облегающем одеянии, она, не в пример другим более полнокровным видам живых существ, выглядела так, будто страдала безнадежной анемией. Если бы по прихоти богов ее постигла судьба Дафны, которую Аполлон, как известно, превратил в лавровое дерево, она легко и естественно влилась бы в угрюмый древесный строй, став таким же унылым тополем, как и другие.

К этой достойной родственнице относятся некоторые мои самые ранние  воспоминания. А кроме того, и при жизни, и после смерти она сыграла важную роль в событиях, которые я собираюсь изложить. В событиях, ничего похожего на которые, по моему глубокому убеждению, в истории человечества не найдется.

Мы с кузеном Гарри считали своим долгом время от времени заглядывать в Мэн к тетушке Гертруде и  каждый раз гадали, сколько же ей все-таки лет. Шестьдесят? А может, сто двадцать? Точных сведений у нас не было, так что любое число могло оказаться  верным.

Старую леди и вещи окружали старомодные. Похоже, она продолжала жить в прошлом. В краткие, примерно получасовые периоды разговорчивости, обычно после второй чашки чая на веранде, когда тополя отбрасывали жиденькие тени точно на восток, она любила рассказывать нам о своих предполагаемых предках. Я говорю предполагаемых, потому что мы с кузеном никак не могли поверить, что у нее вообще существовали какие-то предки.

Генеалогия – вещь, вообще-то, глупая. Вот вкратце какая она была у тетушки Гертруды.

Ее прапрапрабабушка (1599–1642) происходила из Голландии. Она вышла замуж за изгнанника-пуританина и отправилась с ним из Лейдена в Плимут на судне «Энн» в лето Господне 1632-е. У этой колонистки родилась дочь, прапрабабушка тетушки Гертруды (1640–1718). В начале восемнадцатого века она переехала в восточную часть Массачусетса,  и там во время сражения у форта Пенобскот ее похитили индейцы. Ее дочь (1680–1776) дожила до тех времен, когда британские колонии в Северной Америке  завоевали свободу и независимость, и значительно увеличила население молодой республики, произведя на свет общим числом ни много ни мало  девятнадцать крепких сыновей и пригожих дочерей. Одна из ее дочерей (1735–1802) вышла замуж за шкипера из Уискассета, работавшего на Вест-Индскую торговую компанию, и плавала по морям и океанам вместе с ним. Дважды она пережила кораблекрушения: один раз у острова, который сейчас называется Сегуин, а второй – на пути к Сан-Сальвадору. Как раз там, у Сан-Сальвадора, и родилась тетушка Гертруда.

Нам до смерти надоели эти семейные предания. Возможно, мы относились к ним с недоверием из-за бесчисленных повторений и беспощадного вдалбливания указанных выше дат в наши юные уши. Как я уже говорил, мы не принимали перечень предков тетушки Гертруды за чистую монету. Ее рассказы казались нам в высшей степени сомнительными. Оба мы считали, что цепочка всех этих бабушек – только миф, а главным действующим лицом приписываемых им приключений является сама тетушка Гертруда, которая продолжала жить  столетие за столетием, пока поколения ее современников проходили до конца обычный для всех живых существ путь.  

В полумраке  на нижней площадке широкой лестницы тетушкиного особняка можно было разглядеть высокие напольные часы. Они были сделаны даже не из красного, а из темно-красного дерева и затейливо инкрустированы серебром, а их высота превышала восемь футов. Язык не поворачивался назвать их простым предметом обстановки.

Надо заметить, что лет сто назад в этих краях в городке Брунсвике успешно трудился часовщик по имени Кэри. Редко в каком из зажиточных домов этой части побережья не встречались  изделия этого замечательного мастера.

Однако часы тетушки Гертруды начали отсчитывать часы и минуты за целых два столетия до рождения брунсвикского умельца. Они уже шли, когда Вильгельм Молчаливый разрушил дамбы, чтобы устроить  наводнение и таким способом вызволить Лейден из осады. Рядом с этим древним аристократом шедевры Кэри выглядели простенькими, недавно изготовленными поделками. Крупные черные буквы и цифры с именем создателя тетушкиных часов, Яна Липпердама, и годом изготовления, 1572-м, до сих пор были отчетливо различимы прямо на циферблате. Нарисованная искусной рукой веселая голландская луна демонстрировала свои фазы над пейзажем с отвоеванными у моря участками земли – польдерами и ветряными мельницами. На самом же верху умелый мастер вырезал мрачный орнамент – череп, пронзенный обоюдоострым мечом. Как и у всех часов шестнадцатого века, маятника у них не было. Взамен стоял простой анкер ван Вика с грузиками, опускавшимися до самого дна высокого корпуса.

Правда, эти грузики всегда стояли на месте. Каждый год, когда  мы с Гарри приезжали в Мэн, стрелки часов неизменно показывали четверть четвертого, как и тогда, когда мы увидели их в первый раз.  Пухленькая луна постоянно находилась в третьей четверти и выглядела такой же безжизненной, как и нависший над нею череп. В этой неподвижности и параличе стрелок чудилась какая-то тайна. Тетушка Гертруда рассказала нам, что часы перестали показывать время с той поры, когда их поразила молния. Она показала нам сбоку в верхней части корпуса черную дыру, от которой уходила вниз широкая трещина длиной в несколько футов. Однако нас такое объяснение не удовлетворило. Мы удивлялись, почему тетушка категорически отказывается пригласить  часовщика из деревни и отчего вдруг пришла в такое волнение, когда обнаружила, что   Гарри стоит на лестнице с позаимствованным где-то ключом и собирается самостоятельно определить, почему часы перестали ходить. 

Однажды в августе, когда мы уже вышли из детского возраста, ночью меня разбудили непонятные звуки, доносившиеся снизу, из холла.  Я толкнул кузена.

– Кто-то забрался в дом, – прошептал я ему.

Мы крадучись выбрались из нашей комнаты на лестницу. Снизу исходил тусклый свет. Затаив дыхание, мы осторожно спустились на второй этаж. Тут Гарри крепко сжал мне руку и ткнул пальцем вниз, поверх перил, одновременно удерживая меня в тени.

Перед нами открылась странная картина.

Тетушка Гертруда стояла на стуле перед старинными часами в белой ночной рубашке и таком же белом ночном чепце, выделяясь в  темноте, как тополь, покрытый снегом. Внезапно пол под нашими ногами чуть слышно скрипнул. Тетушка резко повернулась, напряженно вглядываясь во тьму и вытянув руку со свечой в нашу сторону. Ее хорошо освещенное лицо выглядело намного старее, чем тогда, когда я пожелал ей спокойной ночи. Пару минут она не двигалась, только ее рука, державшая свечу, слегка дрожала. Потом, очевидно успокоившись, тетушка поставила свечу на полку и снова повернулась к часам.

Теперь мы увидели, как она достает откуда-то изнутри корпуса ключ и начинает заводить механизм. Мы слышали ее короткое, прерывистое дыхание. Обхватив корпус часов обеими руками, она приблизила лицо вплотную к циферблату, словно собираясь тщательно его исследовать. В таком положении тетушка оставалась довольно долго. Наконец мы услышали ее облегченный вздох, и на короткий миг она слегка повернулась в нашу сторону. Мне никогда не забыть то выражение исступленной радости, которое совершенно преобразило ее лицо.

А стрелки часов двигались!..  Они двигались вспять.

Тетушка Гертруда снова обняла обеими руками деревянный корпус и прижалась к нему своими увядшими щеками. Она принялась целовать и гладить часы, словно перед нею было живое, обожаемое существо. Она всячески ласкала их и шептала им какие-то слова, которые мы хорошо слышали, но понять не могли. Стрелки продолжали двигаться вспять.

Потом тетушка внезапно вскрикнула  и отшатнулась. Часы остановились. Мы увидели, как длинное тело тетушки закачалось из стороны в сторону. В ужасе и отчаянии она судорожно протянула руки, рывком передвинула минутную стрелку в прежнее положение на четверть четвертого и тяжело опустилась на пол…

 

II

 

По завещанию тетушки Гертруды мне достались банковские и нефтяные ценные бумаги, недвижимость, железнодорожные акции и семипроцентные городские облигации, тогда как Гарри она оставила только часы. В то время мы решили, что это не слишком-то справедливо, тем более что мой кузен всегда ходил у нее в любимчиках. То ли в шутку, то ли всерьез мы подвергли старинное часовое устройство тщательному исследованию, простукивая его деревянный корпус в поисках тайников и даже прощупывая механизм вязальной спицей: а вдруг наша эксцентричная родственница сунула туда дополнение к завещанию или какой-то другой документ, вносящий коррективы в ее волеизъявление? Ничего найти нам не удалось.

По условию завещания мы должны были получить образование в Лейденском университете. Поэтому мы бросили военную школу, где учились не столько стратегии и тактике военных действий, сколько искусству стоять по команде смирно, держа пятки вместе, а носки врозь, и без промедления отправились на пароход. Часы мы прихватили с собой. Отныне они на многие месяцы заняли место в углу комнаты на Бридестраат.

Однако шедевр Яна Липпердама, даже вернувшись в родные края, упрямо продолжал показывать все те же четверть четвертого. Изготовитель часов вот уже почти три столетия лежал в сырой земле, а  совместные усилия его лейденских собратьев по ремеслу не могли сдвинуть их ни вперед, ни назад. 

Усердно трудясь, мы усвоили  голландский до такой степени, чтобы нас могли понять горожане, профессора и те из восьми с лишним тысяч наших однокашников, с которыми нам приходилось общаться. Этот язык поначалу кажется трудным, но фактически является всего лишь одной из ветвей английского. Стоит немного с ним повозиться – и он становится вполне понятным. Почти как при разгадке простеньких криптограмм, когда в каком-то предложении слова перепутаны и расставлены в нарочитом беспорядке.

Наконец мы сносно овладели языком,  более-менее привыкли к новой обстановке, и  наша жизнь с грехом пополам вошла в будничное русло. Гарри довольно усердно занялся изучением социологии, отдавая особое предпочтение круглолицым и не слишком строгим лейденским девицам. Я выбрал для себя чистую метафизику.

Помимо старательной учебы, нас с кузеном  объединял жгучий интерес к славной истории города. К нашему изумлению, ни студенты, ни какой-либо из двадцати факультетов не занимались этим предметом и ничего не знали даже об обстоятельствах, при которых университет был основан принцем Оранским. На фоне общего безразличия выделялся энтузиазм профессора ван Стоппа, выбранного мною в качестве проводника в туманной области спекулятивной философии.

Авторитетный гегельянец был сухим, как табачный лист, старичком с голым черепом и лицом, черты которого странным образом напоминали мне  тетушку Гертруду. Вряд ли сходство было бы больше, будь он даже ее родным братом. Я однажды сказал ему об этом, когда мы вместе разглядывали в городской ратуше портрет героя обороны бургомистра ван дер Верфа. Профессор засмеялся.

– Сейчас я покажу вам еще более впечатляющее сходство, – сказал он, подведя меня через весь зал к огромной картине с изображением сражения и указав на фигуру какого-то бюргера из числа защитников города.  И действительно, ван Стопп мог бы быть сыном бюргера, а бюргер мог бы быть отцом тетушки Гертруды.

Похоже, профессор испытывал к нам с Гарри симпатию. Мы частенько заглядывали к нему на Рапенбургстраат, где он занимал  комнату в старинном доме, одном из немногих сохранившихся с 1574 года. Он охотно прогуливался вместе с нами по прекрасным городским окраинам, где вдоль улиц высились ряды тополей, возвращавших наши мысли вспять, к берегу реки Шипскот. 

Как-то он завел нас на верхушку разрушенной Римской крепости в центре города и с той же самой стены, откуда три сотни лет назад горожане с тревогой следили за неспешным приближением эскадры адмирала Буассо по затопленным польдерам, показал гигантскую дамбу, сквозь брешь в которой хлынули океанские воды, позволившие зеландцам Буассо доставить голодающим защитникам города провиант и подкрепление. Он обратил наше внимание на штаб-квартиру испанца Вальдеса в Лейдердорпе и рассказал, как небо в ночь на первое октября послало сильнейший северо-западный ветер, который высоко поднял уровень воды на отмелях и пронес эскадру между Зутервауде и Цвитеном прямо к стенам крепости в Ламмене, последнему опорному пункту осаждавших войск и последней преграде на пути к ждущему помощи и умирающему от голода населению. Потом он привел нас туда, где в ночь перед отступлением осадной армии валлоны из Ламмена проделали широкий пролом в стене Лейдена, возле самых Коровьих ворот.

– Вот это да! – воскликнул Гарри, загоревшийся от красочного рассказа профессора. – Это же был решающий момент сражения!

Профессор ничего не ответил. Он стоял, сложив руки и внимательно глядя прямо в глаза моего кузена.

– Ведь если бы там никого не оказалось, – продолжал Гарри, – или если бы защитники не устояли, то ночной штурм увенчался  бы успехом. Тогда захватчики сожгли бы город и вырезали бы его население на глазах у адмирала Буассо и его эскадры, пришедшей на помощь осажденным. Кто оборонял проделанную врагами брешь в стене?

Профессор ван Стопп ответил очень медленно, словно взвешивая каждое слово:

– В исторических хрониках есть сведения о взрыве фугаса под городской стеной в последнюю ночь осады. Но там нет никаких подробностей о схватке и не упоминается имя того, кто организовал отпор  нападавшим. Между тем,  на этого неизвестного героя судьба  возложила такую величайшую ответственность, как ни на кого другого из когда-либо живших людей. Хотя, возможно, чистый случай отправил его навстречу неожиданной опасности. Но представим, что произошло бы, если б он потерпел неудачу. С падением Лейдена рухнули бы последние надежды принца Оранского и всех свободных штатов. Тирания Филиппа Испанского была бы восстановлена. Рождение религиозной свободы и самоуправления народа было бы отсрочено еще бог весть на сколько столетий. Кто знает, смогла бы появиться республика Соединенных Штатов Америки, если бы не существовало объединенных Нидерландов. Наш университет, давший миру Гроция, Скалигера, Арминия и Декарта, тоже был основан благодаря стойкости этого героя. Мы обязаны ему и тем, что живем здесь сегодня. Даже больше: мы обязаны ему тем, что вообще существуем на земле. Ваши предки – выходцы из Лейдена. Именно этот неизвестный герой стоял  в ту ночь перед  крепостной стеной между их жизнями и кровожадными захватчиками…

Маленький профессор, казалось, стал выше нас ростом, он весь пылал энтузиазмом и патриотизмом. У Гарри тоже загорелись глаза и разрумянились щеки. 

– Пошли домой, юноши, – сказал ван Стопп, – и возблагодарим Господа за то, что пока взгляды бюргеров Лейдена были прикованы к эскадре, подходящей к Зутервауде, у городской стены за Коровьими воротами  нашлись пара бдительных глаз и одно отважное сердце.

 

III

 

Однажды осенним вечером на третьем году нашей жизни в Лейдене, когда дождь вовсю хлестал по стеклам окон, профессор ван Стопп почтил нас своим визитом на Бридестраат. Никогда прежде я не видел пожилого джентльмена в таком расположении духа. Он говорил без умолку. Городские толки, новости Европы, наука, поэзия, философия – он коснулся всего и обо всем толковал с одинаковым пафосом и добрым юмором. Я попытался перевести разговор на Гегеля, через  главу которого о комплексности и взаимозависимости вещей как раз сейчас продирался.

– Вы не в силах постигнуть, как абсолютная идея может пройти через инобытие и вернуться к себе? – улыбнулся профессор. – Ну, что ж, со временем это у вас получится.

Между тем Гарри все это время молчал, погруженный в себя. В конце концов  профессора тоже заразила его неразговорчивость.  Наша беседа угасла, и мы долгое время сидели, не произнося ни слова. Время от времени за окном сверкала молния, сопровождаемая отдаленным раскатом грома.

– Ваши часы стоят, – внезапно заметил профессор. – Они, вообще-то, ходят?

– На моей памяти нет, – ответил я. – Вернее, однажды шли, но только вспять. Это было, когда тетушка Гертруда…

Внезапно я поймал предостерегающий взгляд Гарри и, принужденно рассмеявшись,  пробормотал:

– Часы уже старые и бесполезные. Их нельзя заставить идти.

– Только вспять? – спокойно уточнил профессор, словно не замечая моего  смущения. – Что ж, почему бы часам и не идти вспять? Почему само Время не может изменить свое течение на противоположное?

Казалось, он ожидал моего ответа. Но у меня его не было.

– А я думал, что вы уже достаточно прониклись духом Гегеля, – продолжал он, – и способны допустить, что каждое явление включает собственное опровержение. Время – это условие, а не сущность. С точки зрения Абсолюта, последовательность, когда будущее следует за настоящим, а настоящее следует за прошлым, является чистой условностью. Вчера – сегодня – завтра… Природа вещей вполне допускает и обратный порядок: завтра – сегодня – вчера…

Рассуждения профессора прервал оглушительный раскат грома.

– День возникает на нашей планете в результате ее вращения вокруг своей оси с запада на восток. Полагаю, вы способны допустить, что, при некоторых условиях, планета может начать вращаться с востока на запад, как бы разматывая витки уже прошедших лет. Так что совсем не трудно представить, как само Время тоже начинает разматываться. Вместо прилива Времени наступает его отлив. Прошлое открывается, а будущее отступает. Столетия движутся вспять. События движутся к Началу, а не к Концу, как сейчас… Верно?..

– Но, – возразил я, – мы же знаем, что…

– Мы знаем! – с величайшим презрением воскликнул ван Стопп. – Ваш разум лишен крыльев. Похоже, вам куда ближе Конт и его ползающие в грязи последователи. Вы твердо уверены в своем положении во вселенной. Похоже, вы считаете, что Абсолют служит прочной опорой вашей мелкой, ничтожной индивидуальности. Но вот, скажем,  сегодня ночью вы ляжете спать, и вам приснятся мужчины, женщины, дети, животные, существующие в прошлом или в будущем. А почему вы уверены, что в этот самый момент вы сами, при всей самодовольной убежденности в истинности ваших знаний девятнадцатого столетия,  не  являетесь всего лишь существом из будущего, которое снится какому-нибудь философу шестнадцатого века? Почему вы уверены, что не являетесь всего лишь существом из прошлого, которое снится какому-нибудь гегельянцу в двадцать шестом веке? Почему вы уверены, юноша, что не исчезнете в шестнадцатом или двадцать шестом столетии в тот момент, когда спящий проснется?

Ответа на эти сентенции не последовало, так как звучали они слишком уж метафизически. Гарри зевнул. Я встал и подошел к окну. Профессор ван Стопп приблизился к часам.

– Да, мои дорогие, – произнес он, – не существует прогрессирующей последовательности происходящих в жизни человека событий. Прошлое, настоящее и будущее неразрывно переплетены между собой. Кто решится сказать, что эти старинные часы не вправе двигаться вспять?

Удар грома потряс весь дом. Вверху над нашими головами бушевала настоящая буря.

Когда ослепившая нас молния погасла, профессор ван Стопп уже находился на стуле перед высоким корпусом часов. В этот миг он был особенно похож на тетушку Гертруду. Он стоял точно так же, как она в те памятные четверть часа, когда мы увидели, что она заводит часы.

Эта мысль поразила меня и Гарри одновременно.

– Погодите! – крикнули мы в один голос, когда профессор тоже стал заводить часы. – Это может убить вас…

Землистое лицо ван Стоппа светилось тем же странным восторгом, который преобразил внешность тетушки Гертруды.

– Верно, – проговорил он, – это может убить. Но может и разбудить. Прошлое, настоящее, будущее – они сплетены неразрывно! И челнок ходит туда-сюда, вперед-назад…

Он завел часы. Стрелки двинулись по кругу справа налево с невероятной скоростью. Казалось, нас тоже несет куда-то в этом вихре. Вечность словно бы сжималась, превращаясь в мгновение, а человеческие жизни уносились прочь с каждым тиканьем часов. Ван Стопп, широко раскинув руки, шатался и едва удерживался на стуле. Весь дом снова потряс сокрушительный удар грома. В то же мгновение огненный шар, оставляя запах серы, наполнил всю комнату ослепительным светом и, пролетев у нас над головами, поразил часы.  Ван Стопп рухнул со стула. Стрелки прекратили вращаться…

 

IV

 

Гром гремел почти беспрерывно, как артиллерийская канонада. Сверкание молний слилось в непрерывный отсвет пожара. Закрыв глаза руками, мы с Гарри бросились прочь из комнаты навстречу ночи.

Под багровым небосводом люди спешили к ратуше. Зарево в направлении Римской крепости оповестило нас, что сердце города охвачено пламенем. Лица тех, кого мы видели, были худыми и изнуренными. Со всех сторон до нас доносились разрозненные слова жалоб или отчаяния.

– Конина стоит шесть шиллингов за фунт, а хлеб – целых шестнадцать… – произнес кто-то.

– Еще бы! – откликнулась на это старушка. – Вот уже восемь недель, как я не видела ни крошки хлеба.

– А мой маленький внучек умер вчера ночью. Бедняжка, он еще и ходить-то не умел…

– А про прачку Гекке Бетье слышали? Она умирает от голода. Ее ребенок уже умер, а они с мужем…

Пушечный выстрел заглушил эти разговоры. Мы двинулись к цитадели, минуя изредка встречавшихся солдат и многочисленных бюргеров с угрюмыми лицами под широкополыми фетровыми шляпами.

– Там хватает пороха, да и хлеба полным-полно. Там и полное прощение тоже. Вальдес сегодня утром снова перебросил через стену свой декрет об амнистии.

Того, кто произнес эти слова, тут же обступила взволнованная толпа.

– Но ведь эскадра уже близко! – кричали люди.

– Эскадра прочно села на мель на гринуэйском польдере. Пока Буассо будет смотреть своим единственным глазом в сторону моря в ожидании ветра, его ковчег не приблизится к нам даже на длину якорной цепи, а голод и чума отберут детей у всех ваших матерей. Смерть от моровой язвы, смерть от истощения, смерть от пушек и мушкетов – вот что предлагает нам бургомистр в обмен на славу для себя и королевство для Оранского. 

– Он, – возразил говорящему коренастый горожанин, – просит нас потерпеть всего только двадцать четыре часа. И молиться, чтобы ветер задул со стороны океана.

– Ну, да! – с издевательской усмешкой выкрикнул красноречивый оратор. – Молитесь, молитесь! Закрома у Питера-Адриансзона ван дер Верфа ломятся от хлеба. Ручаюсь, только сытый желудок дает ему смелость тягаться с Великим Католическим Королем!

Юная девушка с перевязанными тесьмой желтыми волосами пробилась сквозь толпу и встала перед мятежником.

– Добрые люди! – сказала она. – Не слушайте его. Это предатель с сердцем испанца. Я дочь Питера. У нас нет хлеба. Как и все, мы ели лепешки из рапса и солода, пока эти запасы не кончились. Потом мы крошили и ели зеленые листья ив и лип из нашего сада.  Мы ели даже чертополох и водоросли, которые растут меж камней  на берегах канала. Этот трус врет!

Однако обвинения возымели свое действие. Сборище людей превратилось в сплоченную толпу, которая покатилась к дому бургомистра. Какой-то забияка поднял было руку, чтобы отшвырнуть девушку с дороги.  В мгновение ока наглец был повержен под ноги своих сотоварищей, а Гарри, тяжело дыша и пылая яростью, встал рядом с девушкой, на прекрасном английском выкрикивая проклятия вослед торопливо отхлынувшим горожанам.

С самым искренним чувством девушка обвила обеими руками шею Гарри и поцеловала его.

– Спасибо, – сказала она. – Ты добрый парень. Меня зовут Гертруда ван дер Верф.

Гарри стал перебирать свой словарь в поисках подходящего голландского выражения, но девушка и не думала ждать ответа.

– Они хотят навредить моему отцу, – сказала она и бросилась по невероятно узким улочкам к треугольной рыночной площади, где возвышалась церковь с двумя шпилями. – Он здесь! – воскликнула девушка. – На ступенях Святого Панкраса!

На рыночной площади бушевала толпа. Пожар, разгоравшийся за церковью, и грохот испанских и валлонских пушек были не такими яростными, как рев массы отчаявшихся людей, требующих хлеба, который можно было бы получить, если бы их вождь произнес хотя бы одно слово.

– Покорись королю! – кричали они.  – Иначе мы пошлем в Ламмен твой труп в знак того, что Лейден сдается!

Толпе противостоял один-единственный человек, на полголовы выше любого бюргера и с таким темным цветом лица, что мы удивились, как он мог быть отцом Гертруды. Бургомистр молча выслушал угрожающие выкрики. Когда же он заговорил,  толпа, правда, нехотя, все же притихла, слушая его.

– Чего вы просите, друзья мои? Чтобы мы нарушили свой обет и сдали Лейден испанцам? Но тогда нас ждет участь, куда более ужасная, чем голодная смерть. Мой долг – хранить верность нашей клятве! Убейте меня, если считаете это необходимым. Все равно я умру только раз – от ваших ли рук, от вражеских  или от руки Господа нашего. Да, может быть, нам суждено умереть от голода.  Но это лучше, чем покрыть себя позором бесчестия. Ваши угрозы не могут меня поколебать. Моя жизнь принадлежит вам. Вот мой меч, пронзите им мою грудь и разделите мою плоть между собой, чтобы утолить свой голод. Но пока я жив, никакой сдачи не будет!..

Снова наступила тишина, толпа мялась в нерешительности. Затем вокруг нас послышалось глухое ворчание. Его перекрыл звонкий голос девушки, которую Гарри все еще держал за руку… Хотя, на мой взгляд, это совершенно не требовалось.

– Вы чувствуете, что ветер подул с моря? Наконец-то! К башне! Там любой из вас сразу увидит при лунном свете раздутые паруса кораблей принца…

Несколько часов я попусту прочесывал улицы города в поисках своего кузена и его подруги. Я потерял их, когда толпа дружно бросилась к Римской крепости.  На каждом шагу я встречал свидетельства страшных испытаний, которые привели этих мужественных людей на грань отчаяния. Мужчина с голодными глазами гнался по берегу канала за тощей крысой. Молодая мать, держа в руках двух мертвых детей, сидела на ступеньке у входа в дом, куда принесли тела ее отца и мужа, только что убитых у крепостной стены. Прямо посреди улицы мне попадались груды мертвых тел высотой намного больше моего роста. Чума здесь тоже потрудилась вовсю, причем она была куда милосерднее испанцев, так как, нанося смертельный удар, не давала обманчивых обещаний.

К утру ветер усилился до штормового. В Лейдене никто не спал, все толки о сдаче прекратились, никто также не вспоминал и не беспокоился об обороне. На губах у каждого встречного были слова: «С рассветом придет эскадра!»

Пришла ли она с рассветом? История говорит, что пришла, но я не был свидетелем этого. Знаю только, что на заре шторм превратился в тайфун невероятной силы и что в тот же час город дрогнул от глухого взрыва, перекрывшего раскаты грома. Я был в той толпе, которая с вершины Римского кургана следила за первыми признаками грядущего освобождения. Однако взрыв словно бы смахнул надежду с лиц окружающих меня людей.

– Фугас взорвал стену! – зашумели вокруг.

Но где? Я двинулся вперед в поисках бургомистра. Он стоял здесь же, в толпе.

– Скорее! – шепнул я ему. – Это за Коровьими воротами. По эту сторону от Бургундской башни.

Он бросил на меня испытующий взгляд и двинулся в ту сторону, не делая никаких попыток успокоить напуганный народ. Я последовал за ним по пятам.

Нам пришлось совершить к крепостному валу изнурительный забег длиной  почти в полмили. Наконец мы достигли Коровьих ворот.

Мы увидели там огромную брешь в стене, через которую открывался вид на болотистые поля. Крепостной ров кишел поднятыми кверху лицами, которые принадлежали мужчинам, прилагавшим дьявольские усилия,   чтобы добраться до берега. Но едва они продвигались на пару футов, как их тут же отбрасывали назад. На разрушенном валу горстка солдат и бюргеров встала живой стеной, заслонив пролом. Женщин и девушек здесь оказалось вдвое больше, чем мужчин, они подносили защитникам камни и ведра с кипящей водой, горячей смолой, мазутом и негашеной известью. Некоторые из них кидали в ров на головы испанцев пропитанные дегтем и подожженные тряпки. Мой кузен Гарри командовал мужчинами, дочь бургомистра подбодряла женщин.

Но мое особое внимание привлекла лихорадочная активность маленькой фигурки в белом, которая поливала головы нападавших расплавленным свинцом из большого черпака.  Когда этот человечек повернулся к костру, где в котле плавилось его грозное оружие, я разглядел его лицо и  вскрикнул от удивления. Черпаком орудовал профессор ван Стопп.

Бургомистр ван дер Верф обернулся на мой возглас.

– Кто это? – спросил я. – Кто этот человек у котла?

– Это брат моей жены, – ответил бургомистр. – Часовщик Ян Липпердам…

Схватка в проломе закончилась прежде, чем мы успели разобраться в ситуации. Для испанцев, одолевших стену из камня и кирпича, живая стена оказалась не по зубам. Они даже не сумели удержаться во рву и в страхе отступили во тьму. В этот миг я почувствовал острую боль в левой руке. Как видно, пока я следил за схваткой, меня поразил шальной осколок.

– Кто это сделал? – требовательно спросил бургомистр. – Кто оставался настороже, пока все мы, как безмозглые дураки, дожидались завтрашнего дня?

Вперед с гордым видом выступила Гертруда ван дер Верф, ведя моего кузена.

– Отец, – сказала она, – он спас мне жизнь.

– Это много значит для меня, – отозвался бургомистр. – Но это еще не все. Он спас Лейден… Он спас всю Голландию!

Внезапно я почувствовал дурноту. Лица окружающих стали расплываться. Почему мы здесь, среди этих людей? Почему не прекращаются громы и молнии? Почему часовщик Ян Липпердам смотрит на меня глазами профессора ван Стоппа?..

– Гарри! – сказал я. – Пошли обратно к себе домой…

Кузен тепло пожал мне руку, но не сдвинулся с места, продолжая второй рукой держать девушку. Меня затошнило. Голова закружилась, поплыла – и брешь вместе со своими защитниками исчезла…

 

V

 

Через три дня, с перевязанной рукой, я сидел в аудитории на лекции профессора ван Стоппа. Место рядом со мной пустовало.

– Мы много слышали о том, – заглядывая в блокнот, вещал убежденный гегельянец, как всегда, сухо и торопливо,  – что шестнадцатый век оказывает влияние на век девятнадцатый. Однако ни один философ, насколько мне известно, не изучал, как влияет девятнадцатый век на шестнадцатый. Если причина вызывает следствие, значит ли это, что следствие никогда не воздействует на причину? Неужели закон наследственности, в отличие от всех других законов духа и материи в нашей вселенной, действует лишь в одном направлении? Неужели потомок всем обязан своему предку, а предок ничем не обязан потомку? Неужели судьба, которая может для каких-то своих целей изменить нашу жизнь, забросив в будущее, не в состоянии вернуть нас обратно в прошлое?..

А потом я вернулся в свою комнату на Бридестраат. Там меня ждал теперь лишь  один-единственный товарищ – молчаливые  часы.


1881 г.

Перевод с английского: Михаил Максаков



Комментарии

  Уильям  МОРРОУ   НЕПОБЕДИМЫЙ ВРАГ


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман