Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21      



Георгий  МАЛИНОВ

  РЕПЛИКАЦИЯ 

     С преклонением перед паном Лемом 

Возвращение на Землю заняло у меня около десяти лет, большую часть которых я провел в анабиозе, а когда бодрствовал, развлекался «Звездными дневниками Ийона Тихого». Самый прекрасный депрессант в космической пустоши.

Я приземлился в пятницу розовым утром, окутанным бледным весенним маревом. На космодроме меня встречала красивая улыбающаяся девушка в сверкающей униформе. После многолетнего одиночества в космосе она казалась мне привидением. Я протянул ей руку, хоть мне и хотелось обнять ее и расцеловать, так я умилился, когда ее увидел.

– Не нужно, – сказала она, и ее улыбка заполнила зал. – Перед вами голографический образ, и подобные действия бессмысленны.

Рука моя повисла, и мне захотелось ее отрубить.

– А, голография, – попытался я сгладить свое неловкое положение, – умно придумано.

– Да, – согласилась улыбающаяся девушка. – И мы в любой момент придем на помощь прибывающим и отлетающим.

Я не удержался и осмотрел девицу со всех сторон. Действительно, совершенный образ. В сущности, даже если образ и голографический, – подумал я, – то есть не настоящий человек, а смоделированный компьютером, но все-таки, может, бот какой-нибудь. Я опять не удержался и спросил служительницу космодрома, не бот ли она. Получилось глупо, но она не обиделась, а наоборот, сердечно рассмеялась и ответила мне:

– Нет, нам законом запрещено использовать ботов в голографическом образе. Я настоящая, только образ мой голографический.

– А почему закон запрещает ботов? – поинтересовался я.

– Потому что, если администрация будет использовать ботов и какой-нибудь посетитель тоже решит использовать бот, что получится?

– Что получится? – глупо повторил я.

– Коммуникация меж двумя ботами. Исчезнет всякая человечность между пользователем и чиновником. Исчезнет гуманность. Один ботовизм останется.

Я не мог не согласиться с этой логикой закона. Человеческое – прежде всего. Пусть даже с одной стороны в виде голообраза. Я поблагодарил девушку, точнее, ее голообраз за информацию и продолжил путь.

После того, как я прошел все проверки и продолжительные осмотры разными автоматами, я заморозил корабль на неопределенное время, оставил бортовой мозг в режиме внутренних философских размышлений и направился домой. Дом мой находился на плоском холме в десяти километрах от города, и в горле у меня сжалось, когда я увидел плоскую крышу, с которой еще мальцом запускал свои первые ракеты.

Из всей семьи дома был только дед. Он внимательно оглядел меня, пока мы жали друг другу руки, и потом сказал:

– Что-то ты потерялся в последнее время.

Словно я куда-то уходил на неделю. Двадцать лет, которые мы с ним не виделись, не слишком его изменили. Невысокий, крепкий и любящий поговорить, дед десятилетиями управлял семейной фирмой, и было не похоже, что он намерен передать это управление кому-то другому. Но от этого никто в семье не страдал, и все занимались тем, что им нравилось. Я, например, космическими путешествиями.

– Ну, дед, что тут у вас происходит? – спросил я в надежде, что он удивит меня какой-нибудь новостью после двадцати лет моего отсутствия на Земле.

– Ничего, – буркнул он, наливая в тонкие бокалы ароматный коньяк цвета гибнущего пульсара. – Что происходит? Скука. Правительство правит. Народу все до лампочки. Все делают то, что им хочется.

Я чокнулся и отпил глоток. Коньяк был превосходный. Уникальный. Дед, заметив, какое впечатление на меня произвел напиток, подмигнул мне.

– Столетней выдержки.

– Сколько? – не поверил я и заглянул через бокал в пульсар.

– Сто, – погладил дед бутылку. – У меня целый ящик такого.

– Наверное, стоит ужасно дорого?

– Да не очень, если его делать самому.

– Как самому? – удивился я и глотнул ароматную жидкость.

– Мы с другом изобрели малогабаритную одноразовую машину времени. Для однократного употребления. С ее помощью отправили два ящика коньяка на сто лет назад и в тот же вечер выкопали их.

– Не может быть!

– Почему? Ведь он прекрасен? Обыкновенный коньяк за двадцать кредитов превращается в уникальную коллекцию. Жаль, машина одноразовая. Наверное, надо было отправить больше ящиков.

Дед на миг задумался, словно прикидывал, не сделал ли он большую ошибку с этими двумя ящиками. Я разглядывал пульсар, который сиял в хрустальном бокале, и думал о том, как сумасброден и красив мир и как хороша жизнь с дедом.

Потом мы весь вечер разговаривали, пили столетний божественный напиток, дед рассказывал о своей фирме и работе, ругал чиновников, а я поведал ему о планете дуронитов и голографических туманностях в одном заброшенном рукаве галактики. Потом мы смеялись над историями Ийона Тихого, которые я ему пересказывал, и к тому времени, когда соловьи стали объясняться в любви, бутылка опустела, и мы, уставшие от разговоров и смеха, собрались на ночлег.

– Завтра с утра я уезжаю на вулкан Потокол, – сказал дед перед тем, как мы разошлись. – Отдохни, погуляй, а когда вернусь, поныряем с реактивными ластами с водопада. И надо будет познакомиться с этим Тихим. Это явно наш чувак.

– Что ты собираешься делать на вулкане? – удивился я, потому что за двадцать лет скитаний в космосе уже забыл, что деду никогда не сидится на месте и он легок на подъем.

– Это мне надо по работе. Ну, спокойной ночи!

Мы разошлись. Мне не хотелось спать после десятилетнего сна на корабле, и я вышел на веранду. Столетний коньяк кипел во мне, соловьи брали верхние ноты, город внизу мигал ночными огнями, а звезды над головой были похожи на рассыпанную коробку жемчуга. Деда я больше не видел, во всяком случае, в его нынешнем виде.

Утром меня разбудил назойливый звонок голофона. Я еще не разобрался в этой новой модели, и хорошо, что дед оставил его работать в автоматическом режиме, так что он включился сам, пока я, растрепанный и недоумевающий, пытался сообразить, что к чему.

– Господин Тихчев, – образ мужчины в униформе появился в центре комнаты, и это быстро разогнало остатки сна.

– М-м-да, – пробормотал я.

– С сожалением должен вам сообщить, что в результате несчастного случая ваш дедушка погиб на вулкане Потокол.

– Что?! – мозг отказывался принять это сообщение.

– Господин Теодор Тихчев погиб на вулкане Потокол.

– Боже, – прошепелявил я и сел на пол. – Не может быть. Только вчера мы пили с ним коньяк столетней выдержки.

– Ну, и еще выпьете, – сказал мужчина в униформе. – Я высылаю вам протокол несчастного случая и заявление на должностное лицо. У вас есть вопросы?

Я тупо смотрел на него, насколько тупо можно смотреть на голографический образ.

– Как вы можете? – закричал я. – Что вы говорите? Где дед, то есть тело? В больнице?

– Тела нет, потому что он упал в вулкан, пытаясь сфотографировать мифическое существо, живущее в лаве Потокола.

– Ой, ой, ой… – бормотал я, пока известие пыталось пробиться в мой мозг.

– Да успокойтесь, – сказал мужчина в униформе. – Реплицируйте его.

– Что сделать? – не понял я.

– Реплицируйте, – ответил он. – Свяжитесь с отделом репликации, и все будет хорошо.

Затем он улыбнулся, словно поздравлял меня с выигрышем в космической лотерее, махнул на прощание рукой, и его голограмма свернулась в маленькую беловатую точку.

Я нашел коньяк деда, открыл бутылку и сделал большой столетний глоток. Долгие путешествия в Космосе научили меня тому, что главное для человека – мыслить. Паника никогда не помогает. Как говорили одни древние русские мыслители: «Думать – не развлечение, а обязанность».

Я связался с упомянутым отделом репликации и узнал поразительные вещи.

Каждый человек на Земле имел архивную копию в этом отделе. Биологическая база данных его органической субстанции и дигитальная копия его сознания. При необходимости, как в случае с дедом, по этой базе можно реплицировать копию индивидуума, в точности такую же, как оригинал. Органические материалы записывали единожды, но дигитальную копию сознания следовало делать по возможности чаще, чтобы иметь под рукой последнее состояние человека.

Служитель отдела, естественно, в виде голографического образа, объяснил мне процедуру, которая оказалась удивительно простой, краткой и ясной, лишенной всяческих бюрократических проволочек, каковых следовало бы ожидать при выполнении такой процедуры, как репликация умершего.

– Прошу вас, сударь, – сиял чиновник, словно перед ним стоял молодой жених, готовящийся к свадебному путешествию, а не полный скорби человек, готовый на все, чтобы вернуть к жизни ближнего. – Достаточно представить акт о смерти и заявление от вас как близкого родственника, что вы желаете реплицировать индивидуума.

Естественно, я сразу же дал согласие, подписал какой-то документ, который даже не читал, и стал ждать. Голочиновник задумался на минутку, видимо, в это время настоящий служитель сверял данные, и потом сказал:

– Готово. Завтра к обеду произведем репликацию.

Я устало вздохнул и направился к выходу из комнаты.

– Доставить его вам к дому? – спросил меня чиновник, словно речь шла о холодильнике или электронном мозге для корабля.

– Нет, – ответил я, не оборачиваясь, – я сам приеду к вам и заберу его домой.

Эта ночь была самой длинной и тягостной в моей жизни. Даже столетний коньяк не сделал ее короче, лишь немного притупил мою боль и беспокойство. Я беспокоился, поскольку чувствовал, что эта история с реплицированием – какая-то странная, непонятная и даже опасная. А с другой стороны, думал я распухшим мозгом, почему бы и не воспользоваться шансом, шансом, который природа с ее границами начала и окончания жизни нам не предоставила. И жизнь наша проходит между этими двумя точками – между рождением и смертью, которые как вехи космического маршрута обозначают начальную и конечную остановки нашего путешествия. Такие вот философские этюды колыхались в моей голове между коньячными испарениями.

На другой день, со все возрастающим беспокойством, я отправился в отдел репликации, чтобы забрать деда или, точнее, его реплику. Предварительно я настроился принять получаемую копию в штыки, но, когда голочиновник привел деда, я заколебался. Дед был в светло-сером костюме, голубой рубашке и бежевых туфлях – стандартная униформа реплицированных, ведь не выпускать же их голыми или в пижаме. Он выглядел, как настоящий. Я подошел к нему, не зная, как себя вести.

– Опаздываешь, парень, – проворчал он своим приятным гортанным голосом.

– Мне сказали прибыть в обед, я и прибыл в обед, – попытался я оправдаться, внимательно осматривая его.

Абсолютный дед.

– Все в порядке, господин Тихчев, – служитель озарил меня улыбкой и показал на деда. – Получите превосходную репликацию. До свидания. Желаю вам успехов, здоровья, счастья и долгой жизни. Да пребудете под присмотром вселенной.

На минуту я все же усомнился, что это не бот, потому что обычный человек не может произнести залпом столько глупостей.

По пути домой дед не проронил ни слова, и я с ним не заговаривал. Когда мы прилетели, я поставил коптер, как обычно, на крышу и топтался у машины, не зная толком, что делать. Дед вышел, полюбовался прекрасной панорамой, открывающейся с крыши, прошелся и сказал:

– Прекрасный вид. Мне всегда нравилось смотреть с высоты. Я не имею ничего против того, чтобы пожить некоторое время здесь, мой мальчик. Как, ты говоришь, тебя зовут?

То зловредное существо, которое всю ночь грызло меня изнутри и которое, казалось, уже почти исчезло, торжествующе перескочило из желудка прямо мне в голову и злорадно взвыло: – А-а-а-а-х, я тебе говорил, я тебе говори-и-ил?

– Ты меня не узнаешь? – пробормотал я и вытаращил на него глаза.

Дед почесал свою левую бровь (это его обычный жест, когда он задумается) и отрицательно покачал головой.

– Сожалею, молодой человек, но я не помню, чтобы мы были знакомы. Если вы скажете, как вас зовут, может, и припомню…

– Боже, – выдохнул я, схватил деда за руку, мы спустились в его кабинет, где он с любопытством огляделся, словно видел его в первый раз, а я, усадив его в его любимое кресло, поторопился связаться с чиновником из отдела репликации.

Он вспыхнул своей головспышкой посреди комнаты, и его нисколько не взволновало мое беспокойство.

– Минуточку, – сказал чиновник, улыбаясь, – сейчас мы проверим вашу жалобу на отсутствие памяти у репликации.

Он некоторое время стоял неподвижно, видимо, проверяя что-то, потом с улыбкой сказал мне:

– Вероятность ошибки исключительно мала, статистически ничтожна. В вашем случае именно эта ничтожность стала фактом. При репликации произошли некоторые флюктуации, которые повлияли на ментальные функции реплицируемого. Вы можете подать прошение на изготовление новой реплики, которая будет готова завтра в обед.

– Извините? – растерялся я. – Новую реплику? Нового деда? А что мы будем делать с… хм… поврежденной?

– Не имею понятия, – все с той же доводящей меня до бешенства улыбкой ответил голочиновник. – Всякая реплика, в сущности, является реальной, настоящей, полноценной личностью. Хотя и с некоторыми небольшими проблемами. Вы же не ожидаете, что мы возьмем его обратно на переделку?

– Хочу деда, – выкрикнул я, уже окончательно запутавшись. – Настоящего, полноценного деда.

– Нет проблем. Вряд ли подобная флуктуация случится во второй раз, так что на этот раз вы получите идеальную реплику вашего родственника.

– Вот что, – проговорил я, разозлившись. – Сейчас я к вам приеду. И я хочу видеть вас живьем, а не какой-то голообраз.

– Сожалею, – просиял чиновник, – но это невозможно. Закон запрещает чиновникам появляться перед потребителем в реальном теле. Обязательно только в голообразе. С целью защиты чиновника и удобства для потребителя. Зато вы можете обращаться с голообразом, как хотите, – можете ему грубить, обижать его, оскорблять, можете над ним насмехаться, издеваться, можете иронизировать и презрительно на него смотреть. Разрешается ему угрожать, можно его унижать и оказывать на него моральное давление. Можно также на него плевать, можно его щипать, лягать и кусать. Допустимы пощечины, пинки и рукоприкладство. Правда, плотность голообразов недостаточна для этого, но иногда это помогает.

– Чему помогает? – спросил я, ошеломленный открывшимися возможностями.

– Эмоциональной разгрузке потребителя при одновременном сохранении физической целостности чиновника. Это замечательный шаг к уменьшению стрессов и напряжению у населения. Так что мы не можем встретиться вживую, но если это вам поможет, можете меня поругать или что вы там решите…

Голообраз чиновника сиял передо мной в его глупой усмешке, и признаюсь, что на миг, на очень короткий миг, я готов был нанести ему пару оплеух. Идиотизм этого поступка был очевиден, как и вся ситуация со смертью деда и его неудачной репликацией.

В голове была ужасная каша. Я говорил с чиновником, но сам не знал толком, что следует сделать. С одной стороны, я хотел восстановить деда в его истинном облике, а с другой было непонятно, что делать с первой репликацией. Ведь все-таки это был живой человек, и… хм… какой-то вариант моего деда. Не отправлять же его на переделку, в самом деле.

– Хорошо, – решил я завершить разговор с чиновником. – Делайте новую репликацию, и пусть на это раз все будет, как нужно.

– Нет проблем, – заверил меня он и, объяснив, когда следует прибыть за дедом на следующий день, свернулся в маленькую серую точку, которая через мгновение исчезла. Перед этим он не преминул напомнить, что если я чем-то недоволен, то могу спокойно излить свое недовольство, гнев и аффект любым из ранее перечисленных способов. Можно всеми одновременно.

Я некоторое время смотрел в то место, где исчезла голоточка, и думал, что тайны вселенной со всеми ее галактиками, туманностями, спиральными рукавами, странными формами жизни и сверхцивилизациями – ничто по сравнению с тайнами, которые я обнаруживаю здесь, на Земле, при каждом возвращении.

– Есть в этом доме что-нибудь выпить? – спросил появившийся дед и лукаво мне подмигнул.

Я выдал ему дедовы брюки и широкую белую футболку, которую он очень любил и носил уже полвека. В сущности, логически говоря, это были его вещи.

– Есть столетний коньяк, – ответил я и достал две рюмки.

Дед довольно хмыкнул, как обычно выражая свое одобрение, и уселся на свой любимый двухместный диван. Разлил коньяк, мы чокнулись и выпили… Я не знаю, за что мы пили. Потом мы всю ночь разговаривали, и я мучался, пытаясь понять, кто, в сущности, находится передо мной. С одной стороны, это несомненно был мой дед: остроумный, веселый, с невероятной эрудицией в общем и ничего не помнивший конкретно. Кто он, кто я, откуда он. Ничего из этого он не помнил. Он считал, что пострадал в каком-то несчастном случае, поэтому и потерял память. Я не посмел сказать ему, что он неудачно реплицирован. Кто знает, может, с его точки зрения, точнее, в его понимании, эта репликация и не покажется неудачной.

И в эту ночь, как и в последнюю, проведенную с оригинальным моим дедом, я встретил рассвет. Новый дед кротко заснул на диванчике, как обожал это делать обычно, а я вышел встретить восход солнца, надеясь, что под его лучами меня осенит, что делать дальше. Солнце взошло, безразлично направляя свои лучи во все стороны, и я понял, что в поговорке «утро вечера мудренее» нет никакого смысла.

К обеду я появился в отделе репликации, чтобы забрать нового, следующего деда. Как и на предыдущем, на нем был серый костюм, синяя рубашка и бежевые туфли. Он бодро подошел ко мне и радостно улыбнулся:

– А ты откуда взялся? – он смотрел на меня, словно не видел двадцать лет.

Беспокойство снова злорадно попыталось овладеть мной. Я с усилием попытался запрятать его глубоко в подсознание и подал руку деду.

– Как ты себя чувствуешь? – только и смог произнести я. При этом с огромным подозрением начал его осматривать и совершенно не обращал внимания на голочиновника, который с неизменной своей улыбкой суетился рядом.

– Как? – чуть раздраженно просипел дед. – Как обычно чувствуешь себя в больнице. Пошли домой.

И, не говоря ни слова чиновнику, дед подхватил меня под руку, и мы вышли. Я чувствовал силу и энергию этого человека. Неужели это точно мой дед?

Коптер, покачиваясь, взял курс домой, дед смотрел в окно, а я не решался что-нибудь сказать.

– Когда ты прибыл на Землю? – спросил он, и меня снова одолело беспокойство. Он явно не помнит, как я прилетел, как мы пили столетний коньяк и беседовали до зари.

– Три дня назад, – кратко ответил я.

– Мог бы и сообщить, – просипел дед. – У меня кружится голова, и я плохо помню, что было в последние дни. Что я делал в больнице?

Дед умный, сильный и здравомыслящий. Если я скажу ему правду, он наверняка воспримет ее достойно.

– Подожди, – вдруг встрепенулся он, – ты забрал меня из отдела репликации?

Пока я раздумывал, что ему сказать, он схватил меня за руку и дернул.

– Я сыграл в ящик, и меня реплицировали?

Деваться мне было некуда.

– Не совсем, – пробормотал я. – Медицина далеко продвинулась, пока я отсутствовал. Скажи, как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – ответил дед. – Значит, репликация. Поэтому меня и подводит память. Меня восстановили по последней записи, которая была сделана дня три-четыре назад.

– Три дня, – подтвердил я. – Я прилетел три дня назад.

Потом я рассказал ему про вечер со столетним коньяком, про вулкан Потокол и про бессонную ночь, которую мы с ним провели.

– Отлично, – сказал дед. – Что ж, мы еще выпьем коньяку и еще слетаем на Потокол. А сейчас я немного подремлю.

Он говорил так, словно не умер и был реплицирован, а вернулся из какого-то своего путешествия.

Я украдкой смотрел, как он сладко засыпает, потом выключил автопилот и направился к дому, размышляя, как сообщить второму деду о том, что есть еще первый дед.

Незадолго перед посадкой дед два проснулся. Похрустел пальцами и пристально глянул на меня.

– А теперь рассказывай все, – приказал он. Я совсем забыл о его невероятной интуиции и о том, что ничто не ускользает от его взгляда и ума.

Я рассказал ему о первой репликации. Сказал, что дед один точно такой же, как он, только утратил основную память.

Дед два слушал и молчал. Затем, когда я кончил объяснять, спросил:

– И где тот, первый, спит?

– Ну… – смутился я. – Когда мы вернулись домой и я понял, что у него проблема…

– Он спит в моей постели? – прервал меня дед два.

– В сущности, да, – признался я.

– В моей пижаме?

– Другой не было.

– И зубы чистит моей щеткой?

– Строго говоря, вы двое – это одно и то же… – начал я туманно объяснять, но дед два меня прервал:

– Глупости. Скажи еще, что он пил столетний коньяк.

– Мы сильно волновались.

– М-да, – сказал дед два, замолчал и более ничего не говорил до самого прибытия.

Ситуация была довольно сложная, и я, зная буйный нрав деда, который теперь был в двух лицах, ожидал бурную встречу, совершенно не представляя, как она начнется, как будет протекать и чем завершится.

Когда мы приземлились, дед два проворно выскочил из коптера и, не дожидаясь меня, поспешил к дому. Я побежал за ним, а в голове у меня кружились страшные варианты встречи двух моих дедов, которые, в сущности, были одним.

Дед один сидел на большой террасе и внимательно читал какую-то книгу. Дед два остановился, и когда я, задыхаясь, догнал его, тихо спросил:

– Это он, то есть я?

Я кивнул.

– Хм, – удивился дед два, – выглядит интеллигентно, читает книгу, это весьма редко встретишь в наше время.

– Конечно, это ведь тоже ты, – сказал я. – Книги – твое любимое занятие. Значит, и его тоже.

– Ты так думаешь? – дед два смотрел на деда один, то есть на себя самого, и морщил брови.

– Э, – воодушевленно и, насколько я мог уловить, смиренно сказал он. – Пойду познакомлюсь с самим собой. Ты можешь оставаться здесь, а лучше пойди и приготовь ужин. На троих.

Дед два направился к деду один, оставив меня в изумлении наблюдать эту драматическую встречу.

Впрочем, ничего драматического не случилось. Дед два и дед один поздоровались, потом дед два подсел к деду один и начал что-то ему говорить, время от времени заливаясь типичным для них или, точнее, для него смехом. Я видел, как они с любопытством глядят друг на друга, как хлопают друг друга по плечам в приступе буйного смеха, хотя что такого смешного они могли говорить, если дед один не помнил многие вещи. Может быть, дед два открывал ему мировые истины, а может быть, наоборот, дед один в своем незнании прошлого был своеобразным зеркалом для деда два. Таким, которое показывает его со стороны. Этого я никогда не узнаю. Никогда не смогу понять, каково это – встретить самого себя.

Вечер прошел прекрасно. Дед два решил объяснить ситуацию деду один. Я попытался его остановить, опасаясь за душевное спокойствие первого деда, но второй сам меня остановил.

– Не говори глупостей, молодой человек, – срезал он меня, когда я разливал столетний коньяк. – Ведь он и я – одно и то же. Я прекрасно знаю, что может меня свести с ума, а что я могу понять и принять.

– Но… – попытался я возразить.

– Разве есть на этом свете что-то, что я не могу понять? Что не могу объяснить? Что-то, что так меня поразит, что я свихнусь? А? Разве ты меня не знаешь?

– Это так, – согласился я, но мысленно стал молиться, чтобы все прошло нормально.

Дед два был прав. Дед один даже глазом не моргнул, когда ему сообщили, что он является не очень удачной репликой. И что дед два – тоже реплика.

– Да, – сказал он, выслушав наши объяснения. – Теперь все понятно. Как ты думаешь, наш объединенный ум будет вдвое мощнее?

Да, это был мой дед. Никаких сомнений.

Оба одновременно засмеялись, сели рядом и чокнулись своими любимыми бокалами из космического льда, которые я привез деду из одного своего путешествия.

После этого они начали говорить, объяснять, чертить какие-то схемы, махать руками, цитировать неизвестных мне авторов на неизвестных языках и вообще развлекаться.

Я немножко успокоился. Подливая им пресловутый коньяк, я несколько раз безуспешно пытался вклиниться в разговор, но они с равнодушной надменностью не обращали на меня внимания, и мне не оставалось ничего другого, как смотреть на сверкающий сквозь тонкую стенку космического льда коньяк, отпивать из бокала, позволив волнам спокойствия заливать мою душу.

Я медленно и качественно напился, и слова дедов долетали до меня словно из другой галактики. Когда я с улыбкой рухнул на диван, в голове промелькнула мысль, что я здорово наквасился и что утром придется вызывать врача, потому что домашний робот вряд ли имеет базовые знания о тяжелом утреннем похмелье.

Проснулся я не в своей кровати. Это не показалось мне слишком странным. Вероятно, мне стало плохо от этого столетнего коньяка и сейчас я нахожусь в каком-то центре активного восстановления. Я медленно встал с кровати. Хоть я и был немного растерян, рассудок у меня был ясный, и я хорошо помнил, что происходило предыдущим вечером. Правда, помнил лишь до того момента, когда два моих деда решили спеть свою любимую песню – «Черный метеор». У деда был ужасный голос и пел он удивительно фальшиво. Сейчас это фальшивое пение было умножено на два и повергло меня в ужас. Я поспешил оставить их и скрылся в своей комнате, но об этом я толком уже ничего не помнил, осталось лишь видение затуманившейся комнаты, после чего меня похитил космос и стал покачивать, убаюкивая. Это, собственно, и было последним воспоминанием о вчерашнем вечере.

Я встал, расправил плечи и на миг задумался, что теперь делать. Комната была пустая, в углу стоял одинокий коммуникатор, кроме кровати, в ней не было никакой мебели. На мне были только какие-то странные трусики. Хорошо вчера повеселился, нет слов. Я двинулся к выходу из комнаты, и тут двери открылись. Меня встречал какой-то мужчина, естественно, в сияющем голообразе.

– А, вы уже встали, – обрадовался он, – очень вовремя, за вами уже приехали. Прошу вас, одевайтесь.

И подал мне пакет, в котором был светло-серый костюм, синяя рубашка и коричневые туфли.

Воспоминания, ассоциации и подозрения одновременно появились в мозгу, а то беспокойное существо, где-то живущее во мне, с любопытством подняло голову.

Я надел светло-серый костюм и синюю рубашку, обул коричневые туфли и, ошарашенный, как после столетнего анабиоза, вышел из комнаты. В широком, светлом салоне меня ждали деды. Кто из них был первым, а кто – вторым, я не смог бы сказать. Они были в одинаковых зеленоватых блузах и были похожи на близнецов. В сущности, они таковыми и были. Они приблизились ко мне с двух сторон и заботливо и нежно обняли за плечи.

– Как ты себя чувствуешь, мой мальчик? – сказали они почти одновременно.

– Хорошо, – ответил я. – Кажется, вчера я перебрал этого твоего… э-э-э… вашего столетнего коньяка.

Я сказал это в надежде получить подтверждение тому, что вчера просто напился, и все остальные подозрения, ассоциации и поднимающие голову подозрительные существа являются просто параноидальными коньячными испарениями, несмотря на светло-серый костюм и синюю рубашку.

– Ну, перебрал немножко, ничего страшного, – сказал кто-то, я не смог понять, это дед один или дед два, впрочем, это было неважно.

– Пойдем домой, – сказал дед, кажется, первый, подхватил меня под руку и повел к выходу.

Перед тем, как сесть в коптер, я оглянулся и посмотрел на здание, из которого мы вышли. Оно было мне ужасно знакомо. Точно такое же, в которое я входил вчера, чтобы забрать деда два после репликации, а днем раньше забрал деда один. Перед входом стоял голообраз чиновника, с которым я два дня встречался и вел переговоры. Он мне радостно улыбнулся и помахал рукой, словно провожал приятеля в далекую экспедицию. Беспокойное существо во мне выпрямилось в полный рост и заполнило меня от пяток до макушки. Оно смотрело торжественно и злорадно. Я умоляюще глянул на ближайшего ко мне деда, как смотрел когда-то еще мальчишкой, чего-нибудь натворив. Но оба моих деда, не сказав ни слова, втолкнули меня в коптер и забрались сами. Коптер взлетел, а я сжался на сиденье и закрыл глаза.

– Рассказывайте, что произошло? – не знаю, где я взял силы, чтобы спросить.

– Что произошло? – небрежно ответил один дед. Другой сосредоточенно занимался управлением коптера.

– Ну, что мы делали в отделе репликации? – нервно выкрикнул я.

– Реплицировали тебя, – сказал он так, словно речь шла о реставрации картины.

– Но, но, но… – мне не хватало воздуха, слов и мыслей.

– Реплицировали тебя. Ты ведь упал в вулкан Потокол.

– Что-о-о? – крикнул я и напугал второго деда, который уставился в приборы, словно управлял космическим челноком.

– Кончай орать, – строго сказал он и перевел управление на автопилот. – Мы поехали к вулкану, и ты, изображая из себя большого героя, поскользнулся и упал в него. И тебя реплицировали. Что тут такого? Вот меня тоже реплицировали. И его.

– Ничего не помню, – пробормотал я. – Последнее, что я помню, это как я пил коньяк, а вы пели «Черный метеор». А никакого Потокола не помню, ни как поднимались, ни как падал.

– Как бы ты помнил, как падал. Последний архив твоего сознания был сделан вечером после того, как пили коньяк, и реплицировали тебя по этой записи. Поэтому у тебя потерялись два дня. Впрочем, ничего страшного. Ты ничего не потерял, когда потерял память об этих днях.

Деды весело рассмеялись над этим, по их мнению, очень хитрым афоризмом.

– Назавтра, после коньячного вечера, ты был кислый и неразговорчивый. Весь день провел в лесу и сидел на берегу реки, с умным видом глядя, как скачут лягушки. А на другой день настоял, чтобы мы поехали посмотреть вулкан Потокол, и бросился вверх по склону, не позаботившись о безопасности. Вот и все.

Он говорил так, словно речь шла о театральном спектакле, который я проспал. Я невольно потрогал свое лицо. Я это или не я, спрашивал я сам себя, проводя пальцем по старому шраму за левым ухом, оставшемуся мне напоминанием об одном невинном уик-энде на Пандоре.

Дед, уж не знаю какой, предложил мне рюмку коньяка. Я категорически отказался. Экзистенциальный вопрос: я это или не я, а если даже я, то полный ли я, занимал меня. Я впал в какой-то метафизический страх, что может быть это не совсем я, что может быть при репликации, как это случилось с дедом первым, что-то потеряли от моей сущности, от моего истинного я. А что, если, – размышлял я, охваченный злым духом сомнения, – в моем прежнем я было что-то, чего нет сейчас, и это что-то было основным, важным и исключительно полезным для меня? И я теперь не могу это понять, потому что думаю, что это я, а на самом деле вовсе не я. И могу ли я сам понять это? Мне вдруг захотелось опрокинуть рюмку столетнего коньяка. Я попытался сообразить, который из двух моих дедов второй, тот, у которого, как я надеялся, полнее память. Оказалось, этот был тот, который предложил мне коньяка. Другой куда-то исчез.

– Дед, – умоляюще, с болью в голосе и, может, даже со слезами в глазах, спросил я, – скажи мне честно, только очень честно, замечаешь ли ты во мне какие-нибудь отличия? Прошу тебя.

– Нет, – кратко и, как мне показалось, безжалостно ответил дед. Но тут же сообразил, что ответил слишком сухо, и добавил: – Какие отличия? Ты точно такой же, как и я.

– Да, но дед первый? – чуть не плача, сказал я.

– А, ничего с ним не случилось. Мало-помалу память к нему вернется. А если и не вернется, ничего страшного.

– Как же ничего страшного? А если и меня реплицировали не полностью, если пропустили что-нибудь?

– Я не вижу, чтобы у тебя что-то отсутствовало, – успокоил меня дед два и вышел, оставив меня утопать в иррациональных сомнениях.

Несколько следующих дней я провел в терзаниях и попытках разобраться со своей сущностью. Я слонялся по дому, всматривался в разные предметы и мучительно связывал их с какими-нибудь воспоминаниями из детства и юности. В большинстве случаев мне все удавалось вспомнить, но это меня совсем не успокаивало. В этих раскопках я наткнулся на старый видеодневник с выцветшей голограммной наклейкой. Оказалось, это мой собственный дневник, который я вел в далекие юношеские годы. Со сжимающимся от беспокойства сердцем я начал просматривать первые страницы. Голограмма, хотя и не такая яркая и контурная, как нынешние, вернула меня в прошлое, но не совсем. Юноша, который важничал в дневнике, это действительно был я, но тот вздор, который он нес перед камерой, показался мне непонятным и нереальным. Это я так говорил? Это у меня были такие взгляды на жизнь, вселенную и женщин? Это я заносил в дневник подобные политические суждения? Я ли был этим юнцом, который ехидно смотрел на меня своими голографическими очами?

Да, я помнил, что вел дневник, что изливал в него состояние души, но я совершенно не помнил, что говорил такие вещи. Молодой человек из дневника – это был я и одновременно не я. Мир раскачался, и злорадное существо сомнения радостно расправило крылья. Меня реплицировали не так, как нужно. Пропустили очень много важного из моих воспоминаний и моего мироощущения, поэтому дневник показывал совсем другого человека, с другими мыслями, идеями и стремлениями. Человека, который определенно не был мной.

Охваченный такими параноидальными мыслями, я попытался поговорить с дедом два.

– Я думаю, ты просто фантазируешь, – бездушно ответил он на мои замечания о качестве репликации. – Естественно, что у тебя нет ничего общего с тем симпатичным, любознательным пареньком из твоего дневника. Я тебя помню и могу подтвердить, что сейчас ты совсем другой, но репликация тут ни при чем.

– Ты думаешь?

– Я убежден.

Но меня это не убедило, и хоть я понимал, что человек с годами меняется, все-таки тот молодой человек из дневника, который должен был быть мной, казался мне совсем чужим.

Понимая, что в любом случае, независимо от того, что случилось со мной после репликации, нет никакой возможности что-то изменить, я постепенно успокоился. Я начал готовиться к новому путешествию и старался сделать все, чтобы отправиться поскорее. Два моих деда очень сблизились. Это нелепое выражение, конечно, но дела обстояли именно так. К деду один так и не вернулись воспоминания полностью. Дед два ввел его в подробности ведения дел в семейной фирме, а на мой вопрос о юридических и других бюрократических тонкостях небрежно ответил, что это мелочи, которые на демократической планете не имеют особого значения.

Поскольку дед один не мог вспомнить, и как его зовут, чтобы как-то к нему обращаться, дед два решил придумать ему имя.

– Секу, – предложил дед два.

– Годится, – согласился дед один, который в жизни обычно не обращал внимания на бытовые подробности, к каким относил и имя.

– Почему именно такое? – удивился я.

– От слова «секундос», – пояснил дед два, – то есть второй.

Я хотел было ему возразить, что на самом деле хронологически он сам – второй, но отказался от этой мысли. С одним дедом трудно спорить, а с двумя вообще невозможно.

Мои деды были широко скроены, и факт неуспешной репликации и дублирования вообще не отразился на их психике. Их жизнь даже стала интереснее. А вот я испытывал экзистенциальные терзания относительно моей идентичности, моей сущности и моей одинаковости. Меня волновал вопрос, в какие моменты своей жизни человек становится отличным от своего предыдущего я. Ведь получается, что мы постоянно реплицируемся и непрерывно теряем какие-то частички своей прежней сущности.

Отягощенный подобными сомнениями, я отправился в очередное космическое путешествие, хотя и не представлял точно, куда я собираюсь. Попрощался с дедами, которые готовились к экспедиции на драматичный вулкан Потокол, чтобы наконец сфотографировать живущее в лаве существо. Я и думать не хотел, что будет, если один из них погибнет в кратере ужасного вулкана. Они приглашали и меня, но я, естественно, отказался. Обнял их на прощание. Я любил деда, а теперь люблю их обоих. Я попросил их быть осторожными и обязательно сообщить мне, когда вернутся из экспедиции.

На третий день полета, когда я вел унылый спор с корабельным мозгом (в сервисе что-то напутали и вместо развлекательного мозга с большим набором анекдотов и забавных историй мне установили электронный мозг, предназначенный для философских диспутов), появился голообраз деда. Я прекратил спор о тезисах Святого Августина относительно рассмотрения Троицы в качестве созидательного и движущего принципа и подождал, пока дед сфокусируется.

– Здравствуй, – сказал он, и я не смог понять, который он из двух.

– Здорово, – ответил я. – Извини, ты кто? Секу?

– Нет, – засмеялся дед. – Секу изучает пробы из вулкана.

– А, как все прошло? На этот раз никто не плюхнулся в лаву? – шутка была тупая, но мне стало легче, когда я понял, что оба они вернулись невредимыми.

– Нормально, – ответил дед. – У нас все хорошо. Но…

Это незаконченное «но» ввело меня в оцепенение.

– Но что? – спросил я без чувств.

– Звонили из отдела Репликации. Установили какое-то несоответствие в твоей репликации.

Я ничего не смог сказать. Просто упал в кресло, тупо глядя на голообраз.

– Ничего особенного, – успокоил меня дед. – какое-то мелкое несоответствие, но они должны нас предупредить.

– И что? – спросил я по инерции, ничего не соображая.

– Ну, сделают вторую репликацию, – спокойно сказал дед, словно сообщал, что приобрел вторую копию Пикассо. – Гарантируют полную идентичность.

– Как? – крикнул я. Корабль приближался к субсветовой скорости, и голообраз начал расплываться. Наверняка связь сейчас исчезнет. – Как вторую репликацию? Это невозможно.

– Да почему же невозможно, – возразил дед. – Нас же двое. Вот вернешься и познакомишься с самим собой, если, конечно, вы пересечетесь, ты же у нас большой бродяга.

Познакомлюсь с самим собой? Это звучало бессмысленно и абсурдно. Лучше уж не пересекаться с самим собой. Я истерично ухмыльнулся при этой мысли. Образ деда становился нестабильным.

– Подожди! – крикнул я. – Что сказали в отделе? В чем ошибка? Какое несоответствие? Провалы в памяти? Срыв в системе ценностей? Ошибка в моральном плане? Недоработки с этикой? Отсутствие альтруизма или умственного багажа? Скажи, чем я отличаюсь от себя предыдущего?

Даже если и хотел, дед не успел мне ответить. Голообраз побледнел, истончился и через миг от него осталась лишь маленькая блестящая точка, которая светилась несколько секунд и затем исчезла.

Я всегда считал, что мечта людей о бессмертии не приведет ни к чему хорошему. Я налил себе столетнего коньяка, которого дед дал мне в дорогу, посмотрел на экран, где космос блестел миллиардами голоточек, и спросил электронный мозг, не хочет ли он поспорить на тему, является ли череда человеческих жизней простым воспроизводством схем или идей.

Мозг минуточку помолчал, а затем сообщил мне, что у него есть двести пятьдесят три тысячи сто восемьдесят четыре доказательства того, что человеческая жизнь не является источником структуры и смысла.

Перевод с болгарского: Владимир Борисов



Комментарии

  Эдвард  МИТЧЕЛЛ   ЭКСПЕРИМЕНТ ПРОФЕССОРА ШВАНКА


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман