Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22      



Виктор  ЛЕДЕНЕВ

  ПИСЬМА НИОТКУДА 

Пашка был шустрым непоседой. Его мать утверждала, что сыну кто-то воткнул в задницу шило и забыл вытащить. Еще Пашка был любопытным. За его долгую, как ему казалось, одиннадцатилетнюю жизнь у него были две заветные мечты. Первой был лес. В тех краях, откуда Пашку привезли в Сибирь, леса не было. Были сады, были пирамидальные тополя вдоль дорог, а вот настоящего леса, о котором он читал в сказках, не было. Вообще-то он был в горах, между равниной и белоснежными, сверкающими на солнце вершинами он был, но маленьких туда не пускали. И Пашка понимал почему. В сказках лес заселяли дикие волки, свирепые медведи, хитрые лисы и непонятные Пашке барсуки и росомахи. Правда, Пашка видел много лесов, когда ехал из теплых краев в холодную Сибирь из окна вагона. Порой лес подступал с двух сторон и тогда казался еще более загадочным и страшным, но Пашка все равно хотел в нем побывать. И такая возможность у него появилась, но не по его воле. Жизнь в холодном промерзшем бараке скоро дала о себе знать сначала бесконечными простудами, а потом и тяжелым кашлем. Он был изнурительным до головокружения и до боли в горле. Мать получила разрешение отвезти его в настоящую больницу. Суровая врачиха заставила его раздеться, тыкала холодным стетоскопом в грудь и спину, выбивала пальцами барабанную дробь на худом Пашкином тельце, неодобрительно качала головой. Потом Пашку отправили ждать в коридоре на мягком диване. Пока он наслаждался настоящим теплом, мать с врачихой о чем-то долго говорили за дверью. Потом они вышли, глаза у матери были красными, а врачиха громко говорила: «Вот, посмотрите сами, у нас нет ни кроватей, ни персонала, ни лекарств».

Они пошли вдоль коридора, и Пашка поспешил вслед за ними. Врачиха открыла дверь. В огромной комнате стояло много кроватей, составленных попарно, а на них сидели, лежали, играли в карты, пели песни мальчишки, ровесники Пашки, но были и совсем маленькие. Часть комнаты была отгорожена белыми простынями. «Там у нас девочки, – пояснила докторша, – так, что видите сами, пусть он лучше будет дома». Потом докторша зашла в свой кабинет и вынесла оттуда две пачки лекарств.

– Возьмите, этого вам хватит на первое время, а потом купите еще…

Всю дорогу до барака мать плакала. Так в Пашкино детство вошло страшное колючее слово «туберкулез». Пашка вообще любил представлять разные слова яркими образами, и это слово казалось ему не только колючим, но и каким-то темным и непонятным, вроде загадочной росомахи. И потекли однообразные дни в бараке с ежедневным глотанием таблеток и ложками прогорклого рыбьего жира. Мать часто плакала и молилась, Пашка запомнил из ее молитв только призыв к Богу о сотворении чуда. И это чудо однажды заявилось к ним в барак в виде огромного мужика с красным лицом и черной бородой. На нем был полушубок, как у вертухаев из зоны, на голове большая мохнатая шапка, а на ногах собачьи унты. Мать бросилась ему не шею. Оказалось, что это чудо есть не что иное, как Пашкин дядя, который с трудом разыскал их в этом бараке. Он жил неподалеку. Всего в нескольких часах езды на поезде. Они долго разговаривали, Пашка толком ничего не понял из их разговора, но почувствовал, что скоро в его жизни произойдет перемена. Через несколько дней Пашка со своим дядей, которого звали тоже Павлом, уже сидели в поезде, увозившем их в неизвестную для Пашки жизнь. Дядька был веселым, рассказывал разные смешные истории и громко сам над ними смеялся. Пашка донимал его расспросами, куда же они едут, на что дядя неизменно отвечал: «Вот приедем в Безлюдное, сам увидишь».

– А почему Безлюдное? Там что, людей совсем нет?

– Почему же, есть, но мало.

Домов в поселке действительно было мало, десятка полтора, не больше. Идти от станции было недалеко, и скоро они очутились у порога дома, сложенного из огромных бревен. Когда они вошли, отряхнули снег, разделись, Пашка с удивлением смотрел на седую старую женщину и четверых детей, встретивших их в большой комнате.

 – Вот, тезка, это твоя бабушка Кристина, а это твои братья и сестры, кузены, как их называет твоя мама.

Кузенов было четверо. Вовка, примерно Пашкин ровесник, Вера, уже почти взрослая девушка и двое карапузов. Они сразу понравились Пашке, и он понял, что ему здесь будет хорошо. Тем более что бабушка Кристина, ласково улыбаясь, сказала: «Что же, там где четверо, там и пятому место найдется».

Началась новая, по представлению Пашки, райская жизнь. В доме всегда было тепло, каждый день на столе была настоящая еда – мясо, картошка и молока хоть залейся. Пашка принимал регулярно таблетки, запивал их свежими сливками, а дважды в неделю дядя Паша заставлял всех ходить в баню. Пашка и не представлял себе, что такое настоящая баня. С горячим обжигающим паром, холодной водой и березовыми вениками. Поначалу он ныл, даже плакал, но дядька был неумолим и парил всех по полной программе без всяких поблажек. После бани бабушка натирала его медвежьим или загадочным барсучьим жиром и отправляла спать на полати над печкой. Лекарства с пугающим названием «тубазид» скоро закончились, но как оказалось, они больше были не нужны. Пашка и сам не заметил, как кашель исчез...

Вот там Пашка и увидел настоящий лес. Тайгу. Урман, как называли ее в тех местах. Поначалу он боялся подходить к огромным деревьям, стеной стоящим рядом с последним домом поселка. Но позже с братом Володькой они стали ходить туда, постепенно забираясь все глубже и глубже в лес. Ему было страшновато, но со временем страх исчез, и он полюбил этот сумрачный и загадочный лес. Потом они ездили в тайгу за белыми груздями, брусникой, шишковать… Пашка позже еще долго вспоминал, как взрослые колотили по стволам кедров здоровенной колотушкой, а мальчишки в шапках с зашитыми туда фанерками, чтобы защититься от падающих шишек, собирали их в мешки.

Прошло почти два года, когда дядька снова привез его в город. Мать не поверила, глядя не сына, и без конца благодарила Бога за чудо. Но Пашка не придавал значения ее причитаниям, потому что сбылась еще одна его заветная мечта. Они теперь жили не в тесном сыром бараке, а в настоящем каменном трехэтажном доме на самом верхнем этаже. Поначалу Пашка часто смотрел с балкона на землю, он никогда не видел ее сверху. И деревья, и люди, и машины оттуда казались совсем другими, чем внизу… Квартира была коммунальной, на общей кухне теснились еще двое соседей – веселый шофер, которого все уважительно называли Владимир Матвеевич и полуседая карга по имени Соня, скандальная и истеричная особа. Но Пашке соседи были не интересны, главным для него был сам город.

Улиц в этом странном городе, выросшем из соцгородка, как обычно именовались поселения около гулаговских лагерей, не было. Почему-то все строения именовались кварталами, по номерам или каким-то особым приметам. Но подобия улиц, хотя и коротких, все же были, и по самой широкой из них даже ходил трамвай. Пашка полюбил этот город. Особенно ему нравился асфальт на дорогах и тротуарах. Асфальт. Это слово казалось ему мягким и добрым. А кроме того сразу за окончанием кварталов был лес. Пашка и не мечтал раньше, что сбудутся сразу две его мечты. Лес был чисто сосновым, в нем было много солнца. Не то что в сумрачной тайге в Безлюдном, а воздух был насыщен чудесным ароматом горячей смолы. Посреди леса было небольшое озеро, где Пашка научился ловить рыбу и где с друзьями купался на мелководье.

Теперь у Пашки появилась новая мечта – побывать на стройплощадке, увидеть, как строятся дома, но это было невозможно. Дома строили заключенные из двух оставшихся после 1953 года лагерей. Сначала вокруг стройплощадки возводили высоченный забор с колючей проволокой и вышками для вертухаев. Забор скрывал от любопытного Пашки все тайны стройки здания, лишь после того как вырастали верхние этажи, можно было кое-что разглядеть. Часто в проемах окон появлялись фигуры зэков, которых после работы строили в колонны и вели обратно в лагерь вдоль трамвайной линии. На это время город разделялся на две половины, никто не имел права переходить улицу, разве что мальчишки вроде Пашки ухитрялись проскочить между разрывами в колонне. Если, конечно, им не доставался пинок вертухая. Вдоль колонны, Пашка это давно приметил, бегал и суетился кривоногий низкорослый старшина. Он громко ругался, призывая граждан не подходить близко к колонне. А иногда давал подзатыльники особо нахальным мальчишкам. Все они люто ненавидели этого старшину и называли его Гадом за глаза.

Однажды мать послала Пашку в соседний квартал в аптеку. Она находилась по ту сторону трамвайной линии, напротив забора, за которым строилась невиданное до сих пор пятиэтажное здание, а остальные дома были не выше трех этажей. Выйдя из аптеки, Пашка остановился, чтобы посмотреть на кирпичную стену, и гадал, сколько еще этажей будет. В самом верхнем дверном проеме стоял человек с седой головой и махал руками над головой. Мальчишка не понял, зачем он это делает, а потом до него дошло, что человек машет именно ему и подошел ближе. Человек в окне размахнулся, и неподалеку от Пашки об землю стукнулся камень. Пашка оторопел, зачем зэку кидать в него камнем? Но потом понял, камень был не простой, он был завернут в бумагу и обкручен черной ниткой. Пашка поднял камень и посмотрел на зэка, тот одобрительно кивал головой. Разворачивать камень на улице Пашка не захотел и принес его домой. Он осторожно снял нитку и развернул бумагу. Это была страничка из обычной школьной тетради в клеточку, на которой, как он сразу понял. было написано письмо. «Здравствуй моя дорогая, моя любимая Анна…» Дальше Пашка читать не стал, мать говорила ему, что читать чужие письма нельзя. Страничка очень измялась, когда в нее заворачивали камень, и потому Пашка решил ее разгладить, положив под стекло на столе. Пашка не знал, что с ним делать, и, не дождавшись матери, отправился гулять. Вернувшись домой, он увидел, что мать сидит на стуле около стола, держит в руках письмо и плачет.

 – Это письмо, сынок… Очень важное письмо…

 – А что с ним делать?

 – Его нужно отправить тому, кому оно написано. Здесь в конце и адрес написан. Сбегай купи конверт и марку.

 Когда Пашка принес конверт, лизнул марку и наклеил ее, мать аккуратно уложила бумажку в конверт, потом продиктовала Пашке адрес. Он был интересный. Какая-то Латвия, город Даугавпилс. Пашка аж зажмурился от удовольствия. Слово было очень красивым, словно из сказки Андерсена. От него веяло путешествием в далекие страны. Имя адресата тоже было красивым – Юлия Лаукшене. Фамилия тоже была красивой, словно он ощутил запах неизвестных духов. Когда Пашка бросил это письмо в почтовый ящик, висевший рядом со входом в аптеку, он представил, как обрадуется эта женщина в какой-то Латвии, лежавшей в другом конце страны. С гордостью за свой поступок он подошел поближе к забору в надежде увидеть того, кто бросил это письмо, и он его увидел. Человек в окне снова помахал ему рукой и Пашка ответил ему тем же. В этот момент он увидел, как из караулки вышел знакомый ему злой старшина, закурил папиросу и подозрительно посмотрел на Пашку. Потом сердито взмахнул рукой, словно отгоняя его прочь. Пашка все понял…

Друзей у Пашки было много, сверстники во дворе, пацаны, с которыми он гонял мяч на спортплощадке. А скоро ему предстояло впервые идти в школу, сразу в четвертый класс: ведь у дядьки в поселке школы не было. Продолжал дружить и с бывшими обитателями бараков, особенно с Максом, который теперь жил в соседнем квартале. Ему Пашка и рассказал о письме, брошенном из зоны. Макс ничуть не удивился.

– Я это знаю. Уже семь штук отправил. Зэкам ведь письма писать не разрешают, так они таким образом хотят сообщить своим, что еще живы.

«Что они еще живы…» Пашке стало страшно. До этого он не задумывался о том, что родные и близкие могут долгие годы ничего не знать о людях за колючей проволокой.

 На этот раз друзья отправились к стройке вместе. Они неторопливо прохаживались вдоль трамвайной линии, внимательно поглядывая на недостроенный дом. Пашка заметил, что старшина по прозвищу Гад, опять вышел из своей караулки и настороженно следил за мальчишками.

 – Гляди, Макс, Гад насторожился.

 – Вижу. Он за мной уже один раз гонялся, да где ему меня догнать, у него ноги кривые…

 Друзья дружно расхохотались. Куда уж этому коротышке за ними бегать… Несколько дней они гуляли зря, никто не бросал новых камней с письмами. Только однажды Пашка увидел знакомую фигуру в окне. Он хорошо запомнил этого человека, у него была седая голова. Пашка помахал рукой, седой ему ответил. Кто знает, может эта новая встреча стала началом целой серии новых писем из зоны. Наверно, седой рассказал товарищам о мальчишках. На следующий день они подобрали три камня с письмами. На этот раз Гад из караулки не только смотрел на них, но и грозил кулаком. Теперь письма для Пашки и его матери стали обычным делом. Мать покупала конверты и марки, записывала адреса, а Пашка относил их к почтовому ящику.

Старшина из караулки оказался хитрым. Когда друзья в очередной раз пошли отправлять письма, он уже поджидал их, спрятавшись за дверью аптеки, рядом с ящиком. Едва ребята подошли, старшина, как чертик, выскочил перед ними. Его лицо не предвещало ничего хорошего. После секундной растерянности мальчишки бросились бежать. Пашка рванул направо в спасительные кусты, а Макс повернулся и побежал вдоль дороги. Старшина не решился лезть через кусты и припустил за Максом. Пашка бежал долго и думал лишь о письмах, которые лежали у него за пазухой. Возвращаться домой он решил окольными путями, через другие кварталы. Мать встревожилась, когда Пашка рассказал о своих приключениях.

– Не дай Бог, если письма попадут этому извергу, тогда мужикам не зоне будет очень плохо…

Пашка и сам понимал это. Хорошо, что письма были у него, а вдруг бы Гад побежал не за Максом, а за ним. Макс пришел через час. Оказалось, старшина все-таки его поймал, кто-то из бдительных прохожих подставил ему ножку, и он не смог убежать. Макс рассказал, что старшина обыскал его, ища письма, потом ударил его, пытаясь выяснить, где живет Пашка. Левая щека Макса была красной и припухлой, а под глазом наливался синяк. Пашкина мать приложила холодную тряпку на опухшую Максову щеку и запретила мальчишкам бросать письма в этот ящик и посоветовала найти другой. Но поблизости других ящиков не было, потому ребята решили проехать на трамвае пару остановок. Пожилая кондукторша при виде пацанов грозно двинулась на них. Они начали наперебой объяснять, что ехать им всего две остановки, до почтового ящика, чтобы отправить письма. Пашка даже достал конверты и показал их. Кондукторша неожиданно смягчилась и стала какой-то грустной.

– Хорошие вы ребята, небось родителям письма шлете, молодцы. – И неожиданно добавила: – А вот мой, как уехал в Ташкент, так он него ни строчки не получила. Уже три года ни слуху, ни духу.

Ребята сконфуженно молчали, не рассказывать же доброй кондукторше о том, что письма они отправляют вовсе не родителям, а другим совершенно не известным им людям…

После стычки со старшиной ребята стали осторожнее, они боялись, что тот попытается поймать их, когда они будут подбирать письма и они попадут в его руки. Но старшина больше не появлялся около караулки, и это еще больше тревожило их. Судя по всему, хитрый Гад подкараулит их в другом месте. Так и случилось. Пашка только что бросил очередное письмо в ящик, как заметил, что к нему приближается старшина, но только без привычной формы с погонами, а в штатской одежде. Он понял, что надо брать ноги в руки и бежать. Спасительных кустов рядом не было, и он рванул вдоль по улице. Но коротконогий старшина оказался не таким уж кривоногим увальнем, как утверждал Макс… Пашка бежал изо всех сил, оглядывался, старшина почти догнал его. Но в тот момент, когда широкая старшинская лапа почти схватила его за рубашку, Пашку охватил страх. Ему представилось мгновенно, как Гад бьет его по голове, как пинает ногами… А он уже знал, что такое настоящий страх…

Зимой ребята любили кататься на лыжах и санках по склону большого лога. Обрыв был крутым, и как-то им пришло в голову соорудить из снега и льда настоящий трамплин. Он получился на славу, и самые смелые и умелые улетали аж метров на десять-пятнадцать… С лыжами Пашка не дружил. Но на санках попробовал однажды прыгнуть с этого трамплина. Дело было уже в марте, снег кое-где уже растаял и наверх выступила промерзшая земля. Вот на эту землю улетел Пашка с трамплина, и санки встали намертво. От удара о землю у него отшибло дыхание, он лежал грудью на санках и не мог вдохнуть воздух. Выдыхать мог, а вот вдохнуть не получалось. В глазах постепенно начало темнеть, рядом никого не было, никто не мог придти на помощь, и Пашке стало страшно… Страх черной пеленой охватил все тело, кажется, что все вокруг застыло и даже снег стал черным… Потом дыхание пришло, но страх остался…

Вот и сейчас он подступил к Пашке и грозил вновь окутать своим черным плащом… Ноги стали непослушными и он упал, прокатившись с разбега по асфальту, который в тот момент вовсе не показался ему мягким. Не ожидавший этого старшина, налетел на него и тоже свалился. Падение для него оказалось не таким безобидным, как для мальчишки, он неудачно упал на руку и громко выматерился. Видимо, вывихнул или сломал руку. К старшине подошли прохожие и стали поднимать его, а он продолжал сыпать ругательствами. Пашка, воспользовавшись суматохой, юркнул в подворотню и дворами побежал домой. Только позже почувствовал боль в боку – старшина наткнулся все-таки на него своим сапогом. Узнав об этом происшествии, мать запретила сыну несколько дней выходить на улицу. Ему пришлось сидеть взаперти и с тоской глядеть на друзей во дворе. Сосед Владимир Матвеевич, заметив, что Пашка который день не выходит из дому, посочувствовал ему. Пашка, неожиданно для самого себя рассказал ему о причинах домашней отсидки. Владимир Матвеевич одобрительно покивал головой.

– Вот какое дело оказывается… Вы хорошие ребята, правильно делаете, а этот гад…

– А откуда вы знаете, что мы его Гадом прозвали?

– Так ведь гад он всегда гад, а этот старшина гад самый настоящий…

На следующий день в дверь квартиры постучали. Мать вышла. На лестничной площадке стоял человек в костюме, хромовых сапогах и при галстуке и рукой на перевязи. Мать с первого взгляда поняла, кто это. Как старшина узнал Пашкин адрес, можно было только гадать, но он узнал. Мало того, он даже знал Пашкино имя, видимо, проболтался кто-то из мальчишек и с порога грозно спросил.

– Где ваш сын, гражданка?

Мать не растерялась от неожиданного вопроса.

– Его нет дома, гуляет где-то на улице, а вы кто такой? Зачем вам нужен мой сын?

– Твой сын, гражданка, злостный нарушитель закона, нарушает правила строгого режима.

Из своей комнаты вышел Владимир Матвеевич, мягко отстранил от двери мать и стал перед старшиной.

– Ты кто такой? – загремел он. – Документы! Ты что, мусор? Если не мусор, катись отсюда подобру-поздорову…

Старшина побледнел, поправил руку на перевязи и что-то забормотал. Видимо он привык к раболепию зэков и не ожидал такого отпора. Владимир Матвеевич неторопливо и демонстративно засучил рукава и поднес к старшинскому носу здоровенный татуированный кулак.

 – А ну, чеши отсюда вертухай поганый, а то сосчитаешь все ступеньки на лестнице.

Пашка, который наблюдал за этой сценой через щелочку в двери, даже хихикнул, видя, как старшина отшатнулся от соседского кулака и бросился вниз по лестнице.

– Вот так с ними нужно разговаривать, мусорами позорными.

Он весело рассмеялся, похлопал мать по плечу и ушел в свою комнату.

Через пару недель строительство дома было закончено. Забор, караулку, вышки, колючую проволоку разобрали и увезли на новую стройку в другом конце города. Скоро пришла осень, Пашка пошел в школу и с радостью узнал, что будет учиться в одном классе со своим другом Максом. Их связывала не только дружба, но и общая тайна…

 

* * *

Командировка в Ригу подходила к концу. Павел Андреевич закончил все дела, хотя до возвращения домой можно было провести в этом прекрасном городе еще два-три дня. Он заранее решил купить билет на вокзале и стал изучать расписание. Его взгляд наткнулся на красивое, с детства знакомое название – Даугавпилс. Повинуясь какому-то непонятному желанию, он приобрел еще один билет до Даугавпилса. Благо, ехать было недолго.

В поезде перед ним снова вспомнились картинки из детства, как он со своим другом Максом находил и отправлял письма зэков их родным. Вспомнилось, как их гонял злой старшина по прозвищу Гад… Они отправили десятки писем по разным адресам, он их всех не помнил сейчас, но первый, в этот город с красивым названием он запомнил на всю жизнь «Латвия. Г. Даугавпилс, улица Матиса, дом 10, квартира 4, Юлия Лаукшене». По старой детской привычке Павел Андреевич оценил имя, как доброе и спокойное…

Таксист без труда нашел и улицу, и нужный дом. Павел Андреевич несколько минут постоял перед подъездом, обдумывая, что же он скажет этой женщине. Она, должно быть, сейчас очень старая… Если, конечно, еще жива. Дверь открыл высокий мужчина в очках и поинтересовался у Павла, кто он и зачем…

– Юлия Лаукшене… – Больше он сказать не смог.

– Вы говорите о моей матери? К сожалению, ее давно нет… А вы, видимо, ее студент? Многие ее студенты часто навещали ее… Заходите, пожалуйста.

Квартира была небольшая, в старом доме с высокими потолками, обстановка скромная, зато много книг, отметил про себя Павел Андреевич. На стене висела большая фотография двое молодых людей, видимо, молодожены с улыбками на лицах. Фотография была старой. У женщины были красивые волнистые волосы, а мужчина был в военной форме, но не советской…

– Я только что сварил кофе, хотите? Кстати, меня зовут Мариус, я сын Юлии. Жена в отъезде, так что я сам здесь хозяйничаю.

Павел представился. Кофе был горячим и ароматным.

– Вы учились у моей матери? Она много лет до самой старости преподавала. Она была хорошим преподавателем, ее очень любили…

Павел наконец решился задать главный вопрос.

– Скажите, на фотографии это ваш отец?

– Да, до войны он служил в латышской армии, а после войны его забрали… Я его плохо помню…

 – Он так и не вернулся?

 – Да. Он не вернулся. Мы с мамой даже не знали, где он похоронен.

Мариус замолчал, видимо, вспоминая что-то в прошлом. Тогда Павел Андреевич глубоко вздохнул и рассказал этому незнакомому, но ставшему родным человеку детскую историю о письмах, привязанных к кускам кирпича. После рассказа Павла они теперь молчали вдвоем. Потом Мариус встал и вытащил из ящика стола конверт. Павел сразу узнал его – знакомая марка, знакомый корявый детский почерк на адресе…

– Вот единственное письмо, которое получила мать, она хранила его много лет, часто перечитывала, даже когда узнала о смерти отца. Так, выходит, это вы прислали его ей… Жаль, что она так и не узнала об этом. А ведь она прекрасно понимала, что значат слова «без права переписки»…

Они надолго замолчали. Павел Андреевич посмотрел на часы, обратный поезд в Ригу был через два часа. Мариус попытался уговорить его остаться хотя бы на денек, но воспоминания о детстве и сегодняшняя встреча сильно взволновали его, даже сердце закололо. Ему захотелось побыть одному. Мариус вызвал такси и пошел провожать Павла. Уже стемнело, они стояли под уличным фонарем.

– Вот ведь какое хорошее дело вы сделали в детстве. А ведь наверняка, об этом даже не думали. Это письмо пришло ниоткуда… Потому так и ценила его моя мама…

– В этом и есть загадка. Письмо пришло ниоткуда, но ведь оно пришло адресату… Вашей матери и вам…

Мариус улыбнулся.

– Видать в детстве вы были шустрым мальчишкой?

– Да, я был шустрым…




Комментарии

  Леонид  АШКИНАЗИ   ШУТОЧКА


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман