Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22      



Павел  АМНУЭЛЬ

  ПЕЩЕРА 

– В вашей практике бывали, наверно, случаи... странные? – спросил Дорнье. Он сидел в шезлонге метрах в пяти от кромки прибоя, время от времени брызги от набегавших на берег волн попадали ему на лицо, и он улыбался, вспоминая, как когда-то любил плавать на закате, бороться с волнами и побеждать... было время, да. Прошло.

Дидро, казалось, не расслышал вопроса. Он вообще слышал лишь то, что считал нужным, и потому разговаривать с бывшим дивизионным комиссаром полиции было трудно. Чаще они сидели молча, смотрели на закат или на облака – у кого на что падал взгляд.

– Бывали, конечно, – ответил Дидро, когда Дорнье уже не ожидал услышать от него хоть слово.

Чайки подрались, и в птичьем гомоне Дорнье не расслышал, что еще сказал комиссар.

– Может, вернемся? – спросил он. – Становится прохладно. И шумно. – Он проводил взглядом чайку, державшую в клюве что-то, напоминавшее кусок веревки.

– В комнате душно, а кондиционеры я не люблю, они сушат воздух.

Чайки улетели, а рокот прибоя стал похож на музыкальное вступление к чему-то таинственному.

– Это было не первое мое дело, – сказал Дидро, – и кое-какой опыт у меня был, хотя... – Он пожал плечами. – Никакой опыт, полагаю, не помог бы... – Он опять умолк и провожал взглядом пурпурный диск солнца, пока тот не исчез за бурлившей линией горизонта.

– Я тогда третий год работал в полицейском участке Лонжмезона, небольшого городка в двенадцати километрах от швейцарской границы. К нам не так часто приезжали туристы, в Альпах есть места интереснее. Тем летом... Летом шестьдесят седьмого, если точно...

– Мне было двадцать четыре, – пробормотал Дорнье. – Славное время.

– А мне двадцать девять, – улыбнулся Дидро. – Молодой курсант-лейтенант. Это сейчас мы оба... Впрочем, стариком я себя не считаю. Семьдесят – не возраст. Тем более – ваши шестьдесят пять.

– Конечно. – Дорнье ждал продолжения рассказа, а Дидро, похоже, решил порассуждать о преимуществах мудрой старости над неопытной молодостью. – Так вы говорили...

 

* * *

Странное дело, да. Приехала в июле группа туристов, студенты из Парижа – трое парней и девушка. Сняли комнаты в пансионате, пару ночей веселились, а потом ушли в маршрут. Вернуться должны были через три недели, взяли с собой рацию на случай, если что-нибудь случится. Через три недели, день в день, рация действительно заговорила, и мне позвонил Тезье, президент нашего туристического клуба. «Мишель, – сказал он, – у ребят беда. Говорят что-то невнятное, просят не спасателей и не врача, а полицию, вот в чем закавыка». Странно, да? Лагерь, как мне объяснил Тезье, они разбили у пещер к северу от Лонжмезона, место безопасное, красивое, альпийские луга, летом все цветет... Отправились мы вдвоем: я, поскольку ребятам зачем-то понадобился полицейский, и доктор Леру.

В лагере застали троих – двух парней и девушку.

– Там, в пещере... мертвый, – сказал один из мужчин, он был у них за главного. Говорил, а сам бледный, и голос срывается.

Пещера там большая, точнее длинная, метров двадцать вглубь горы. Ничего особенного, вообще-то. Там и зала большого нет, как обычно в таких пещерах. Похожа она скорее на туннель метро, высокий, можно стоять, а в некоторых местах даже мне было не достать до потолка. Вход, правда, узкий, но вполне... Толстяк не пролезет, но толстяков там и не было.

Из сбивчивого рассказа я понял вот что. Добрались они на место в тот же день, когда вышли в маршрут. Разбили лагерь и приступили к эксперименту, который готовили весь год. Им не давали покоя лавры Мишеля Сифра. Вы, конечно, не помните, столько лет прошло… В шестьдесят втором спелеолог Сифр провел два месяца на подземном леднике Скарассон, неподалеку от итальянской границы. Два месяца один, в полной темноте, в сырости и холоде. Брр... О нем тогда много писали. Герой, да. Вот и эти решили... Профессионалов среди них не было, обычные студенты: двое физиков, химик и девушка-гуманитарий. Поэтому пещеру выбрали попроще, время – потеплее. И срок установили – двадцать дней, а не два месяца. Приехали они на каникулы и не собирались торчать на одном месте все лето. Подготовились неплохо для дилетантов. Вода, сухое питание, шоколад, хлеб в пакетах... Разложили необходимое, чтобы легко ориентироваться в полной темноте – протянул руку, достал... Воздух? Да, вы правильно спросили. Я же сказал: пещеру выбрали попроще, они студентами были, а не профессиональными спелеологами. Там множество узких отверстий наружу, мышь или даже барсук протиснутся, человек – нет. И свет не проходит, а воздух – да, так что не задохнешься. Наверно, если бы в пещеру человек десять набилось, возникли бы проблемы, а одному вполне комфортно. Если, конечно, не считать темноты и одиночества.

Ребята за день все устроили, и один из них – Рауль Понсель его звали, память у меня уже не та, но это имя я запомнил на всю жизнь, – так этот Понсель забрался в пещеру, а приятели снаружи завалили вход каменной плитой. Вдвоем – девушка не в счет, – плиту можно сдвинуть, а одному никак. Если бы Понселю в пещере стало плохо, у него была возможность подать сигнал. Способ оригинальный, но вполне надежный. Я сказал, что воздух в пещеру проникал через десятки мелких отверстий. Достаточно было крикнуть, и снаружи услышали бы. Нет, не в лагере. Чтобы услышать, нужно приложить ухо к отверстию. Слов все равно не разобрать, но они договорились, что два крика означают то-то, три – то-то, я уж не помню деталей. Если кричать снаружи, то и Понселю в пещере было слышно. Не ахти какой способ общения, да они и не собирались общаться, наоборот, эксперимент предполагал полное одиночество. Однако два раза в сутки – утром и вечером – кто-нибудь прикладывал ухо к отверстию и вслушивался в звуки из пещеры. А Понсель время от времени покрикивал или еще какой-нибудь шум производил – часов у него не было, как не было ничего, чтобы развести огонь, и фонарик он тоже не взял ради чистоты эксперимента.

Понсель даже песни в пещере орал – слов не разобрать, но звуки были, по словам Нодара… О, вспомнил фамилию их предводителя! Нодар. По его словам, звуки настолько чудовищные, что не могли быть ничем другим, кроме любимой песни Понселя «Дорога в ад». Веселенькое название, верно?

Пятого августа в десять утра плиту должны были отвалить, а вечером четвертого – я хочу, чтобы вы запомнили, – все слышали, как Понсель распевал свою песню.

Плиту отвалили, в пещеру впервые за двадцать дней проник свет, и они увидели Понселя – он лежал метрах в трех от входа. И что хуже – они сразу поняли, что парень мертв. Запах. Вы понимаете?..

Удостоверившись, что Понсель мертв, Нодар отправил по рации сообщение. Как я говорил: потребовал не врача, а полицию. И вот почему. Я тоже сначала не понял, зачем он вызвал меня, а не доктора, который удостоверил бы смерть. Но одного взгляда оказалось достаточно. Парень лежал на животе, и на затылке запеклась кровь. Не надо быть медэкспертом, чтобы сказать: умер Понсель от удара по затылку тупым предметом. Нанести себе такой удар сам он не мог никак. Ударился о стену? В темноте все возможно, но тогда в ране остались бы мелкие осколки, а на стене – место удара, следы крови... Я все подробно осмотрел, и не один: из Дижона прибыла группа криминалистов, официально от расследования я отстранен не был, все-таки мой участок, но фактически делом занялись коллеги из окружного управления, и даже из Парижа следователь прибыл, хороший человек, кстати, мы с ним тогда сдружились, жаль – умер уж десять лет как...

Первый шок я испытал, когда понял, что Понсель убит. В пещере, где он был один и где мы не нашли ничего, что могло послужить орудием убийства! Второй шок – и уверяю вас, он оказался сильнее первого – испытал не только я, но все присутствовавшие. Леру пришлось повторить свое заключение, к которому я пришел и сам, поскольку... ну, вы помните о запахе?

«Он давно умер, – сказал Леру. – Недели две назад, а может, и все три».

«Парень вошел в пещеру двадцать суток назад, – напомнил я, – и был, конечно, жив».

«Значит, – с раздражением повторил врач, недовольный тем, что я поставил под сомнение его компетентность, – от момента смерти прошло не больше двадцати дней и не меньше двух недель. После вскрытия можно будет сказать точнее, но не думаю, что намного. За эти дни температурный режим в пещере мог меняться, хотя, к счастью, незначительно, несмотря на сильные перепады температуры на плато. Вы же помните, какие были жаркие дни в середине июля».

«Я все помню, доктор, и ни в коей мере не подвергаю сомнению вашу компетентность. Но объясните, в таком случае...» – Наверно, я не должен был говорить того, что сказал, но, во-первых, у меня само с языка сорвалось, а во-вторых, я видел, что Нодар порывался что-то вставить, и я понимал, что именно.

«Скажите, – продолжал я, – если Понсель умер две недели назад, то кто разговаривал все эти дни, включая вчерашний вечер? Кто съел прорву консервов? Почти все банки вскрыты и пусты».

«Значит, там был кто-то второй, – упорствовал Леру. – Он и убил Понселя, а потом оставался в пещере».

«Не было там никого, что за чушь вы несете! – вскричал Нодар. – Рауль вошел один, и мы завалили вход! И голос! Черт возьми, я не мог – и никто! – понять, что он кричал и пел, но голос Рауля, его интонации различаю не только я! Это был его голос! Я   разговаривал с Раулем вчера вечером, он сказал, что у него все в порядке!»

«Сказал? – попытался я поймать Нодара на слове. – Вы утверждали, что...»

«У нас была система сигналов, а вы что думали? Мы договорились, что, если все нормально, Рауль кричит четыре раза. Если нужно его срочно выпустить – три раза. А если он поет... По тому, какую песню Рауль горланил, можно было понять, в каком он настроении. Вчера вечером он распевал “Мой прекрасный Тироль”, так что...»

«Тогда, – сказал я необдуманно, но, поймите, я был в таком же взвинченном состоянии, как эти ребята, – получается, что все это вы сами подстроили!»

Студенты будто с цепи сорвались, когда до них дошло, что я обвиняю всех или кого-то, кого они покрывают, в убийстве товарища. Лишь моя форма удержала Нодара от того, чтобы расквасить мне физиономию. Но он был близок к этому.

Отношения наши оказались безнадежно испорченными, сотрудничать со мной Нодар отказался наотрез. Остальные последовали его примеру. Я жалел, что не сумел сдержаться, понимал, что наговорил чепухи. Попросил у Нодара прощения, но он отвернулся, и несколько часов – до прибытия следственной бригады – мы провели в молчании. К пещере никто не подходил, молодые люди держались вместе и что-то обсуждали вполголоса, а мы с доктором расположились между пещерой и лагерем, день был прекрасный, солнечный, теплый... курили и пытались понять... безуспешно, конечно.

Допустим, кто-то из этой тройки убил Понселя. Я ничего не знал о мотивах, но с мотивами разобраться, как мне тогда казалось, проще, чем с мистикой. Не было, однако, ни малейшего смысла в том, чтобы после убийства устроить представление: оставить кого-то в пещере вместе с трупом. Зачем? Еще более бессмысленно сочинять историю с пением и криками, и ведь кто-то действительно должен был съесть все консервы и выпить (неужели ее просто вылили?) всю воду. И еще... Я попросту не верил, что кто-то из этой компании – тем более, все вместе – мог оказаться убийцей. Я с ними разговаривал, я видел их оторопь, неподдельный ужас, горе, возмущение. Если они играли, это была лучшая труппа артистов на моей памяти. До прибытия коллег я обследовал все подходы к пещере и то место, где на высоте моего роста находилось отверстие, через которое, по словам Нодара, они вели переговоры с Понселем. Я попросил доктора войти в пещеру и покричать. Я прекрасно слышал громкий голос, мог бы отличить голос Леру от голоса Нодара, и, тем более, женской голос от мужского, но слов было не разобрать, только «бу-бу». Другого входа в пещеру я не нашел. Скажу сразу: ничего подобного не нашли ни криминалисты из Дижона, ни комиссар Лафонт из Парижа.

Сказать, что я был озадачен, значит не сказать ничего. Криминалисты установили в пещере прожекторы, осветили каждый камешек, упустить какую-то важную деталь было невозможно. Ладно я, какой у меня тогда был опыт, относительно молодой сотрудник провинциального полицейского отделения. Но из Дижона приехали люди опытнее меня, не говорю о парижском комиссаре Лафонте. На его счету, я знал, были десятки раскрытых преступлений. Сначала он тоже, как я понимаю, подозревал студентов. Может, не поделили чего-то в первый же день, может, убийство было ненамеренным, подрались, ударили, перепугались и устроили представление. Но…

Отпечатки пальцев, месье. На стенах и камнях ничего, конечно, обнаружить не удалось – только несколько десятков практически неопознаваемых следов, что естественно: острые грани, ноздреватый камень. Но сохранилось также множество отпечатков на предметах, которыми пользовался Понсель в пещере: пакеты, брикеты, оберточная бумага, консервные банки, ложки… Ни вилок, ни ножей, кстати, не было: в темноте можно порезаться или уколоться, а если пойдет кровь… Звать на помощь? Прерывать эксперимент?

Да, так я об отпечатках. На вещах было множество отпечатков пальцев студентов. Но поверх них криминалисты обнаружили следы пальцев Понселя. Он последний трогал – и не один раз – каждую вещь, на которой могли остаться отпечатки. Вы понимаете, что это означает, не нужно объяснять?

Еще следы ног, вы правы. Их очень мало. Каменистый пол, только у входа небольшой участок земли, и там все затоптано. Ведь студенты ворвались в пещеру, когда отвалили камень. А потом еще и мы с доктором наследили, не подумав.

Что оставалось? Мистика? Кто-то неизвестный таинственным образом проник в закрытую пещеру, где не видно ни зги, убил Понселя ударом по затылку, провел в пещере почти три недели, все выпил и съел, орал в ответ голосом, похожим на голос Понселя, а когда пещеру должны были открыть, исчез так же таинственно, как появился. И не забудьте об отпечатках пальцев!

Что оставалось думать, если убили не студенты, если не было загадочного неизвестного убийцы, если умер Понсель вскоре после того, как пещеру завалили? Суммируйте, и что получите? Большой знак вопроса и ничего более. Я догадываюсь, что вы хотите сказать, месье. Призрак? Понсель умер, и в пещере появился призрак, который все оставшееся время… Вы понимаете, да? Призрак есть призрак, сущность нематериальная. Призраку незачем есть консервы, да он и открыть их не может. И вода ему ни к чему. Кричать, вроде бы, призраки способны, если наслушаться бредней любителей мистики. Но только зачем ему кричать?

Через неделю начала портиться погода, толку от наших попыток докопаться до истины не было никакого, тело Понселя увезли еще в первый вечер, а тут еще и любопытные начали появляться. Когда никто не знал о трагедии, нам не мешали, а потом… Неподалеку проходит грунтовая дорога, по ней изредка ездят. Пошли разговоры, появились любопытствующие, на шестой день пожаловали репортеры.

Мы свернули лагерь и разъехались. Студенты вернулись в Париж, оставив адреса и телефоны. Комиссар Лафонт в сентябре позвонил мне и спросил, не буду ли я возражать, если он отправит дело в архив? Возражать у меня не было оснований. Как и все, я не понимал, что еще можно сделать. И как все, абсолютно не представлял, что произошло на самом деле. Не знаю, как все, но мы с комиссаром Лафонтом были уверены, что проморгали какую-то важную деталь, не поняли чего-то, что, скорее всего, находилось на виду, как письмо в рассказе Эдгара По. Нечто такое, на что смотришь сто раз и в упор не видишь. Никто не увидел, мы тоже.

Той зимой я был в Париже по делам и встречался с комиссаром. Посидели в кафе на Монмартре, Лафонт пригласил меня к себе, у него дома мы провели несколько часов в неспешной беседе – не только о деле Понселя, но и другие проблемы обсудили. Вы помните – должны помнить, – какое это было время: до студенческих бунтов оставалось полгода… Потом я довольно часто думал о том, что те ребята, наверно, тоже бунтовали. Может, кто-то пострадал. Я больше ничего о них не слышал. На какой-то газетной фотографии, как мне показалось, увидел в толпе лицо Нодара, но вполне мог ошибиться. Комиссар после возвращения в Париж несколько раз вызывал студентов на допросы и «лирические беседы», как он выразился. По одному вызывал, вместе и попарно, перепробовал все возможные варианты. Ничего дополнительно к тому, что уже было известно, он не узнал.

Дело все еще в архиве и, насколько я знаю, формально не считается закрытым. То есть можно возобновить следственные действия по вновь открывшимся обстоятельствам. Но какие новые обстоятельства могут открыться почти через полвека?

Что вы говорите? Согласен, никто обычно об этом не спрашивает, когда читает мемуары спелеологов. Многие проводили в пещерах по два-три месяца. Кто-то, кажется, год провел, а еще я читал об индийском монахе, просидевшем в пещере, глядя в стену, три года. Вы спросили, а обычно этот вопрос стесняются или забывают задавать. Продуктов Понсель взял с собой достаточно, а где у него было отхожее место? Когда студенты выбирали пещеру для эксперимента, они этой проблемой озадачились. Пещера, которую они выбрали, подходила идеально. Там в глубине протекает ручей, почти пересыхающий летом. Зимой он заливает пещеру, и туда не войдешь, не промочив ноги. Я не ходил, но  Леру рассказывал, он туда потом часто наведывался, не знаю уж, какой истины хотел доискаться. Вода стекала из-под потолка, вытекала в подобие колодца, и дальше под землей продолжала свое течение. Очень удобно. Повезло, говорите? При чем здесь везение? Студенты специально искали пещеру, которая удовлетворяла бы всем требованиям. Понселю наверняка не улыбалось провести почти месяц среди собственных нечистот. Пещер во Французских Альпах множество, на любой вкус, найти нужную – вопрос времени и терпения.

Что вы говорите? Идеи? Я же сказал: чего-то мы не разглядели. Может – это мне так кажется, – очень простого. Всякая проблема имеет решение. Всякая. Надо только суметь увидеть. А мы не сумели. Я даже не исключаю, что кто-то из студентов, а может, все вместе, смеялся в душе над полицейскими, не понявшими, как было совершено убийство.

Кстати, комиссар Лафонт занимался поиском мотива. Кому Понсель стал поперек горла, кому из студентов была нужна его смерть? Дружная компания. Знакомы с первого курса. Три года каждое лето уходили в Альпы. В университете – кстати, я говорил, что Понсель учился на физика? – о нем говорили только хорошее. Из родственников – отец. В те годы он жил в Сен-Димоне, держал аптеку. Мать умерла за год до поступления Понселя в университет. Была у него девушка, но в поход тем летом она с ними не ходила, алиби у нее стопроцентное. Лето провела в Париже, Лафонт проверил. Да и вообще, искать нужно было мужчину – кто-то же отвечал вместо Понселя мужским голосом!

Вот, собственно, и все. Кстати, я встречал вашу фамилию в газетах, а вы говорите, что не репортер. Поль Дорнье. Читал ваши статьи о науке. Вы научный журналист? Нет? Физик, но любите популяризацию, понятно. И лекции читали? Понимаю… Дикция у вас неважная, согласен. Потому и не преподавали?

 

* * *

Бывший дивизионный комиссар уехал на следующий день. Похоже, Дидро нашел в Дорнье слушателя, о котором мечтал долгие годы: он хотел рассказать свою неправдоподобную историю, чтобы его не перебивали и не задавали лишних вопросов. А может, он столько лет молчал, поскольку материал лежал в архиве, дело не было закрыто, и обсуждать его с посторонними Дидро не имел права. Формально он и сейчас не должен был откровенничать – насколько Дорнье знал уголовное право, извлечь из архива нераскрытое дело и рассказывать о нем первому встречному можно через пятьдесят лет. А прошло сорок два.

Наутро физик проводил Дидро на вокзал. На перроне пожали друг другу руки, пожелали здоровья, но не обменялись ни телефонами, ни адресами. Для Дидро Дорнье был случайным собеседником: поговорили и разошлись.

Дорнье оставалось провести в Фортиньяне еще шесть дней, но ближе к вечеру он отправился к главврачу и огорошил доктора Арнольда сообщением, что намерен выписаться немедленно или, в крайнем случае, завтра после обхода. «У меня появились срочные дела, чувствую я себя прилично, и, если пропущу несколько последних сеансов терапии, не думаю, что это сильно повлияет на мое здоровье».

Арнольд пожал плечами и попросил «на воле», как он выразился, выполнять предписания, которые даст перед выпиской в письменном виде.

Нога у Дорнье немного побаливала, но она побаливала много лет, он привык. Получив документ о выписке, он отправился на вокзал, где сел не в цюрихский поезд, отправлявшийся в двенадцать пятнадцать, а в парижский, уходивший на семнадцать минут позже.

Будучи честен с собой, Дорнье должен был бы признать, что зря все это затеял. Доказывать что бы то ни было он никому не собирался, а истинность рассказа Дидро не подвергал сомнению. Самое правильное было вернуться в Цюрих, к коллегам в лаборатории, рассказать о двух неделях, проведенных в замечательной клинике Арнольда. «Нога не болит, и, если делать назначенные упражнения, кризисы больше не повторятся. Забудем о плохом и вернемся к нашим баранам, то бишь интерферометрам Квята-Зендера. Что у нас на третьей стадии эксперимента?»

Но ехал Дорнье не домой, а в Париж, и причиной было скорее женское, сугубо эмоциональное желание кое-кого увидеть, кое-кого услышать и, в то же время, ничего никому не сказать. У него оставалось шесть дней отпуска, и он надеялся, что этого достаточно для осуществления всех планов. Точнее, для одного, но он стоил многих.

Париж, где Дорнье не был почти пять лет, встретил его проливным дождем, и по дороге в отель он даже не смог полюбоваться на Эйфелеву башню. Ему хотелось сравнить. Почему-то всякий раз, оказываясь в Париже, Дорнье непременно сравнивал, хотя и понимал бессмысленность насилия над памятью. Казалось, что, если много раз смотреть на то, что помнишь с детства, впечатления совместятся, различия сгладятся, и память станет такой, какой и должна быть.

Зато отель на Севастопольском проспекте, неподалеку от Центра Помпиду, не обманул ожиданий. Распаковав вещи, Дорнье долго стоял у окна, хотя смотреть было решительно не на что: окно выходило в двор-колодец, противоположная стена была влажной от дождя. Но смотрел Дорнье не в пространство, а во время, вопреки эйнштейновскому постулату о неразделимости пространственно-временного континуума.

Итак, Понсель. Отставной полицейский не мог ошибиться. То есть, мог, конечно, и сам Дорнье был тому классическим примером, но он все-таки надеялся, что память у старика профессиональная. «Старик, хм… А я? Неужели я тоже… В общем, да. Или почти. Все-таки я на пять лет моложе Дидро».

Понселей в Париже наверняка несколько тысяч. Раулей Понселей – несколько сотен. Правда, еще есть возраст: сейчас ему должно быть шестьдесят пять. Возможно, такой вообще один. Это было бы замечательно, но на везение Дорнье не рассчитывал.

Поужинав в кафетерии отеля, он спросил у портье, куда нужно обратиться, чтобы найти в Париже мужчину шестидесяти пяти лет по имени Рауль Понсель.

– Понятия не имею, месье, – был ответ. – Еще несколько лет назад я бы вам сказал, что найти человека можно, обратившись с запросом в министерство внутренних дел, но недавно эту службу упразднили будто за ненадобностью, поскольку все нужные сведения теперь есть на сайте в Интернете, и необходимо только ввести нужны данные…

– О! – воскликнул Дорнье, прервав бесконечно длинную фразу. – Как я сам об этом не подумал!

– Только прежде, месье, на сайте нужно зарегистрироваться, ввести данные о себе, ответить на десяток не относящихся к делу вопросов. Действительно, зачем им знать имя вашей матушки, чтобы допустить к базе данных, не имеющих к ней никакого отношения?

Дорнье, конечно, помнил, как звали его мать. Зимой ей исполнилось восемьдесят девять, и она благополучно проводила свои дни в доме престарелых, куда Дорнье ее оформил, заплатив за пять лет вперед. Этого должно было хватить до ее тихой смерти, расчет которой в пределах недельной погрешности Дорнье провел, пользуясь программой, разработанной специально для таких случаев умельцами из Института прикладной футурологии. Мать звали Луизой, но у Дорнье не было желания сообщать об этом в министерство внутренних дел.

– Кстати, – продолжал тем временем портье, – эта услуга еще и денег стоит. Кажется, двадцать пять евро, которые надо заплатить кредитной картой.

Дорнье кивнул, сказал «спасибо, вы мне очень помогли» и вышел на шумный Севастопольский проспект, имея в мыслях другой план поиска, о котором подумал еще тогда, когда отставной полицейский заканчивал рассказывать историю, столь же невероятную, сколь обыденную.

Дорнье был уверен, что за ним следят. Естественно, не видел никого, кто шел бы за ним следом, шагах в десяти, останавливался бы у витрин, делая вид, что разглядывает товар, ехал бы следом в такси или выглядывал из-за угла.

Ощущение, что за ним наблюдают чьи-то равнодушные глаза – пренеприятнейшее ощущение. Любой психиатр, выслушав откровения Дорнье, назвал бы его параноиком и был бы прав, глядя со своей колокольни. У каждого своя колокольня, вот в чем штука. И если уж ты влез на свою, то должен…

«Ах, что я себя-то убеждаю? Никому и ничего я не должен, а научное любопытство невозбранимо, непреследуемо и ненаказуемо».

В ближайшем таксофоне (надо же, они еще сохранились на улицах – Дорнье был почти уверен, что в век мобильников уличные автоматы вымерли, как мамонты) он обнаружил потрепанную телефонную книгу с вырванными страницами и бегло ее пролистал, не найдя ни одного Понселя, но зато выяснил, что в Париже проживают три человека по имени Мишель Дидро, и один из них, скорее всего, был когда-то дивизионным комиссаром полиции.

Решив действовать систематически, Дорнье набрал первый в списке номер. Ответил женский голос, сообщивший, что месье на работе, и если месье хочет застать месье на месте в пекарне, то пусть звонит на мобильный, который месье никогда не выключает в ожидании заказов.

Второй Дидро четко представился, и Дорнье повесил трубку, поскольку голос оказался молодым, звонким, высоким, ничуть не похожим на голос отставного полицейского.

Оставался третий, и, если этот номер тоже…

Интересно, почему практически всегда, если ищешь человека из списка, он оказывается последним, к кому обращаешься? Дорнье давно это заметил, но не смог объяснить с точки зрения теории вероятностей. Кое-какие мысли приходили в голову, и он даже уверил себя, что объяснение правильно, но математики вряд ли с ним согласились бы.

– Слушаю вас, – произнес знакомый, с хрипотцой, низкий голос, и Дорнье, помедлив, повесил трубку на рычаг. Разговор с Дидро не входил в план. Дорнье нужен был адрес: бульвар Клиши, 16. На такси, если не будет пробок, можно доехать минут за десять. Можно и на метро, но с пересадкой.

Дорнье поехал на автобусе, который долго петлял, но зато подвез его к самому дому. Напротив, естественно, располагалось небольшое кафе (покажите в Париже квартал, где нет ни одного кафе со столиками на тротуаре!), оно, похоже, только что открылось, и единственным клиентом – кроме Дорнье – был мужчина лет шестидесяти, сидевший у окна и читавший «Пари-матч», поднимая взгляд над газетой и бросая его на дом, где жил Дидро, как бросают собаке палку, чтобы она успела подхватить ее в воздухе и вернуть хозяину с трепетом обожания.

Дорнье сел подальше, чтобы ненароком не встретиться взглядами с этим человеком, хотя, как ему казалось, мужчина отметил его появление, и скрываться не было ни причины, ни смысла.

Дорнье смотрел на фасад дома Дидро и, пригубливая кофе, отмечал в памяти: из высокой, в старом стиле, парадной двери вышла женщина (лет пятьдесят? Чуть больше?) в брючном костюме, подняла руку, подзывая такси, и уехала в сторону центра. Человек у окна допил кофе и жестом заказал еще. Газету сложил и теперь не отрывал взгляда от фасада. Если сейчас появится Дидро…

Появился. Постоял у двери, глядя в небо – ждать ли дождя? – и направился к черному «шевроле». Человек у окна бросил в блюдце мелочь и устремился к двери. Дорнье проводил взглядом сначала «шевроле», медленно отъехавший от тротуара и, как женщина в такси, направившийся в сторону центра, а затем проследил, как его новый знакомец уселся на велосипед, прислоненный к стене у кафе. Поехал мужчина, впрочем, в противоположную сторону, и Дорнье не был уверен, что он вернется.

– Два круассана, пожалуйста, и большую чашку каппучино, – сказал Дорнье подошедшему официанту.

День обещал быть интересным. Во всяком случае – долгим. У Дорнье была масса времени подумать, все ли он делает правильно. Увидев в газете фотографию и узнав на ней Дидро, он сумел найти в Интернете информацию о том, что бывший дивизионный комиссар проведет месяц в знаменитой клинике доктора Арнольда в Фортиньяне. Купил курс лечения на то же время, отложив эксперимент в лаборатории – к неудовольствию сотрудников, которые впрочем, никак внешне не отреагировали на причуду шефа.

Второй этап казался очевидным: найти Понселя, пользуясь не столько информацией, сколько информатором, поскольку отставной полицейский куда лучше мог справиться с задачей. Дидро долго не вспоминал давнюю историю, а когда, рассказывая постороннему человеку, заново пережил в памяти странные и запомнившиеся дни, то, естественно, захотел узнать, как сложилась жизнь у молодых ребят, стоявших рядом с ним в день, когда была вскрыта пещера и обнаружен труп. Дорнье не следовало суетиться, нужно было лишь следить за развитием событий, но именно это сейчас давалось с трудом. Хотелось действий. Хотелось самому. Могло получиться, могло – нет. Поэтому он сидел в кафе и пил четвертую чашку каппучино, заказав к нему рюмку коньяка.

Кем была бывшему дивизионному комиссару женщина, вышедшая из дома первой? Издалека Дорнье плохо разглядел ее лицо, но по ощущениям, по интуиции, которой он доверял, она приходилась Дидро сестрой. А память, которой Дорнье сейчас доверял больше, чем логике, ощущениям и интуиции, уже всколыхнулась, и он едва удержался, чтобы не воскликнуть: «Марго! Господи, Марго…»

 

* * *

Все-таки возраст. Дидро чувствовал свои семьдесят, когда утром поднимался с постели. Крутило ноги, ныло где-то справа – печень, наверно, – но после зарядки и душа все проходило, и тогда у бывшего полицейского просыпались старые инстинкты. Он непременно должен был посмотреть сводку происшествий, не ту, конечно, что клали ему на стол, когда он руководил подразделением по особо опасным преступлениям, – всего лишь телевизионную сводку, где не было и десятой доли того, о чем он должен был знать, находясь в должности. Но хоть что-то. «Это можно передать Дюссону, – распределял Дидро задачи, уже распределенные новым хозяином его кабинета дивизионным комиссаром Бежаром, – а с этим хорошо справится Жюссак…» Распределив задания и предполагая, что в вечерних криминальных новостях сможет узнать о результате, Дидро обычно провожал Марго и отправлялся на утреннюю прогулку.

Плохо без Этель, но он старался об этом не думать, а поэтому думал постоянно, и настроение портилось, точнее – падало, как сбитый истребитель. Домой после прогулки Дидро приходил разбитый и весь оставшийся день до возвращения сестры с работы занимался хозяйством или смотрел сериалы. Криминальные – никогда.

Сегодня он поднялся раньше обычного, потому что даже во сне помнил, что у него появилась цель. Внезапно. Покидая клинику, он не думал об этом, до вчерашнего вечера не думал, а ночью, лежа и считая козлов (он всегда считал именно козлов, а не слонов или баранов), неожиданно решил поехать в управление и попросить в архиве старое дело. Ему позволят посмотреть бумаги. Ничего, конечно, не переписывать, да ему это было и не нужно, только возобновить в памяти. Он забыл кое-какие детали и самую главную… какую? Этого он не знал, но был уверен: перелистывая страницы, непременно вспомнит, что именно пришло ему в голову. Что-то важное, пришло и ушло, как промелькнувший луч света.

Поднялся он раньше, но был медлителен, рассеян, а на самом деле сосредоточен, как в старые добрые времена, и потому не успел ни выпить вдвоем с Марго утренний кофе, ни проводить хотя бы до двери. Он даже не подумал об этом, стоя у окна и глядя на крышу дома напротив, а когда Марго что-то крикнула из холла, прощаясь, и ушла, хлопнув дверью (обиделась?), он воспринял лишние звуки как помеху и, лишь додумав мысль, огорченно вспомнил, что сломал утренний график. Ну и ладно. Он позвонил Гранже, начальнику архивного департамента, старому приятелю, задал вопрос, получил ожидаемый ответ, быстро оделся и, теперь уже полностью сосредоточенный на поставленной самому себе задаче, поехал на набережную Орфевр в хорошем настроении, не забивая себе, как обычно, голову мыслями об Этель и о том, как, черт возьми, плохо без нее на этом свете.

В управлении его, оказывается, еще помнили. Собственно, он в этом и не сомневался, не так уж много времени прошло после его отставки. Удивило не то, что его помнил кое-кто, с кем он был дружен, но и те, кого он сам забыл или не знал никогда. В коридорах ему кивали, и он мог подумать, что это ничего не означавшая дань вежливости, но его называли по имени, желали здоровья – это было приятно и настолько неожиданно, что, оказавшись за сейфовыми дверьми архива, Дидро не сразу вернулся из мира иллюзий и на пару вопросов Гранже ответил невпопад, отчего встретил недоуменный взгляд и тогда объяснил причину своей рассеянности.

– Помнят, конечно, – пожал плечами Гранже. – Сорок лет! За такой срок кого угодно запомнишь.

Дидро в этом сильно сомневался, тем более что здоровались с ним и молодые сотрудники, которых он видел впервые и был в этом так же уверен, как в том, что Гранже сегодня выглядел плохо: обрюзг, волосы всклокочены, совсем не следит за собой, что-то у него случилось, неужели с Карин, надо спросить, но смотрел Гранже таким взглядом, будто отталкивал и всем своим видом показывал, что отвечать на личные вопросы не станет, даже не пытайтесь.

Дидро сел за стол у окна, как обычно, дело ему принесли быстро, три толстые папки – он и помнил, что их было три. Открыл первую и погрузился в воспоминания. Фотографии трупа, пещеры (при ярком электрическом освещении вид у нее был, будто у декорации в музее естественной природы), молодых людей, протоколы допросов…

Перелистывая страницы, Дидро вспоминал все, что там было написано. Он помнил, оказывается, даже то, что некоторые листы были вырваны из школьной тетради: у него кончилась бумага, и Нодар, вырвав заполненные страницы, отдал ему свою тетрадку, куда записывал погодные условия.

Все было точно так, как он рассказал дотошному физику из Цюриха, воспринявшему его историю с недоверием, естественным для научного работника, но и с интересом, естественным для обывателя. В полдень явился Гранже и позвал приятеля «покусать горячих собак». Он и сейчас, как раньше, довольствовался хот-догами, а Дидро не любил сосиски и, как раньше, заказал суп.

Вернувшись к делу, Дидро подумал, что, похоже, опять упустил нечто, на что должен был обратить внимание. Он уже перешел к третьему тому, но вернулся и принялся смотреть с начала, так и не представляя, что хочет и не может обнаружить.

Понял, когда опять перевернул страницу с нужной фотографией. Вгляделся. Мысленно сравнил. Ну, конечно. Просто он не думал (да и кто бы подумал?) о такой нелепости, потому и не видел в упор того, что на самом деле бросалось в глаза. Но ведь чепуха, верно? Верно, ответил он себе. Совпадение. Мало ли… Нет, сказал он себе, таких совпадений не бывает. То есть бывает, конечно, если совпадает какая-то деталь. Если совпадают две детали – это подозрительно. А три (на фотографии их было именно три) – практически уверенность. В чем? В нелепости?

Дидро держал фотографию в руке и мысленно сравнивал. Конечно, возраст изменил черты лица. К тому же специфическое состояние субъекта… Никто – и он в том числе – не признал бы сходства ни с первого взгляда, ни с десятого, если бы не три детали, об одной из которых он вспомнил сам, а две другие обнаружил сейчас на старой выцветшей фотографии. Фотограф был опытным, работал в полиции много лет, и Дидро вспомнил, что для своего времени фотография получилась качественная, но сейчас выглядела слишком темной, а изображение – не таким уж четким. Старость, да. Фотобумага стареет так же, как люди, а может, еще быстрее.

«Я успокаиваю себя», – подумал он. Что-то есть и в самой фотографии. Слишком она потемнела от времени, или ему кажется? После того, как он разглядел детали, на которые прежде не обращал внимания, ему все теперь казалось странным. Не нужно преувеличивать.

Хорошо. И что дальше? Дидро поднялся, поморщившись от боли в пояснице, и пошел искать Гранже. То, что он хотел сделать, вообще-то было вне правил архива, приятель мог отказать, Дидро и обижаться не стал бы. Но попробовать можно.

– В деле, – сказал он, – есть пара фотографий, которые я хочу скопировать. Я понимаю, Луи, – быстро добавил Дидро, предвосхищая реплику Гранже, – что срок давности не прошел, но…

Он смешался, разглядев на лице Гранже ехидную и, в то же время, дружескую улыбку.

– Да ладно, Мишель, – пожал плечами архивариус, – не ты первый, не ты последний. Чуть ли не каждую неделю мне приходится делать вид, будто никто ничего не нарушает.

– Ты хочешь сказать…

– Я ничего не хочу сказать, – улыбнулся Гранже, – кроме того, что почти все твои коллеги лелеют тайные мысли расправиться со старыми делами, которые оказались им не по зубам, когда действительно можно было что-то сделать. Ни у кого ничего не получается, но… Так что тебе нужно? Копии этих двух фотографий? Ты не забыл, как пользоваться ксероксом? Прекрасно. Надеюсь, ты понимаешь, что никто…

– Безусловно! – воскликнул Дидро и от избытка чувств обнял приятеля. – Спасибо тебе.

– Пожалуйста, – пожал плечами Гранже. – Если обнаружишь что-то новое, расскажи потом, ладно?

– Непременно.

Ксерокопии получились хорошего качества, но чуть похуже оригиналов. Одну из деталей теперь можно было разглядеть, лишь точно зная, где она находится, но две другие были прекрасно видны и на копии. Будет что показать… сравнить… если, конечно, он застанет… должен застать… Дидро по опыту знал, что Дорнье не уйдет, дождется его возвращения, и завтра утром будет на том же месте. Что-то ему нужно, и, значит…

Почему-то мысли обрывались на середине – наверно, из-за того, что Дидро сам от себя скрывал их окончания, не желая даже мысленно произносить слово «мистика», которое он терпеть не мог с молодых лет. В реальной жизни нет никакой мистики, все объясняется рационально. Все, тем более шарлатанство.

Он подъехал к дому так, чтобы оставить машину не на обычном месте перед подъездом, а напротив, метрах в десяти от входа в кафе «Люсиль», куда он изредка захаживал, чтобы купить на вынос несколько круассанов. Утром этот человек сидел…

Да. Как Дидро и предполагал.

Он направился к столику неторопливо, чтобы Дорнье его увидел, разглядел, понял, что прятаться бесполезно, и принял ленивую позу, будто ждал бывшего дивизионного комиссара и вовсе не удивлен его появлением. Может, действительно ждал и не удивлен?

– Неожиданная встреча, – сказал Дидро, опускаясь на свободный стул. – Черный кофе и шарлотку, – сделал он заказ подошедшему официанту, не отрывая взгляда от визави.

– Как ваше здоровье, комиссар? – осведомился Дорнье. – Нога не беспокоит?

– В моем возрасте, – Дидро внимательно смотрел визави в глаза, и тот не отвел взгляда. Что ж, достойный соперник, – беспокоит не только нога. Глаза вот тоже.

– А что с глазами? – Дорнье нахмурился. – Вы вроде не жаловались…

– Нет. Просто я стал замечать то, на что раньше не обращал внимания.

– Раньше…

– Во время наших разговоров на пляже, – пояснил Дидро.

Дорнье и теперь не отвел взгляда. Похоже, он был готов к вопросам, а значит, и ответы были у него заготовлены. Если так, узнать правду будет вдвойне тяжело, а может, и вовсе не получится. Что тогда? Поговорим о нейтральном и мирно разойдемся? А завтра Дорнье опять будет сидеть в кафе и ждать… чего?

– Я вас искал, – сказал Дорнье, откинувшись на стуле, чтобы не мешать официанту, – потому что был уверен: вернувшись в Париж, вы захотите восстановить в памяти старое дело, о котором мне рассказывали. Вы много лет не возвращались к нему, и вам казалось, что вы о нем забыли, но это не так.

Дидро кивнул.

– Да, я будто вернулся в молодость. Знаете, Дорнье, во мне боролись два желания. Одно – вспомнить себя молодого и самое странное приключение в моей жизни. И другое: не вспоминать о том деле никогда, потому что это был самый большой мой провал.

– И победило…

– Как вы и надеялись. Зачем вы меня искали?

Дорнье поднес с губам чашку и поставил на место, так и не сделав глотка.

– Вы меня заинтриговали. Странная история, и я был уверен, что, вернувшись домой…

– Вы это уже сказали. Но зачем было наблюдать за мной, когда можно было прийти, и я с удовольствием возобновил бы наше знакомство?

Дорнье покачал головой.

– Видимо, – продолжал Дидро, – вас интересую не столько я, сколько некто, к кому я мог бы вас привести, верно?

Дорнье едва заметно кивнул. Это движение можно было принять и за знак согласия, и за знак отрицания. Дидро понял кивок по-своему.

– Кто-то из той тройки?

Дорнье покачал головой. Теперь это точно было отрицание.

– Нет, – сказал он. – Кстати, эти трое… Они все живы?

– Да, насколько я знаю. Кто именно вас интересует?

– Никто. А кто интересует вас?

– Я же сказал, – поморщился Дидро. – Меня интересуете вы.

– Потому что я приехал в Париж, а не вернулся в Цюрих?

– Нет. То есть, я понял, когда вспомнил… Шрам у вас под подбородком. Он не очень заметен, но, когда вы поднимаете голову…

– Я делаю это очень редко, – вздохнул Дорнье. – Шея болит.

– Понимаю. А когда вы не застегиваете воротник рубашки, у вас виден на ключице… да, именно…

– Это, – усмехнулся Дорнье, – я заработал в детстве. Упал с забора, скажем так.

– Но больше всего меня мучило… нет, не то слово… озадачивало, скорее, и я не мог вспомнить почему… Если вы положите на стол левую руку… вот так, спасибо… у вас нет верхней фаланги на безымянном пальце. Это тоже в детстве?

– Нет, чуть позже. Неудачный удар молотком, нагноение, опасность заражения.

– Все так просто объясняется, верно? Вы физик, Дорнье… если, конечно, не…

– Я физик, – сухо произнес Дорнье, – и действительно работаю в ЦЕРНе. Вы еще не наводили справки?

– Не успел, – признался Дидро. – Теперь и не стану. Наверняка все так, как вы говорите. Я хотел сказать: вы физик, Дорнье, а у физиков, кажется, есть теория… Способ оценки теории, так точнее. Стандартные отклонения, да? Видите, я запомнил. Чем точнее теория, чем больше ей можно доверять, тем это число больше. Если оно меньше единицы, то теория плохая и наблюдениями не подтверждается. Если больше двойки, то теория не плоха, но доказательств не так уж много. Если выше тройки, то это хорошая теория, а если… Боюсь, я что-то все равно напутал, но вы меня понимаете. Если оценивать по этой шкале, то сколько единиц наберет то, что я перечислил: шрам, царапина, фаланга…

Дорнье поднес к глазам руку и внимательно осмотрел безымянный палец, будто видел его впервые в жизни.

– Я к нему привык, – сказал он, – и давно перестал замечать, что в нем чего-то не хватает.

– Так сколько?

– Эта величина называется сигма, стандартное отклонение от случайного результата.

– И сколько? В вашем случае?

Дорнье помолчал.

– Я бы сказал: больше пяти. Много.

– И вы, как физик, что сказали бы, если увидели…

– Дорогой комиссар…

– Дивизионный, если позволите. В отставке. Так что зовите меня по имени. Мишель.

– Лучше по фамилии, – пробормотал Дорнье. – Вы сделали копию фотографии? Если бы вы ее не нашли, то вряд ли затеяли бы этот разговор, верно? Покажите.

Прежде чем запустить руку в боковой карман пиджака, Дидро оглянулся и оценил расстояние до входной двери.

– Не сбегу я, – с досадой произнес Дорнье. – Меня это дело интересует куда больше, чем вас, можете поверить. Для вас это непонятная история с убийством, а для меня…

– Да? – Дидро достал фотографию и положил на стол изображением вниз. – Что это для вас?

Дорнье не ответил. Переворачивал он фотографию медленно, будто карту, от которой зависело – выиграл ли он миллион или проигрался вчистую.

– Это… – пробормотал он севшим голосом.

– Фотография, – деловито сообщил Дидро, внимательно наблюдая за реакцией собеседника, – сделана полицейским фотографом через несколько минут после того, как оперативная группа из Дижона прибыла на место преступления. Это копия официального документа, приобщенного к делу. Как видите, вот тут… и тут… и это тоже. Как вы только что сказали? Больше пяти сигма? Можно было бы сомневаться, если…

– Помолчите, – бросил Дорнье и добавил через несколько секунд, будто на мгновение вернувшись в реальный мир из воображаемого, в котором находился, разглядывая четкую фотографию: – Пожалуйста.

Дидро помолчал, наблюдая. Дорнье держал снимок обеими руками, пальцы едва заметно дрожали. «Взгляд не бегает, – отметил Дидро. – Он ожидал увидеть именно то, что увидел. И что?»

Дорнье опустил снимок на стол, будто это был документ о передаче прав на наследование миллиардного состояния.

– Сильно… изменился, – пробормотал он, Дидро с трудом расслышал.

– Сорок два года прошло, – кивнул полицейский. – Правда…

Он помолчал, но реакции не последовало.

– Правда, – закончил фразу Дидро, – трупы обычно меняются в другую сторону, если вы понимаете, что я хочу сказать.

– «Истлевшим Цезарем от стужи заделывают дом снаружи, – неожиданно продекламировал Дорнье, улыбаясь странной отсутствующей улыбкой. – Пред кем весь мир лежал в пыли, торчит затычкою в щели».

– Да, – сказал Дидро, подумав, но не вспомнив. – Что-нибудь в таком роде.

– Но вам такое и в голову не пришло, – перебил полицейского Дорнье, – когда вы рассказывали историю этого…

Он запнулся.

– Преступления, – подсказал Дидро.

– Жаль, – добавил он несколько минут спустя, удостоверившись, что визави не намерен продолжать начатую им самим фразу, – жаль, в те годы не умели делать тесты на ДНК. Сейчас это очень пригодилось бы.

– То есть, вы действительно думаете, – Дорнье поднял, наконец, взгляд на бывшего полицейского, – что на фотографии я, хотя прекрасно понимаете, что этого быть не может ни в коем случае, потому что…

Он опять запнулся.

– Потому что тело Понселя, – закончил Дидро и эту фразу, – было подвергнуто аутопсии, а затем захоронено.

– Брат-близнец? – неуверенно проговорил Дорнье после очередной фазы молчания, во время которой Дидро успел допить холодный кофе и доесть шарлотку, показавшуюся ему засохшей, будто вчерашней.

– При пяти-то сигма? – насмешливо заметил Дидро. – Окститесь, Дорнье. Какая там вероятность? Я не физик, не знаю. В мистику не верю тоже, – добавил он. – Никогда не верил. Даже когда ничем, кроме мистики, объяснить гибель Понселя не представлялось невозможным. Знаете, какое заключение написал комиссар Лафонт, сдавая дело в архив? «Фактов недостаточно, чтобы дать естественное объяснение». Написал он это, конечно, не на официальной странице, сделал приписку. Особое мнение, так сказать.

Дорнье вертел в пальцах пустую чашку и думал, не поднимая взгляда. Готов ли он был к такому разговору? Дидро его переиграл, это понятно. Дорнье хотел использовать бывшего полицейского как источник информации, попытаться найти кого-нибудь из той тройки и уже с ними (или с кем-то одним) говорить о тех днях, которые он помнил, но, в то же время, знал, что помнить не мог никак.

А теперь…

– Сверхъестественных явлений не существует. – Дорнье опустил, наконец, чашку на блюдце, осторожно, будто спускаемый аппарат посадил на пятачок в лунных горах.

– Хоть в этом мы с вами согласны, – с удовлетворением заметил Дидро. – И чтобы сразу расставить все точки над i. Дело в архиве, лично я не имею к нему формального отношения, а у моего преемника нет оснований для возвращения дела на доследование. Поэтому…

– Да, – принял, наконец, решение Дорнье. – Только учтите: пока я и сам не знаю точно, что произошло в пещере. Надеюсь узнать – с вашей помощью.

– С моей? – удивился Дидро. – А не наоборот? Не каждый день удается встретиться с трупом, пролежавшим в земле почти полвека и рассуждающим о разуме и сверхъестественных явлениях.

Дорнье жестом подозвал официанта и молча показал на обе чашки и опустевшие блюдца. Тот удалился без слов, оглядываясь на странных посетителей, одного из которых хорошо знал – бывшего дивизионного комиссара – и удивлялся, о чем беседуют два таких разных человека. Неужели господин, просидевший в кафе почти весь день, – бывший преступник? А может, не бывший?

– Труп… – между тем бормотал Дорнье, возведя очи горе и всячески показывая свое отвращение к этому слову и тому, что оно обозначало. – И вы говорите, что не верите в сверхъестественное! Пролежал в земле, надо такое придумать!

– Вы сами говорили о пяти сигма… – сухо оборвал Дидро причитания визави.

– Да, но, если вы будете прерывать меня своими нелепыми комментариями… Кстати, ваш рассказ о преступлении в пещере я, помнится, ни разу не прервал.

Официант, пряча взгляд, но внимательно рассматривая «преступника», принес кофе и круассаны, а еще «от заведения» – теплые булочки («только что из духовки») и свежее масло («попробуйте, месье, наше фирменное»).

– Я уже обедал, – сказал Дидро. – Вы говорите, я внимательно слушаю.

– Можно сначала вопрос? О мотиве. Комиссар… как вы его назвали… Лафонт… мотива не нашел. Означает ли это, что полиция не слишком серьезно занималась этим вопросом?

– Что значит – не слишком серьезно? – рассердился Дидро. – Все, что было возможно, Лафонт сделал. Никаких намеков на мотив. Копали на ту глубину, на какую было возможно. Тем более, что по одной версии двое покрывали третьего, а по другой – в убийстве были замешаны все.

– Как у Агаты Кристи в «Восточном экспрессе»?

– Лафонт терпеть не мог детективы и не читал ни одного, уверяю вас.

– А вы?

– Прочитал, но значительно позже, так что эта книга никак не могла повлиять на наши тогдашние выводы.

– То есть полиция не может отрицать, что у кого-то или у всех вместе был мотив, до которого не сумели докопаться?

– Никогда ничего нельзя утверждать наверняка! Теоретически это возможно. Вы физик, теории – ваш хлеб, вы не отвергаете даже самые бредовые идеи, вроде – слышал в какой-то программе, – будто Вселенная возникла из ничего, сама собой.

– Это так и было! – запротестовал Дорнье.

– Ну да, – язвительно произнес Дидро. – Я не люблю Кристи, но с детства перечитываю Шекспира, хоть он и англичанин. «Из ничего не выйдет ничего». Помните?

– Конечно, – буркнул Дорнье.

– «Суха, мой друг, теория везде, но пышно зеленеет жизни древо», – процитировал Дидро теперь уже классика немецкого, которого начал было читать, но бросил, не сумев продраться дальше первого десятка страниц мучительно художественного стихотворного текста. Цитату он знал, потому что ее то и дело повторял Дальтон, руководитель экспертного отдела, не признававший никаких теорий и веривший только фактам, причем лишь тем, что обнаружены сотрудниками его группы.

– Поймите, Дидро, это для меня важно, – настойчиво говорил, тем временем, Дорнье. –Мотива не было ни у кого, это я вам могу сказать определенно. Понять я хочу другое. Что они слышали – видеть-то ничего не могли – из пещеры и о чем так и не рассказали.

– Если не было мотива, то не было и причины что бы то ни было скрывать от полиции. Тем более, что допрашивали каждого и всех вместе очень тщательно.

– То есть, – оживился физик, – вы уверены, что никто ничего не скрыл?

– Если вы так ставите вопрос, то да, уверен.

– Очень хорошо. Замечательно.

Дорнье был доволен и не скрывал этого. Дидро скептически посмотрел на визави и произнес слова, о которых сразу пожалел:

– Замечательно, Дорнье, потому что вы, похоже, и есть тот человек из пещеры. Тот, похороненный?

Дорнье ответил мгновенно:

– В каком-то смысле – да.

Дидро приподнял брови.

– Зомби? – насмешливо спросил он.

– Зомби? – с недоумением переспросил Дорнье. – Вы шутите?

– Но это единственный вариант, верно? – Дидро сам не верил в то, что говорил, в существование зомби, домовых, вампиров, призраков, оборотней, гоблинов, драконов и вообще в миры потусторонние и фантастические.

Дорнье молчал, задумавшись, и Дидро, уверив себя в том, что сейчас, когда слова сказаны, вопросы годятся только прямые и недвусмысленные, повторил то, что сказал физик, когда они сидели в шезлонгах на берегу моря:

– Ведь бывали в вашей жизни случаи… странные? Свой я вам рассказал. Ваша очередь.

И поскольку Дорнье продолжал молчать, сделал вывод, пришедший ему на ум только сейчас, хотя мог бы догадаться и гораздо раньше:

– Вы меня искали специально. Специально приехали в Фронтиньян. Вы уже тогда знали, что я вел дело о пещере.

– Что? – Дорнье будто проснулся. – Ах, это… Да, я… Впрочем, нет, конечно. Я случайно увидел в газете… Кажется, «Нувель де Пари»… Там была ваша фотография и маленькая заметка о том, что на пенсию вышел известный в Парижской полиции дивизионный комиссар Дидро.

– Этой заметке уже три года!

– Но мне она на глаза попалась два месяца назад. И меня будто стукнуло. Знаете, как это бывает. Что-то начисто исчезает из памяти. Не то что вспомнить не можешь, но просто не знаешь, что нужно что-то вспомнить. Я просматривал газеты трехлетней давности, мне нужно было для статьи о… неважно.

– А все-таки?

– Что? А… Я готовил статью о квантовой телепортации для журнала «Популярная наука» и хотел найти, что писали журналисты в обычной прессе после экспериментов де Мартини и Цайлингера.

– Что за эксперименты? – с интересом спросил Дидро. – Телепортация? Мгновенное перемещение на любое расстояние? Фантастика?

– Что-то в этом духе, – кивнул Дорнье.

– Чепуха! – запротестовал полицейский. – Вы физик, вам и карты в руки, но я еще в молодости читал, что быстрее света двигаться невозможно!

– Конечно. Но теория Эйнштейна – классическая, а в квантовом мире возможны кое-какие эффекты… Послушайте, Дидро, о чем мы говорим? Квантовая телепортация не имеет отношения к…

– Вы о ней упомянули. Значит, имеет.

Дидро повертел в руке пустую чашку, полюбовался на ошарашенное выражение лица визави и продолжил снисходительно:

– Старая привычка, месье. Никогда не знаешь, что конкретно имеет отношение к делу, а что – нет. Бывало, мелочь, не стоившая внимания, становилась главной уликой. В деле Видуана, например. Впрочем, неважно. Вы правы, наверно. Квантовая телепортация, хм… Интересно. Ладно, продолжайте. Вы готовили статью, читали газеты, увидели мою фотографию и… что?

– Лицо, имя показались мне знакомыми. Смутно. Не мог вспомнить, но был уверен, что мы с вами встречались, причем при достаточно неприятных обстоятельствах.

– Вы хотите сказать, что до того не помнили…

– Нет!

– Теперь подробнее, хорошо? Или так. Я буду спрашивать, а вы отвечайте, тогда мы быстрее доберемся до сути.

– Вряд ли, – с сомнением сказал Дорнье. – Чтобы спрашивать, нужно знать, какие вопросы правильные.

– Вы тоже не знаете, какие вопросы правильные, верно? Вы искали меня, чтобы разобраться в той истории. Учитывая, кем вы тогда были…

– Мы начинаем ходить по кругу, – вздохнул Дорнье. – Хорошо, задавайте вопросы.

– У вас есть документы?

– О, Господи… Вы что, действительно думаете… Да, есть. Вот, извольте.

Дидро внимательно рассмотрел водительские права и пропуск – коричневую книжечку с золотой надписью CERN, Department of The Theoretical Physics.

– Диплома об окончании Сорбонны у меня с собой нет, – ответил Дорнье на незаданный вопрос. – Но можете поверить: учился я на физфаке, окончил в шестьдесят восьмом…

– То есть, через год после…

– Да.

– А летом шестьдесят седьмого…

– В том и проблема, комиссар. До того момента, когда я увидел в газете вашу фотографию, я точно помнил, что лето провел в Париже. Мне надо было готовить дипломную работу, тема серьезная, я не скажу название, не поймете. Дни проводил в библиотеке, ночами пытался вычислять, доводить до ума… Это не теория была еще, кое-какие соображения в области квантовой электродинамики. В студенческих беспорядках не участвовал, мне это было совсем неинтересно. Но, как говорится, мимо жизни не пройдешь. Как-то засиделся на факультете допоздна, в голове сплошные нереализуемые идеи, формулы, и вдруг полиция, кого-то они искали, видимо, из зачинщиков, и я попался под руку, провел ночь в участке, нес, с точки зрения полицейского, который меня допрашивал, очевидный бред и не желал выдавать соучастников. У нас с ним были диаметрально разные понятия о том, что такое бред.

– Представляю, – буркнул Дидро.

– Что-то в те дни прорезалось в памяти, понимаете? Я не мог тогда объяснить, все списал на дурные сны, очень четкие, но я впервые оказался в такой ситуации и не имел представления, как реагирует мозг человека в нестандартной для него ситуации. Вдруг тебя хватают, бросают в камеру…

– Что вы вспомнили? – нетерпеливо спросил Дидро. О том, как реагирует мозг человека, оказавшегося в камере, он мог рассказать массу историй.

– В том и проблема, – пробормотал Дорнье. – Картины были очень четкие, это я помню, а что именно… Я решил, что это были сны, именно потому, что уже несколько дней спустя все вспоминалось смутно, скорее ощущения, чем картинки, а месяц спустя только ощущения и что-то такое… туманное… Потом у меня хорошо пошли вычисления, придумал я одну штучку, очень помог фейнмановский метод перенормировок. В общем, месяца два спустя я и думать перестал о том, что мне снилось в камере. Забыл напрочь.

– Если так, зачем вы об этом рассказываете?

– Когда я увидел вашу фотографию, то вспомнил. Не туманные картины, а все: и то, что привиделось в камере, и то, что происходило на самом деле. Понял, почему в семидесятом бросил заниматься теоретической физикой и – я как раз получил докторскую степень в Сорбонне – устроился работать к Лимайеру в новый тогда институт атомных проблем. Был уверен, что мое место там. Дальше все шло как по маслу: эксперименты по квантовым симметриям, переход в ЦЕРН, переезд в Цюрих, эксперименты – это уже в восьмидесятых и девяностых – по квантовым нелокальностям, попытки проверки ЭПР-парадокса…

– М-м-м…

– Неважно, – отмахнулся Дорнье. – Я вам потом объясню, если захотите. В девяносто четвертом прочитал в американском физическом журнале статью Элицура и Вайдмана, и возникло ощущение, что я знаю об этом эффекте больше авторов. Ужасное для физика ощущение: уверен, что знаешь нечто, уверен, что это нечто отвечает на все вопросы, поставленные в статье, но при этом не имеешь ни малейшего представления о том, что ты знаешь и откуда такая уверенность.

– А что же… – попытался Дидро вернуть собеседника к более реальной проблеме.

– Так я и говорю! – воскликнул Дорнье. – Когда я увидел вашу фотографию, то понял, что непременно должен с вами увидеться. Вы могли рассказать…

И он надолго замолчал, глядя в окно – напротив кафе, прямо перед домом Дидро, пожилой велосипедист налетел на фонарный столб и упал с велосипеда. Прохожие подняли его, усадили на тротуар, кто-то вызвал «скорую», издалека уже слышалась приближавшаяся сирена. Дидро сидел спиной к окну, изучал лицо и жесты собеседника, ждал продолжения, вопросов больше не задавал: опыт полицейского подсказывал, что Дорнье подошел к главному, нажимать не стоит, собьется и начнет сначала.

– Посмотрите, – произнес Дорнье. – Там… Вам не кажется, что…

Дидро оглянулся: «скорая» как раз подъехала, двое парамедиков выкатили носилки и склонились над велосипедистом. Собрались зеваки, человек всего-то десять, но они загораживали обзор, и Дидро лишь на мгновение увидел лицо раненого.

Он вскочил и, бросив собеседнику «Я сейчас вернусь!», быстро пошел к выходу из кафе. Дидро заставлял себя не бежать, он не должен был бежать, если он побежит, то сердце выскочит из груди и побежит быстрее него, так уже было в прошлом году, когда он побежал через улицу, чтобы успеть на ту сторону раньше, чем загорится красный, и его прихватило как раз на середине проезжей части. Он провел в больнице неделю. Он и в пансионате Арнольда оказался потому, что врач посоветовал не меньше трех раз в году проводить у моря в приятном южном климате.

Дидро не бежал, и потому, когда дошел, носилки с раненым уже вкатывали в машину, а велосипед кто-то поднял и прислонил к стене дома, где жил комиссар.

Дидро все-таки успел увидеть велосипедиста, прежде чем один из парамедиков захлопнул двери и машина уехала, подвывая и яростно мигая красным пламенем.

Народ разошелся сразу, все было ясно: человек не справился с велосипедом, налетел на столб. Велосипед – не автомобиль, полиции здесь нечего делать. Дидро подошел к велосипеду, попробовал поправить руль, не получилось, машину надо в мастерскую, но никто об этом не подумал, а оставлять велосипед здесь дожидаться хозяина было бы неправильно – украдут. Даже не украдут, а всего лишь приберут бесхозное добро, обычное дело.

Дидро открыл дверь привычным поворотом ключа, вкатил велосипед в прихожую, прислонил к стене и поразился мысли, возникшей не сейчас, а когда он увидел через окно кафе выбегавших из «скорой» парамедиков.

Он уже видел это. Он уже при этом присутствовал. Не был уверен, но ощущение… Да, было только ощущение, что он видел, присутствовал, знал… Но вспомнить не мог, и это было мучительно.

Дидро постоял в полумраке, пытаясь разобраться в себе. Он и думать забыл о Дорнье, дожидавшемся в кафе, потому что чувствовал: он и без Дорнье все знает, просто не понимает еще и не помнит. Бывало с ним и такое. В восемьдесят седьмом, например, он вычислил убийцу девушки из бистро «Серенада», но произошло это в подсознании, что-то там с чем-то сцепилось, расцепилось и легло последним элементом пазла. Он все знал, но мучительно не мог назвать имя, которое всплывало из подсознания, но никак не могло всплыть, как подтопленное бревно. Сейчас тоже… Бессмысленно пытаться… Оно само… Как тогда.

Дидро вышел, запер дверь и, убедившись, что машин нет, перешел улицу в неположенном месте. Почему-то он знал и то, что увидит, или, точнее, чего не увидит в кафе, а потому не очень торопился. Дорнье за столиком не было. На столе, прижатый блюдцем, белел листок.

«По счету я расплатился. Теперь я знаю, что тогда случилось, как и почему. Расскажу при встрече. Мне нужно еще кое-кого найти».

Комиссар аккуратно сложил записку, спрятал между листами записной книжки, книжку – в боковой карман. Сел за стол, прижал ладони к вискам и вспомнил свисавшую с носилок руку велосипедиста с коротким безымянным пальцем.

Как это написано в одном русском рассказе? У Чехова, кажется. Комиссар не запоминал прочитанных книг, хотя и читал много, особенно в молодости, но мысли обычно было не о том, о чем он читал, и, видимо, потому фамилии авторов, имена персонажей, названия книг забывал почти мгновенно. Может, и Чехов. Или Набоков. Точно не Толстой, тот писал слишком много и формулировал не так лапидарно. «Этого не может быть, потому что не может быть никогда».

Точно сказано.

Нужно найти Дорнье. Дидро знал, что не станет искать. Во-первых, у него больше не было под рукой штата работников, которые могли бы прочесать огромный город и выяснить хотя бы, в каком отеле остановился физик. Во-вторых, Дидро чувствовал, кожей ощущал, всем существом своим, что искать Дорнье не нужно, он объявится сам.

Дидро тяжело поднялся, вышел из кафе, достал телефон и позвонил Марго: предупредить, что вернется позже нее, пусть не беспокоится и, вот еще, пусть не трогает велосипед со свернутым рулем, стоящий в прихожей под лестницей.

Дидро сел в свой старенький «шевроле» и поехал в медицинский центр на бульваре Барбюса. Туда обычно везли сбитых на улице пешеходов и незадачливых велосипедистов: с одной стороны, у полиции не было острой необходимости их допрашивать, а с другой – показания могли понадобиться в любой момент. Наверно, надо было поторопиться, но Дидро чувствовал, что и это бессмысленно. Почему-то интуиция у него сегодня «бежала впереди паровоза», как он сам себе говорил: решение приходило в голову раньше, чем он начинал даже не понимать происходящее, а хотя бы осмысливать.

Он постоял минуту у дверей больницы, пропуская входивших, выходивших, а также вносимых и одного, которого вынесли на носилках, усадили в инвалидную коляску и увезли в белом фургоне с зеленой надписью «Протеус. Доставка на дом». Наконец поднялся по ступеням и в приемном покое, показав молоденькой медсестре свой просроченный документ, спросил, не привезли ли примерно полчаса назад пожилого человека, упавшего с велосипеда.

«Привезли, – сообщила девушка, даже не заглянув в компьютер. – Месье Мельяр, шестидесяти пяти лет, травма колена, легкий ушиб затылка, сейчас на рентгене, потом будет в палате восемнадцать, третий этаж нале…»

«Знаю», – буркнул Дидро, много раз бывавший и на третьем, и на других этажах, а около восемнадцатой палаты он как-то выставил охрану, потому что там лежал криминальный авторитет, согласившийся дать показания.

На третьем этаже он прислонился к стене у окна, чтобы видеть дверь в палату и весь коридор до лифтов. Велосипедиста, как его продолжал мысленно называть Дидро, привезли минут через пятнадцать. Мужчина сидел в кресле на колесиках и порывался встать, объясняя санитару, что может идти самостоятельно. Санитар вежливо улыбался и толкал кресло, придерживая велосипедиста за плечо. «Пристегнул бы», – подумал Дидро, но дальше мысль не продвинулась, потому что внимательный взгляд отметил два известных ему признака, а третий он видеть не мог, потому что, в отличие от трупа полувековой давности, на велосипедисте была шерстяная водолазка.

Санитар вкатил кресло в палату и закрыл дверь, так что Дидро не успел увидеть, на какую из двух кроватей положили раненого и есть ли там еще кто-нибудь, кроме него. Дидро подошел к двери, прислушался, но в палате (он знал) была хорошая звукоизоляция. Потому полиция пользовалась именно этой палатой.

Наконец дверь открылась, но появился на пороге не санитар с пустым креслом, а месье Мельяр, нервно посмотревший по сторонам и ступивший в коридор, будто в холодную воду зимнего моря.

Велосипедист не обратил на Дидро внимания – его больше интересовало, нет ли кого-нибудь у лифтов и на лестничной площадке. Никого не было и, приободрившись, Мельяр, секунду подумав, повернул к лифтам. Шел он, чуть прихрамывая, но старался не выдавать своей неуверенности.

Дидро догнал велосипедиста, когда тот протянул руку к кнопке вызова лифта.

– Вам вниз? – осведомился комиссар.

Велосипедист вздрогнул и обернулся. Впрочем, подозрений Дидро в нем, похоже,  не вызвал – он был скорее удивлен появлению человека будто из воздуха.

– Да, – коротко ответил Мельяр.

– Значит, нам вместе, – сообщил Дидро. Велосипедист пожал плечами и отвернулся. Он заметно нервничал – Дидро видел, как у него подрагивали пальцы, в том числе безымянный на левой руке. Без фаланги.

Как и комиссар, велосипедист не хотел, чтобы сейчас явился врач или… А что, кстати, с санитаром, так и не вышедшим из палаты?

Дидро задал этот вопрос, когда они вошли в лифт и кабина двинулась вниз. Ехать с третьего этажа на нулевой было секунд восемь даже на неторопливом больничном лифте, и Мельяр ни поразиться, ни испугаться толком не успел – дверь раздвинулась, и Дидро вытолкнул своего попутчика в холл, направив его движение к одному из свободных кресел.

– Эй! – воскликнул велосипедист. – Что?

– Садитесь, – резко сказал Дидро, – и поговорим пока тет-а-тет.

– Да вы…

– Может, мне сказать дежурному, что в восемнадцатой палате он найдет санитара, при…

Велосипедист посмотрел на Дидро безумным, как тому показалось, взглядом и, почти не хромая, бросился к выходу.

Дидро давно не бегал. Он вообще бегать не любил. Домашний врач Оливия Плассон, замечательная женщина, много сделавшая для Этель, когда та заболела, говорила, что бег – специфическое лекарство, которое нужно прописывать с осторожностью: одних оно спасает от лишнего веса и болезней сердца, другим смерти подобно. Собственно, как все на свете.

«Вам, Мишель, бегать вредно, бег может не отдалить инфаркт, а приблизить».

Как в воду глядела.

Не догнать, мелькнуло в голове, когда Дидро припустил за велосипедистом, который, даже хромая, мог дать ему фору. Дидро махнул входившему в холл мужчине, но тот не понял знака и распахнул перед велосипедистом дверь на улицу. А там…

Чего и следовало ожидать. Выбежав, а точнее, выйдя быстрым шагом, Дидро не увидел человека, за которым гнался. Почему-то Дидро это не обеспокоило. Он был уверен, что еще встретит Мельяра. И объявится тот сам, потому что… Здесь последовательность мысли давала сбой, поскольку никакой разумной причины являться с объяснениями у велосипедиста не было.

Еще раз оглядевшись, Дидро вернулся в тишину холла, дождался лифта, поднялся на третий этаж и, не торопясь, направился к восемнадцатой палате, у которой издали увидел топтавшегося в недоумении врача.

– Как там санитар? – громко спросил Дидро, чтобы привлечь внимание. – С ним все в порядке?

Врач посмотрел на комиссара и резко спросил:

– Вы видели Нодье?

– Нодье – это кто? – Дидро подошел и теперь говорил тихо, не желая привлекать внимания выглядывавших из других палат больных и их гостей. – Санитар?

Прежде, чем врач успел ответить, Дидро заглянул в палату, увидел стоявшую рядом с дверью пустую коляску и две застеленные кровати.

Врач вошел в палату следом за Дидро. Похоже, он успел позвонить, потому что два санитара ворвались, будто группа захвата, готовая нейтрализовать преступника, и едва не сбили Дидро с ног. Он отступил в сторону.

– Нодье, – объяснил врач, – повез больного. Я перевязал ему колено, сильный ушиб. Пришел посмотреть, вот коляска, но ни Нодье, ни больного. А вы кто? – спросил он у Дидро, и тот ответил:

– Я видел, как из палаты выбежал человек. Не санитар.

– Он не мог выбежать, – прервал врач, – у него колено перевязано.

Дидро не стал спорить.

– А Нодье?

Дидро покачал головой.

– Жан, – обратился врач к одному из санитаров, – посмотри в ординаторской. Я пойду в регистратуру. Похоже, раненый сбежал.

Санитары вышли, а Дидро спросил:

– Часто это случается? Ну… что больной сбегает.

– Каждый день, – раздраженно сказал врач и добавил: – Будто вы сами не знаете. Вы из полиции, верно? Я вас часто здесь видел раньше.

– Три года на пенсии, – сообщил Дидро. – Раньше бывал, да. И вас тоже помню. – Память, наконец, вытащила информацию. – Ваша фамилия Бертелье? Вы работали в терапии.

– И сейчас тоже, – кивнул врач. – Сегодня замещал коллегу в приемном покое. Этот… велосипедист… он из криминальных?

– Нет. То есть думаю, что нет. Просто я был свидетелем того, как он упал с велосипеда, и решил поглядеть, все ли с ним в порядке.

Открылась дверь, и вошел санитар. Тот самый, Нодье, судя по реакции врача.

– Что здесь произошло? – набросился Бертелье на молодого человека.

– Ничего, – пожал тот плечами. – Я привез больного и ушел, поскольку других распоряжений не было.

Дидро открыл было рот, чтобы возразить, но придержал язык.

– Не переложили больного на кровать? – угрожающим тоном спросил Бертелье, кивком показывая на застеленные аккуратно постели.

– Он сказал, что дождется вас в коляске.

– Вот так, – сказал врач, обращаясь к Дидро. – Халатность персонала, беспечность больных… Пойду, оформлю документы. Каждый день что-нибудь такое… Так вы говорите, ничего криминального?

– Как его фамилия? – задал встречный вопрос Дидро. – Он сообщил что-нибудь о себе?

– Записано с его слов: Мельяр. Документов при нем не было.

Они вышли из палаты.

– Может, все-таки сообщить в полицию? – обеспокоенно спросил врач. – Вообще-то случай тривиальный, но…

Бертелье заглянул в глаза комиссару, будто надеялся услышать что-то о сбежавшем велосипедисте, но сказать Дидро было нечего, он молча кивнул и направился к лифтам. И опять определенно знал, нет – не знал, а чувствовал, что нужно делать, хотя и не представлял – почему.

Вернувшись домой, он застал в прихожей Марго, разглядывавшую прислоненный к стене велосипед. Сестра, видимо, только что вернулась.

– Хозяин скоро придет, – предупредил Дидро, уверенный, что так и будет. – Приготовь ужин, дорогая, а я пока выпью кофе в «Люсиль».

Он перешел улицу и сел за тот же столик, что утром. Официанты успели смениться, и подошедший, узнав Дидро, поздоровался.

– Кофе покрепче, большую чашку, без сахара, и омлет с…

Дидро не договорил: по улице медленным шагом шли оба. Издалека они даже не были особенно похожи, второй чуть выше первого, плотнее, и животик выпирает – сидячая работа, видимо, сказывается. Велосипедист немного прихрамывал – повязка сдавливала колено, – и, дойдя до злополучного столба, принялся внимательно его изучать. Дорнье остановился и смотрел на велосипедиста, покачиваясь на каблуках. Надо полагать, он разглядел по крайней мере два из трех «опознавательных знаков», а долго ли и откуда шел за Мельяром, Дидро мог только догадываться.

– Так с чем… – начал официант.

– Три, – перебил Дидро. – Три чашки двойного кофе, три омлета с зеленью и сыром и три полных салата.

Официант удалился, соображая, сможет ли старикан осилить столько еды и, главное, столько кофе – ему вредно для сердца, он слышал, что бывший комиссар перенес инфаркт.

Сюда бы хорошо сейчас наряд полиции, думал Дидро, выйдя из кафе и наблюдая за происходившим с противоположной стороны улицы. Можно попросить Марселя, но… пока объяснишь… да и не объяснишь ничего на самом деле.

Дорнье сказал несколько слов, которые Дидро, конечно, не расслышал. Мельяр резко обернулся, дернулся было бежать, но понял, что с Дорнье нет смысла тягаться в скорости. А может, другие соображения сыграли роль – он что-то ответил, и Дидро показалось, даже протянул руку для пожатия, но отдернул.

Можно было вмешаться.

Комиссар махнул рукой, привлекая к себе внимание, но отреагировал на его жест только водитель проезжавшего такси. Он прижал машину к тротуару, загородив от комиссара Дорнье с Мельяром.

– Нет, поезжайте, – раздраженно сказал Дидро, пытаясь увидеть что-нибудь поверх крыши машины. Водитель, однако, не торопился, и Дидро, обойдя машину, увидел, как Дорнье, взяв Мельяра под руку, чему тот ощутимо сопротивлялся, переходил улицу все в том же неположенном месте.

– Ну и хорошо, – сказал Дидро. – Вот и встретились.

Увидев комиссара, велосипедист дернулся, но не сумел вырвать локоть из цепких пальцев Дорнье.

– Вы этого человека искали? – спросил Дидро, помогая Дорнье провести велосипедиста в кафе и усадить за столик. Мельяр не сопротивлялся, только смотрел по сторонам взглядом, в котором Дидро не увидел ничего, кроме недоумения. Комиссар сел так, чтобы перехватить велосипедиста, если тот вздумает дать дёру. Дорнье усмехнулся и сел напротив, Мельяр оказался между ними, да еще и спиной к стене – мало шансов, что ему удастся сбежать, разве что, опрокинув столик и устроив в кафе небольшой дебош.

– Этого, – буркнул Дорнье. – Только не думал, что можно было не суетиться. Ладно, моя ошибка.

– Мельяр, – протянул Дидро, разглядывая велосипедиста, сидевшего, положив ладони на стол и закрыв глаза, будто ребенок, воображавший, что таким образом отгораживается от мира. – Среди студентов, насколько помню, не было человека с такой фамилией.

– Конечно, не было, – продолжал бурчать Дорнье. Он будто разговаривал сам с собой и не заботился о том, чтобы быть услышанным. – Не могу понять, куда он дел велосипед. Он ехал на велосипеде, когда упал, верно? Или моя память опять…

– Велосипед, – пояснил Дидро, – стоит у меня в прихожей. Почему, кстати, вы меня не дождались?

– Я не имел никакого представления о том, что может произойти, если мы… э-э… окажемся в одной пространственно-временной ячейке. У меня только теоретические расчеты, как я мог быть уверен? Я бы хотел взглянуть на велосипед, но… Ладно, потом.

– Велосипед имеет отношение к делу? Я имею в виду… к тому делу.

– С какой стати? – удивился Дорнье. – Пожалуйста! Я все объясню. Теперь. Когда. Все. Элементы. Пазла. Собраны. Так у вас говорят в полиции? Или это в детективных романах?

– То есть, – заключил Дидро, – вы знаете, кто и, главное, как убил Понселя летом тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года?

– Теперь да, знаю.

– Этот? – Дидро кивнул в сторону Мельяра, продолжавшего делать вид, будто он физически отсутствует в реальном мире. – Или вы? Или вас?

– Послушайте… Нет, вы совсем…

– Тогда кто? Если ни убийцы, ни жертвы нет среди присутствующих…

– Есть! Конечно, есть, как иначе?

Если бы официант в этот момент не принялся расставлять тарелки с омлетом и салаты, Дидро, скорее всего, перегнулся бы через стол, схватил Дорнье за грудки и что-нибудь непременно с ним сотворил.

– Значит, – сделал он вывод, – убийцей являюсь я, поскольку других вариантов не существует.

– Почему же? – неожиданно вступил в разговор Мельяр, так и не открыв глаза. – Других вариантов существует бесконечное множество. Бесконечное, а вовсе не дихотопия добра и зла, как принято считать.

Умолк он так же неожиданно, как заговорил.

– Что такое дихотопия? – спросил Дидро.

Мельяр открыл глаза и посмотрел на комиссара долгим изучающим взглядом. Сделав для себя какие-то выводы, кивнул, покосился на сидевшего от него по правую руку Дорнье и ответил:

– Дихотопия – это такое решение квантовых уравнений, когда коллапсируют все потенциальные состояния, кроме двух, отличающихся друг от друга только знаком. Добро и зло. И от консенсуса в научном сообществе зависит, какое значение считать добром, а какое злом.

Произнеся эту загадочную для Дидро фразу, Мельяр опять закрыл глаза и, успев увидеть стоявшую перед ним тарелку с омлетом, принялся шарить правой рукой по столу в поисках вилки.

– Это примерно то же самое, – пояснил Дорнье и вложил вилку в ладонь Мельяра, – что разница между электроном и позитроном. Почему считается, что у электрона заряд отрицательный, а у позитрона положительный? Да просто договорились так в свое время. Могли договориться иначе, ничего в мире от этого не изменилось бы. Так вот этот… м-м… господин принадлежит к группе физиков-теоретиков, которые полагают, что дихотопные решения уравнений Шредингера эквивалентны. Не тождественны, но эквивалентны, а потому физика не может дать никому права выбора между добром и злом.

Отмахнувшись от ошарашенного выражения лица своего визави, Дорнье продолжил:

– И в таком случае среди нас действительно нет преступника, поскольку убийство – не преступление.

Дидро смотрел, как Мельяр, закрыв глаза, ест яичницу: ловко, даже с изяществом, ни разу не ошибившись и не отправив вилку мимо рта.

– Циркач, – буркнул он, и Дорнье хмыкнул.

– В каком-то смысле, – согласился он. – Но, вообще говоря, замечательный физик. В том и проблема.

– Физик, значит, – покачал головой комиссар. – Еще один. Вы, получается, знакомы? И это его вы хотели отыскать в Париже с моей помощью? Но вы говорили, что хотите встретиться с кем-нибудь из свидетелей гибели Понселя?

– Свидетелей, – уточнил Дорнье, – там не было.

– Да ну? – сказал Мельяр с полным ртом.

– Да, – отрезал Дорнье.

Дидро покончил с омлетом, отодвинул тарелку и придвинул чашку с кофе. Посмотрел с отвращением: это была уже десятая или даже двенадцатая чашка с утра, кофе булькало у комиссара в желудке, не оказывая, впрочем, влияния ни на мыслительную деятельность, ни на сердечную мышцу. Дидро не чувствовал ни ясности в мыслях, ни бодрости в теле, ни, наоборот, сонливости: ничего такого, что приписывали действию кофеина. Будто не кофе, а воды напился.

– Господа, – сказал он. – Давайте не будем говорить загадками. Вы оба, похоже, прекрасно понимаете друг друга, а я не понял ничего, кроме того, что один из вас – убийца, а кто-то воображает себя еще и жертвой.

– Неправильно формулируете, господин дивизионный комиссар, – поморщился Дорнье, – ну да ладно.

– Вы сказали, что точно знаете, что произошло в пещере в августе шестьдесят седьмого года.

– Теперь знаю, да.

– Не объясните ли? У меня тоже есть соображения, и я их выскажу, выслушав вас. И вас, – он ткнул вилкой в сторону Мельяра, который наконец окончательно проснулся и переводил взгляд с комиссара на Дорнье и обратно. Происходившее его веселило – во всяком случае, такой вывод можно было сделать по выражению его лица.

– А чтобы между нами не было неясностей в юридическом смысле… – Дидро не хотелось этого говорить, но он понимал, что сказать надо. – Срок давности по тому убийству закончился больше двадцати лет назад. Дело отправлено в архив гораздо раньше. Никто не собирается возобновлять расследование даже в связи с вновь обнаруженными обстоятельствами. Поэтому, если кто-то из вас сделает признание… Во-первых, оно будет юридически ничтожным, поскольку сделано в неофициальной обстановке, без протокола, и человеку, который уже три года не имеет к полиции никакого отношения. Во-вторых, даже если бы признание было сделано под протокол в кабинете министра внутренних дел, убийцу нельзя было бы взять под стражу в связи, как я уже сказал, с истечением срока давности. Да и признание, как известно, не является доказательством вины при отсутствии физических улик.

Дидро и сам поразился: столь длинной и витиеватой фразы он не произносил очень давно. Может, вообще никогда.

Пока он говорил, пришло решение.

– А сейчас, – закончил Дидро, – мы перейдем улицу и поговорим у меня дома. Кофе не обещаю, оно у меня из ушей вытекает, ужин тоже, вряд ли Марго успела его приготовить, тем более, на троих – сама-то она не ужинает, сохраняет фигуру. Маргарита – моя сестра, – пояснил он, хотя никто не спрашивал у него пояснений. – Итак?

– Велосипед, – сказал Мельяр. – Я искал его.

– Ваш велосипед стоит у меня в прихожей.

– О! Тогда я в вашем распоряжении.

– Хотел бы я посмотреть… – начал Дорнье и перебил себя. – Хорошо, я тоже согласен.

 

* * *

Велосипед стоял, прислоненный к стене, только не слева от лестницы, а справа, под окном. Видимо, Марго переставила. Дидро думал, что при виде собственности Мельяр взволнуется. Огорчится, что руль свернут, и придется тащить велосипед в мастерскую, но Мельяр бросил на машину равнодушный взгляд, зафиксировав ее присутствие, и спросил:

– Куда?

– Направо, – показал Дидро на дверь, которая вела в гостиную. Там, конечно, было набросано всякого хлама, но, с точки зрения комиссара, проводившего в гостиной большую часть дня, и Марго, время от времени ставившей на место забытые братом предметы, все здесь было в порядке и готово к приему гостей. Дорнье сел на короткий, двое едва поместятся, диван, смахнув на пол десяток дисков с яркими обложками, и принялся, не скрывая интереса, осматриваться. Мельяр остановился, переступив порог, и оглянулся, будто хотел запомнить путь к отступлению.

– У окна вам будет удобнее, – предложил Дидро, показав на кресло-качалку, куда сам не садился лет десять, но всегда усаживал гостей, на которых хотел смотреть сверху вниз, сидя в своем любимом компьютерном кресле с просиженным сиденьем и высокой спинкой.

Мельяр прошел через комнату с таким видом, будто опасался, что из-под стола или из-за стеклянного шкафа с красивым, но основательно побитым, севрским фарфором на него выпрыгнет зверь или наемный убийца. Сел в кресло осторожно, придержав его руками, чтобы оно не начало раскачиваться, и застыл в неудобной позе.

– Я вас оставлю на пару минут, – сказал Дидро. – Переговорю с Марго насчет ужина. А вы пока…

Не договорив фразы, он вышел и тихо прикрыл дверь. Рядом было окно, скрытое со стороны гостиной непомерно разросшимся фикусом. Отсюда был прекрасно слышен любой звук, и комиссар замер. Не то чтобы он рассчитывал услышать признания (хотя не исключал и этого), но хотел знать, как связаны друг с другом его гости, и станут ли они выяснять отношения, оставшись вдвоем. Дорнье, видимо, искал в Париже именно Мельяра, а тот, в свою очередь, вряд ли случайно оказался перед домом комиссара в этот день и час.

Ничего, однако, в гостиной не происходило – во всяком случае, на слух. Кто-то –  скорее всего, Дорнье – перелистывал книгу, судя по шелесту страниц. Постояв минуту, Дидро собрался было тихо отойти, но в это время кто-то кашлянул, и голос Дорнье произнес:

– Зря вы свою статью опубликовали в «Записках Аристо». Только понизили градус обсуждения и тем самым умножили зло.

Мельяр ничего не ответил, и в гостиной опять стало тихо. Постояв еще минуту и не услышав больше ни звука (даже страницы шелестеть перестали), Дидро поднялся в комнату сестры. Спустившись минут через пять, он первым делом проверил замок – почему-то ему пришло в голову, что он забыл запереть входную дверь, и гости тихо смылись. С дверью все оказалось в порядке, да и дверь в гостиную была прикрыта так, как Дидро ее оставил – никто и не подумал выйти. Ну и славно, продолжим разговор. Дидро, впрочем, впервые в своей полицейской практике, понятия не имел, как именно начатый разговор продолжить, особенно, если учесть слова о каких-то «Записках Аристо» и умножении зла. Газеты или журнала с таким названием Дидро не знал, хотя и считал себя знатоком печатного мира. Он познакомился с множеством парижских и региональных изданий, когда незадолго до выхода на пенсию занимался делом карикатуристов из «Седьмого округа» – паршивой газетенки, кичившейся своим правом, пользуясь свободой слова, печатать гадкие, но, в принципе, неподсудные статейки.

– Ужин будет через полчаса, – сказал Дидро, войдя в гостиную и застав обоих «задержанных» в тех же позах, в каких оставил. – А пока, если не возражаете, я хотел бы задать вопрос, который просится, достаточно на вас посмотреть.

– Конечно, – усмехнулся Дорнье, а Мельяр дернулся, будто получив пощечину. – Вы имеете в виду проблему пяти сигма?

Брови Мельяра поползли вверх.

– И об этом тоже, – кивнул Дидро. – Кстати, вы сказали, что теперь пазл сложился и вы точно знаете, что произошло тем летом в пещере.

– Я помню, что сказал, – вздохнул Дорнье, – но вам-то, господин дивизионный комиссар, элементы пазла неизвестны, и картинку нужно складывать с самого начала, иначе вы не поймете.

– Поэтому начать придется с определения добра и зла, – прикрывая зевок, тихо произнес Мельяр.

– А если без демагогии? – вздохнул Дидро.

– Это не демагогия! – вскинулся Мельяр.

– Каково быть одновременно жертвой и убийцей? – Дидро повернулся к Дорнье. – Ведь это вас убили в пещере?

– Да, – буркнул Дорнье и закашлялся.

– И вас тоже? – Вопрос к Мельяру.

Реакции не последовало.

– Рассказывайте, – вздохнул Дидро, – только, пожалуйста, кто-нибудь один. Как это получилось и, главное, зачем.

Мельяр опять скуклился и закрыл глаза.

– Он знает – почему, – произнес Дорнье. – Но, думаю, понятия не имеет, зачем. Потому он меня и искал…

– Не вы его?

Дорнье пропустил вопрос мимо ушей.

– Прошу вас, больше не перебивайте, комиссар, – продолжал он. – Я сам только сегодня, увидев его, – кивок в сторону Мельяра, – и его велосипед, правильно – как мне кажется – сложил все элементы этого ужасного пазла.

Мельяр приподнял брови, сумев это сделать, не открывая глаз.

– Видите ли, господин дивизионный комиссар…

– Я в отставке, Дорнье, и просил вас…

– Да, хорошо. Видите ли, Дидро, ключами к этому делу служат две вроде бы никак не связанные друг с другом вещи: наши недавние эксперименты по бесконтактным наблюдениям, так называемой квантовой магии, и принципиальное отличие добра от зла. На самом деле это очень даже взаимосвязано, поскольку и то, и другое является следствием одних и тех же квантовых законов.

Дидро ограничился поднятием бровей, и ему удалось это сделать более выразительно, чем Мельяру.

– Два месяца назад, – продолжал Дорнье, – я увидел в газете вашу фотографию, она показалась мне знакомой. Сначала я подумал, что видел вас раньше в какой-то газете, но в памяти что-то зашевелилось. Вы наверняка представляете, как такое бывает. Я заставлял себя об этом не думать, нашел статью, которую искал, вернулся к мыслям о квантовых запутанностях и наблюдениям ненаблюдаемых явлений, но то и дело вспоминал о фотографии: где и когда я вас видел? Более того, я постепенно, хотя и сопротивлялся этой мысли, начал понимать, что вы сыграли в моей жизни очень важную роль. Когнитивный диссонанс, как сейчас говорят, заключался в том, что я не мог вспомнить, какую именно роль вы в моей жизни сыграли, когда и где. Это раздражало, это противоречило здравому смыслу, я продолжал об этом думать, лежа в постели, и в переходном состоянии, когда плохо воспринимаешь реальность и не отличаешь ее от начавшегося уже сна, кое-что вспомнил. Мгновенно проснулся и вспомнил еще больше. Видимо, в памяти существовал триггер, спусковой механизм, нужно было мысленно до него добраться, и остальные воспоминания обрушились лавиной. Я вспомнил лето шестьдесят седьмого, и как мы, студенты, отправились путешествовать в Альпы, собираясь провести эксперимент по выживанию в темноте. Вспомнил лица сокурсников, но прекрасно помнил, да и как мог забыть, ведь это был очень важный год в моей жизни, что все лето шестьдесят седьмого провел в библиотеке Сорбонны и в своем закутке в кабинете профессора Семильяна, моего научного руководителя! Он поставил мне стол напротив своего и разрешил пользоваться доской, хотел, чтобы я все время был у него на виду. Мы обсуждали каждую приходившую кому-то из нас в голову идею, сразу записывали формулы или пытались обосновать гипотезу уже известными уравнениями. Пытались дополнить стандартную теорию элементарных частиц, если вам что-то говорит это название. Осенью мы отправили в «Журнал теоретической физики» совместную статью, которая, впрочем, прошла почти незамеченной, хотя несколько ссылок на нее все же было в серьезных журналах, даже в «Nature». Я никак не мог в то лето находиться в Альпах, но к утру следующего дня вспомнил, чем наш поход закончился. Тогда я впал в ступор и решил, что у меня галлюцинации, хотя прекрасно понимал, что галлюцинации – это то, что психически больной человек будто бы видит прямо сейчас, а вовсе не что-то, о чем  вспоминаешь, будто о когда-то случившемся. Я прочитал все, что нашел о галлюцинациях, ложной памяти, памяти вообще. Прочел, что ложная память может возникнуть под влиянием гипноза, электрического воздействия или, наконец, при механическом поражении участка мозга. Но я не подвергался гипнозу, не участвовал в медицинских экспериментах, с головой все у меня было в порядке, но воспоминания всплывали, и я узнавал их.

Дидро нетерпеливо зашевелился, и Дорнье сказал:

– Да, я подхожу… Понимаете, в пещеру на три недели пошел я. Пещеру, как договаривались, завалили камнем, несколько часов я там бродил, привыкая к обстановке, заново запоминая где что лежит. Одно дело – запоминать при свете и совсем другое – искать в полной темноте. В общем, к вечеру (мне казалось, что к вечеру, а на самом деле могла быть и глубокая ночь) я вымотался и лег спать. Тогда это и случилось.

– Это?

– Я почувствовал чье-то присутствие. Дыхание. Шаги. Приподнялся на локте… ужасный удар по голове… очень больно… будто развалился череп… и все. Следующее, что помню: надо мной склонился мужчина. Я вспомнил: это же комиссар, которого я видел на фотографии! Только моложе лет на тридцать. На лице выражение, будто вас заставляют смотреть на что-то очень противное. Не хочется, но вы должны… Слышу, вы у кого-то спрашиваете: «Он ведь давно умер?» И кто-то отвечает: «Не меньше двух недель».

– Леру, – пробормотал Дидро.

– Черт возьми! – взорвался он. – Вы не можете этого помнить! Чушь! Понселя похоронили, точно вам говорю, я был на похоронах. Приезжала женщина из Лиона, не мать точно, родственница…

– Тетя Жанна, – вставил Дорнье, – она давно умерла, в восьмидесятом.

– Послушайте, Дорнье! Что вы мне хотите доказать? Вы зомби? Восставший из могилы мертвец с зашитым животом и без внутренностей?

Мельяр хихикнул в своем кресле, но глаз не раскрыл, сидел, слушал.

– Кто вы, Дорнье? – задал Дидро глупый, но единственно правильный в сложившейся ситуации вопрос.

– Чтобы это понять, я и приехал в Париж, – спокойно отозвался Дорнье.

– Ну-ну. И поняли?

– Я же вам сказал: последний элемент пазла встал на место, когда этот… мм… господин, – Дорнье кивнул в сторону мирно дремавшего Мельяра, – влепился в столб перед вашим домом.

Дидро глянул на часы – через пять минут появится Марго и объявит, что ужин на столе.

– Говорите, – потребовал он, – только быстрее.

– Вы меня все время перебиваете! – возмутился Дорнье. – Черт возьми, разве я сказал, что все происходило со мной? Вы меня внимательно слушаете? Я сказал, что в памяти начали проявляться воспоминания о том, чего, как я точно знал, со мной происходить не могло просто потому, что в то лето я никуда из Парижа не отлучался, да и в следующее тоже: сдавал экзамены, защищал дипломную работу по уточнениям стандартной модели, это был расчет взаимодействия лептонов с нарушением СР-симметрии, и, бога ради, не делайте вид, будто понимаете, что это такое! Не был я в Альпах, и это легко проверить по документам в Сорбонне: числа, когда я сдавал зачеты, библиотечные записи выдачи книг, там все отмечено.

– И похороны свои вы тоже вспомнили? – поинтересовался Дидро, стараясь скрыть иронию.

– Нет. Вспомнил полицейского – вас, смотревшего на меня, вспомнил слова… я уже сказал… Потом не то чтобы провал в памяти: время от времени всплывает обрывок воспоминания, держится секунду и пропадает. Бесполезно хвататься за карандаш или бежать к компьютеру. Забыл, только ощущение осталось. Как сон – просыпаясь, все помнишь, а через минуту знаешь только, что снилось что-то…

Дверь приоткрылась, входить Марго не стала, сказала с порога:

– Мишель, ужин на столе. Скажи гостям, что…

Она не договорила, взгляд ее остановился на Дорнье, поднявшемся с места и тоже рассматривавшем Марго во все глаза.

– Господи… – пробормотала она.

– Маргарита, – прошептал Дорнье, комиссар только по движению губ и «расслышал» имя.

– Сколько лет…

– Тридцать шесть. И еще четыре месяца, восемь дней и шестнадцать часов.

– Ты всегда хорошо считал.

– Черт возьми! – Дидро поднялся слишком резко, правую ногу свела судорога, и он рухнул в кресло, едва не закричав от боли. – Что это значит, Марго? Ты с ним знакома?

– Это же Поль! Мы с ним… Господи, я имею в виду…

– Ты вспомнила, – участливо произнес Дорнье. – Ты только что вспомнила.

– Да, но…

– Этого с тобой не было, – усмехнулся физик.

– Нет, но…

Мельяр, о котором все забыли, встал, потянулся, поморщился – колено, видимо, все же давало о себе знать – и сказал, поставив жирную запятую в недоговоренных фразах и недопонятых воспоминаниях:

– Поужинаем? Вы как хотите, а я проголодался. И давайте не будем за едой говорить о делах. Ни о физике, ни о криминалистике. Марго, ты ведь и меня вспомнила?

Марго перевела на него взгляд, покачала головой, но через секунду в ее взгляде появилось узнавание, она поджала губы, в глазах промелькнул испуг.

– Только тебя здесь не хватало, – сказала она.

Мельяр хмыкнул:

– Это верно. Ты не представляешь, насколько твоя фраза адекватно отражает ситуацию.

– Ты знаешь их обоих? – Дидро не мог найти иных слов и повторял одно и то же: – Ты их знаешь, Марго? Откуда? Ты с ними знакома?

– Помолчи, Мишель, – сказала Марго, и брат замолчал. Дома он привык подчиняться, и даже сейчас ему показалось естественным: Марго знает что говорит, хотя то, что она произносит, не лезет ни в какие ворота, противоречит здравому смыслу и законам природы.

– К столу! – призвала Марго, и трое мужчин двинулись за ней гуськом: Дорнье, Мельяр, и замыкал шествие Дидро, находившийся если не в полном ступоре от услышанного, то в состоянии, когда он не способен был задавать вопросы, потому что понятия не имел – впервые за десятки лет полицейской практики, – какие вопросы можно задать человеку, утверждавшему, что видел комиссара… тогда новоиспеченного курсант-лейтенанта… будучи в состоянии… э-э… трупа. Которого через пару дней закопали и надпись написали. Господи, боже мой…

– Времени у меня было мало, – объявила Марго, войдя в столовую, где стол был накрыт на четверых. – Поэтому не обессудьте, почти все – из полуфабрикатов.

Сели – Марго между Дорнье (справа) и Мельярем (слева), брат – напротив. Дидро старался по взгляду сестры понять, что с ней происходит, но Марго ни разу на него не посмотрела, даже когда он нарочно опрокинул солонку и принялся пальцем соскребать соль со скатерти.

Дидро подумал, что еда (куриный шницель, запеченный картофель в пряном соусе и салат из помидоров и огурцов) не полезет в рот, но, к собственному удивлению, съел все, что Марго положила на тарелку. Ел, не поднимая взгляда, хотя и знал, что «эти трое» сейчас, когда он не смотрит, взглядами, жестами, иными легкими движениями обмениваются какой-то информацией, может, даже закодированной, что было – Дидро понимал и это – полнейшей чушью. Марго не могла знать ни Дорнье, ни Мельяра. То лето она провела в Монпелье у подруги детства. Звали ее… Ах, неважно. Весной она родила, муж от нее сбежал с какой-то вертихвосткой из местного варьете, и Марго отправилась к подруге, иначе та пропала бы без помощи. Не могла она быть в Альпах, у нее алиби. Какое алиби, о чем он вообще думает?

– Мишель, – услышал он голос сестры, – помоги, пожалуйста, отнести посуду. А вы, господа, спуститесь в гостиную, кофе будем пить там.

Дорнье и Мельяр церемонно передали ему свои тарелки, будто официанту, и Дидро стопкой понес посуду на кухню, выложил в мойку, едва не разбив, удостоился гневного взгляда Марго, хотел спросить ее… Но не спросил, и они молча спустились в гостиную. Дорнье с Мельяром, похоже, за время их отсутствия тоже ни словом не перемолвились, будто соблюдали неписанную договоренность. Мельяр сидел, как и прежде, в кресле-качалке, Дорнье – на диванчике. Дидро развернул компьютерное кресло, чтобы видеть обоих, а Марго придвинула к журнальному столику стоявший в углу пуфик.

Сели, и Марго с братом обменялись взглядами. Дидро – недоуменным и вопросительным. Марго – успокаивающим и требовавшим доверия. Ладно.

– Когда я вспомнила, – тихо произнесла Марго, – то подумала, что вспомнишь и ты. А ты не…

– Это и меня поразило, – вставил Дорнье. – Для меня пазл сложился, а для господина дивизионного комиссара – нет.

– Так, – сказал Дидро. – Говорить будете по очереди. Сначала вы, Дорнье. Потом вы, – он ткнул пальцем в сторону погруженного в себя Мельяра. – Марго последняя, с тобой особый разговор.

Давно он не разговаривал с сестрой таким тоном. Может, вообще никогда. Но сейчас она была ему не сестрой, а… Подозреваемой? В чем? Неважно. Марго стала другой, и говорить с ней он должен иначе.

Марго поднялась и, демонстративно поставив пуфик на место в углу, вышла из комнаты. Дорнье тоже встал и отошел к окну. Стоял, смотрел на улицу – должно быть, не хотел встречаться с комиссаром взглядами. Мельяр сидел в прежней расслабленной позе, закрыв глаза, будто что-то внутри себя рассматривал – внимательно и сосредоточенно.

– Память – штука плохо изученная, – заговорил Дорнье, уткнувшись лбом в оконное стекло, и звук его голоса странным образом не столько отражался, сколько рассеивался. Дидро казалось, что он слышит эхо из разных углов комнаты, это раздражало, но он так и не решился попросить физика вернуться, сесть и говорить, как на допросе: глядя в глаза следователю. – В мозгу, говорят, память распределена по различным участкам, поэтому обычно вспоминаешь не то, что хочешь. А то, что хочешь вспомнить, ускользает, не поддается. Но тут другое. Я прекрасно помнил все, что со мной происходило летом шестьдесят седьмого и потом, когда я начал работать сначала в лаборатории у Лимайера, а потом в ЦЕРНе. Прекрасно помнил (как это можно забыть?), как в семьдесят первом женился на Орлине Бар. Через год у нас родился сын. А еще через два года мы развелись, Орлина ревновала меня к работе, типично женская глупость… В общем, она уехала из Франции, и с тех пор я ничего не слышал ни о ней, ни о сыне. Когда я начал вспоминать то, чего со мной быть не могло, то решил – кто бы не решил на моем месте? – что схожу с ума. Мозг будто сам с собой разговаривает и рассказывает самому себе истории, никогда не происходившие. Всплывают воспоминания, думаешь: такого со мной не было, хотя и могло. Тогда я и решил найти вас, господин дивизионный комиссар. Мне хотелось встречи неформальной. Я хотел, чтобы вы сами заговорили о той истории. Надеялся, что, начав вспоминать, вы поможете мне разобраться, а я смогу понять, что происходит.

– Какая чушь, – пробормотал Дидро, а Мельяр хихикнул, поперхнулся и отчаянно закашлялся.

– Извините, – пробубнил он, откашлявшись. – Чушь, говорите? Слушайте, слушайте дальше! Поль еще ничего не сказал о декогеренции, о добре и зле. И о Христе скажите, Поль, не забудьте!

Он сложил руки на груди, закрыл глаза и опять погрузился в сон – даже начал тихо, но явственно храпеть. Нарочно, – подумал Дидро. Ну и ладно, дойдет и до тебя очередь. Он с холодом в груди вспомнил, что потом очередь дойдет до Марго, и тогда…

– Почему вторая память появилась именно у меня? – сказал Дорнье, обернувшись. – Почему после двух не связанных событий: эксперимента по квантовой магии и вашей фотографии в газете? Наш интерферометр позволил…

– Оставьте физику в покое! – прикрикнул Дидро. – Вы утверждаете, что вас убили? И его тоже? Кто убил?

– Я, конечно, – поморщился Дорнье.

Мельяр хмыкнул и пробормотал что-то неразборчивое.

– Что вы сказали? – переспросил Дидро.

Мельяр открыл один глаз, буркнул «Я, кто еще?» и смежил веки.

Дидро демонстративно положил телефон на подлокотник кресла. Чтобы позвонить дежурному в комиссариат, нужно нажать и удерживать кнопку 4, на ней Дидро и держал палец. Будет ли у него возможность говорить – вот вопрос. Крикнуть «помогите!», впрочем, он успеет, а дежурный сообразит отправить наряд незамедлительно.

– Тут все – физика и только физика, – сказал Дорнье, проследив за манипуляциями Дидро с телефоном. – Декогеренция суперпозиции. Шредингеровские коты, постучавшие в стенку ящика.

«Если позвонить дежурному, – подумал Дидро, – и попытаться задержать Дорнье до приезда патруля, будет ли Мельяр, что бы он собой ни представлял, на моей стороне? Кому поможет – мне или Дорнье?»

Дидро досчитал до двенадцати и произнес:

– Физика, значит? И никакой логики? Вернемся, в таком случае, к обычному порядку. Я задаю вопрос, вы отвечаете – именно на тот вопрос, который я задаю, как бы вам ни хотелось поговорить о другом. Понятно?

– Так я вроде… Хорошо. Понятно. Спрашивайте.

– Меня интересует только убийство Понселя. Мотив, способ, подозреваемый, доказательства. Никаких абстрактных рассуждений. И если на вопрос можно ответить «да» или «нет», так и отвечайте: «да» или «нет».

Дорнье кивнул.

– Вы были знакомы с убитым?

Дорнье дернулся и ошарашено посмотрел на комиссара, но тут же отвел взгляд.

– Да.

– Когда вы с ним познакомились?

– Двадцать седьмого марта тысяча девятьсот сорок третьего года.

– Какого… Повторите!

– Двадцать седьмого марта тысяча девятьсот сорок третьего года.

– Дорнье, у меня хорошая память, и я к тому же освежил кое-какие даты, пролистав дело в архиве. Дата, которую вы назвали, – день рождения покойного.

– Естественно.

– А вы еще спросите, – подал неожиданно голос Мельяр, – когда родился…

– Помолчите! Вы знали Понселя со дня его рождения? Когда вы родились?

– Двадцать седьмого марта тысяча девятьсот сорок третьего года.

– В один день? Любопытно. – Комиссар махнул рукой на Мельяра, подававшего какие-то знаки. Вопрос вертелся у Дидро на губах, но задать его мешало ощущение ожидаемого краха всего, на чем строилось его мировоззрение. Вопрос был единственно возможным и полностью бессмысленным.

– Хорошо. – Дидро облизал пересохшие губы. – Учитывая те пять сигма… Такие совпадения… Вы были братьями-близнецами?

Мельяр хмыкнул и всплеснул руками, давая понять, что поражен тупостью полицейского. Ему весь пазл сложили, а он…

– Мы не братья, – коротко отозвался Дорнье.

– Вы знакомы с общего дня рождения. У вас одни и те же отличительные признаки. Я повторяю вопрос: он был вашим братом?

– Я же сказал: нет! Он…

– Отвечайте только на вопросы! Вы знаете, кто его убил?

– Теперь знаю.

– Кто?

– Я вам уже сказал.

– О, Христос! – пробормотал Мельяр.

– Вы не могли этого сделать. У вас алиби.

– Да, ну и что?

– Вы умеете раздваиваться? – Вопрос вырвался непроизвольно, Дидро не собирался ни шутить с физиком, ни иронизировать, он знал, что ответ не будет соответствовать истине, много раз встречался с приемом, когда подозреваемый запутывал следствие. Дидро давно научился отделять мух от котлет, ложь от правды. Он хотел задать другой вопрос, но вырвался этот. Вырвался из подсознания, у которого нет логических путей, а чистая интуиция.

– Нет, – сказал Дорнье. – Раздваиваться я не умею, я не Дэвид Копперфильд.

– Вы утверждаете, что убили Понселя. И вы утверждаете, что в то лето не покидали Париж. В каком случае вы лжете?

– Я говорю правду.

– И утверждаете, что не умеете раздваиваться? – Дидро полагал, что в его вопросе звучит ирония или сарказм, но сам расслышал одну лишь великую усталость и желание выставить обоих из дома и никогда их больше не видеть. Но он боялся. Сейчас Дидро полностью отдавал себе в этом отчет. Он боялся остаться наедине с Марго, собственной сестрой, давно ставшей его вторым «я». Прежде, чем говорить с ней, он должен был сложить пазл.

– Нет, конечно, не умею. Я не…

– Я уже слышал, вы не Копперфильд.

– И даже не Гудини.

– Вы использовали какую-то аппаратуру? Изобретение, помогающее вам убить на расстоянии?

– Господин дивизионный комиссар, вы задаете не те вопросы!

– А вы, хоть и физик, не можете ответить.

– Чтобы правильно ответить, – подал голос Мельяр, – нужно сначала объяснить разницу между добром и злом в физическом, а не в этическом смысле.

– Мы не на философском диспуте! Кто убил Понселя?

– Я, – пожал плечами Мельяр.

– Я, – отрезал Дорнье.

– Я, – услышал Дидро, обернулся, и сердце его ухнуло: в двери стояла Марго. В руках она держала поднос, на котором стояли четыре чашки с дымившимся кофе, и комиссар подумал, что никто, лучше нее, кофе готовить не умеет. Почему он подумал об этом, а не о том, что три человека, в том числе его любимая сестра, несут совершеннейшую чушь? Марго-то уж точно.

– Марго, – устало произнес комиссар. – Ты слышала наш разговор? Вопрос точно слышала, я только не понимаю, почему ты выгораживаешь кого-то из них. Они все запутали донельзя, ты-то зачем в это встреваешь?

Марго поставила поднос на журнальный столик, отошла к окну и встала рядом с Дорнье. Физик обернулся и взял Марго за руку. «Нет! – подумал Дидро. – Только я могу держать тебя за руку, только я!»

– Мишель, – сказала Марго, – пока я готовила кофе, все вспомнила.

– Сложила пазл? – саркастически заметил Дидро. Он достаточно знал сестру, чтобы понять: она говорит правду. И Мельяр говорит правду. И Дорнье говорит чистую правду.

– В общем, да, сложила, – произнесла Марго, глядя не на брата, а на Дорнье, который в ответ улыбнулся, кивнул и пожал плечами.

Господи, и она туда же.

– Дорнье убил Понселя. Мельяр убил Понселя. Ты… Ах! Понсель наверняка тоже кого-то убил.

Сейчас он услышит сказку. Только в сказке трое волшебников (двое злых и одна, безусловно, добрая) могли, находясь в разных городах, убить четвертого, который убил сам себя.

– Естественно, – тягучим голосом произнес Мельяр, будто прочитав мысли Дидро.

– Время идет, – добавил он, – и все может плохо кончиться. Очень плохо.

– О чем вы?

– Кто-то здесь умрет. Сегодня. Скоро. Впрочем, ладно. Молчу.

– Это угроза? – спросил Дидро.

Мельяр покачал головой и погрузился в привычное раздумье.

С Дидро происходило странное. Слова Мельяра произвели на него гипнотическое действие. Голова стала тяжелой, глаза захотели закрыться, Дидро подумал, что придется поддерживать веки пальцами, и эта мысль ввергла его в никогда не испытанное состояние.

Он прекрасно понимал, что сидит в кресле, ладони на подлокотниках, палец на кнопке мобильника, голова опирается на подголовник. В то же время он находился на плато перед пещерой, был прохладный, но ясный летний день.

Он смотрел в глубину пещеры. Еще не вошел, но знал, что должен войти первым и никого не впускать, пока все не осмотрит, хотя студенты уже входили и натоптали, и что-то наверняка трогали. Он не вспомнил эти свои мысли – он снова их подумал. Не воспоминание это было, а реальность, в которую он вернулся, странным образом ощущая и тепло подлокотников, и прохладу утреннего воздуха. Он увидел движение внутри пещеры – и это точно была не воспоминание, потому что ТОГДА ничто в темноте не двигалось. В пещере находилось что-то, к чему он не хотел прикасаться, но к чему его тянуло. Пугало и притягивало, зазывало и отталкивало.

Дидро шагнул. Это оказалось не так-то просто, сидя в кресле: возникло неприятное ощущение, которое он не мог ни определить, ни отогнать. Он крепче ухватился за подлокотники и сделал еще шаг. Пещера звала его, и он шел на зов, зная: то, что он увидит, станет для него не просто шоком, но чем-то более страшным, чем шок, более невероятным, чем призрак отца, явившийся ему однажды в детстве, когда он проснулся ночью от непонятного возбуждения и увидел на фоне светлевшего окна еще более светлый силуэт, в котором не мог не узнать мужчину, у которого он год назад сидел на коленях и слушал страшную и веселую сказку. Призрак исчез спустя пару секунд, а ощущение осталось на всю жизнь и сейчас повторялось.

Там двигалась смерть. Призрак смерти? Или она сама?

Чушь. Но кто-то двигался там, в темноте.

Дидро еще крепче вцепился в подлокотники и включил фонарик, отобравший у темноты лишь мелкие камни у входа. Но движение в глубине прекратилось, а может, из-за светового контраста стало невидимо, затаилось, ждало.

Помедлив, Дидро уперся ногами в пол комнаты, ощущая его неподвижную уверенность, и быстрым шагом (пусть студенты не подумают, что он колеблется) вошел в разверстый зев, будто в пасть левиафана.

Ощущение, которое Дидро так и не смог определить, отпустило его мгновенно. Просто пещера, каких сотни в этих горах. Он подался вперед, обхватил руками колени, отпустив, наконец, подлокотники, которые, как ему показалось, облегченно вздохнули (или это был вздох Дорнье?). Повел лучом фонарика вдоль стен (сухо, хотя в воздухе стояла едва ощутимая сырость), осветил пол (несколько рюкзаков, разложенная салфетка с остатками еды, раскрытый спальник), а чуть дальше… Как и сказали студенты. Тело их товарища лежало на левом боку, рана в затылке хорошо была видна в ярком луче фонарика. Крепкий удар, и камень, которым кто-то нанес рану, должен быть где-то здесь.

Дидро обошел труп, чтобы посмотреть мертвецу в лицо.

Дорнье, да.

Как, сказали студенты, звали их товарища? Понсель?

В движении воздуха, принесшего тление, Дидро ощутил что-то еще. Живое. Человеческое. Знакомое.

Запах парфюма, мужской одеколон, который он терпеть не мог и которым пропах, как ему порой казалось, весь полицейский участок.

Кто-то дышал ему в затылок.

Дидро медленно обернулся, подняв фонарик. Глаза были знакомые. Такие же, только живые. Как у Дорнье, лежавшего на камнях. То есть Понселя. То есть… Да бог с ним, как его зовут, как звали… Он стоял, загородив дорогу к выходу, и спокойно смотрел, как полицейский хватает ртом затхлый, напоенный мертвечиной, воздух.

Камень, которым была нанесена рана, Дорнье держал в правой руке, а левую поднял и прикрыл глаза – то ли от света, то ли от взгляда Дидро.

– Ну вот, – произнес он, почему-то не открывая рта. Голос доносился то ли от стены слева, то ли от нее только отражался, а источник находился справа. Голос будто бродил по пещере и возникал то тут, то там. – Ну вот, пазл у вас сложился, наконец, господин дивизионный комиссар?

«Курсант-лейтенант», – хотел поправить Дидро, но Дорнье, стоявший перед ним, молчал, а тот, что говорил, был прав. Дивизионный комиссар, конечно. Бывший.

– Нет, – буркнул Дидро. – Наоборот. Если я что-то понимал раньше, то теперь…

Правая нога в колене затекла, и он вытянул ноги, туфли шаркнули по паркету, звук был очень тихим, но, отразившись от всех стен – в комнате и в пещере – втек Дидро в уши и застыл.

– Сколько вас, Дорнье? – спросил Дидро, не позволяя голосу звучать напряженно. – Один здесь, второй мертвый в пещере, третий в пещере живой, и я могу его…

Ладони он опять положил на подлокотники, кожа кресла давно потерлась, он ощущал пальцами ее шероховатость, и в то же время (в том же ли месте?) протянул правую руку (фонарик переложил в левую) и коснулся одежды… выше… теплой шеи, подбородка, щеки… Дорнье хмыкнул и отступил назад, сразу пропав из виду, но луч фонарика легко нашел цель, и физик отвел взгляд.

– Потрогали? – насмешливо спросил Дорнье. – Вы решили, что я призрак? Вспоминайте, друг мой.

– Камень! – потребовал Дидро и протянул руку. Или ему показалось, что протянул? Или вспомнил, как протягивал руку за камнем?

– Где можно спрятать лист? – задумчиво произнес Дорнье. – Естественно, в лесу. Я не люблю английскую литературу, но патер Браун был прав. Где можно спрятать камень? Среди других камней.

– Вы не прятали камень среди других камней. Мы здесь все перевернули.

– Когда успели? – удивился Дорнье. – Вы только что вошли. Доктор Леру ждет снаружи вашего разрешения осмотреть тело.

Дидро оглянулся. Дорнье сидел на диванчике, приложив к щекам ладони, пальцы чуть заметно вздрагивали. В обычном состоянии Дидро этого и не заметил бы, он не был мастером отмечать мелкую моторику у подследственных, больше ощущал их состояние, но сейчас пальцы Дорнье его раздражали, мешали сосредоточиться, а еще Мельяр подался вперед и смотрел на комиссара так пристально, будто у него было несколько глаз, и взгляд давил на сознание. Дидро отвернулся, но встретился взглядом с сестрой и подумал, что Марго может… должна… обязана ему помочь. Она понимала что-то, чего не мог понять он. Она поняла, а теперь сидит и смотрит, как в детстве, когда они вдвоем что-то ломали. Марго начинала пялиться на него, взглядом уговаривая взять вину на себя: ты же мальчик, ты старший брат, ты должен…

– Не надо так смотреть, – пробормотал Дидро.

– Мишель, – сказала Марго, – это действительно он.

Дидро поднялся, ощущая неуверенность в движениях. Его заносило, он не мог отделить себя здесь, в комнате, от себя здесь, в пещере, но нужно было сделать всего два шага, и он их сделал, сумев не упасть, хотя нога налетела на камень, и он споткнулся на ровном месте. Дидро склонился над сестрой, она смотрела на него снизу вверх, и его поразило ее спокойствие.

– Ты не можешь знать этого… этих…

Марго подняла правую руку и коснулась указательным пальцем его щеки. Как когда-то. Давно. И не здесь. Он твердо знал, что не здесь, хотя и помнил, как в детстве сестра прикасалась к его щеке, когда хотела чего-то добиться: нежно, осторожно, но в то же время властно. Это было, но он знал, что Марго никогда так не делала – если хотела чего-то, то брала его за руку.

– Помолчи, Марго, – произнес Дорнье, а Мельяр что-то пробурчал под нос. – Он начал вспоминать, не мешай. Он должен сам сложить пазл.

– Сам, – пробормотал Дидро, все глубже погружаясь то ли в глаза Марго, то ли в себя, того, каким он был и каким не был. Ему показалось – это было неприятное ощущение, хотя и быстро прошедшее, – будто он одновременно жив и мертв, здесь и там, тогда и теперь. Мелькнуло воспоминание о когда-то где-то прочитанном – то ли в журнале, то ли в газете. «Кошка Шредингера существует одновременно во всех своих состояниях, она и жива, и мертва, и это физическая реальность, а не ожидание увидеть ее живой или мертвой. Это называется суперпозицией».

– Кошка Шредингера? – Дидро произнес эти слова вслух, хотя они не имели отношения ни к чему, происходившему в этой комнате и в этой пещере.

– Вот! – воскликнул Мельяр, и голос его будто толкнул Дидро в спину, он еще ниже наклонился к Марго и еще глубже заглянул в темную воронку ее взгляда. – Вот! Вы слышали? Дальше, Дидро, дальше, вы на верном пути!

Дидро наклонился слишком сильно и упал перед Марго на колени, но ощущение было таким, будто он поднялся и отступил на шаг.

– Иисус… – бормотал за его спиной Мельяр. – Это точка бифуркации. То есть, одна из множества, но самая важная для человечества. Иисус – как кошка Шредингера, да. Состояние суперпозиции. Добро и зло всегда существовали в суперпозиции, как иначе?

Дидро заставил себя подняться и упасть в кресло, но не мог покинуть пещеру, и не потому, что там был труп и там был живой Дорнье… то есть Понсель… Заныло в затылке. Поднялось давление – признаки были ему знакомы, но он почему-то не был уверен, что болит именно его затылок и именно сейчас.

– Выбор между добром и злом – фундаментальный закон мироздания, а физики – подавно, – растягивая звуки, продолжал Мельяр.

– Нравственный, – поправил Дидро. Добро и зло. Выбор. Нравственный выбор, доверенный Богом человеку.

– Нравственным этот закон стал, потому что в те времена человек не имел представления не только о физике мироздания, но даже о том, что все состоит из атомов.

Звуки рождались в голове Дидро, но быстро умирали, рассеивались, не удерживались в сознании. Он смертельно устал от этого морока, и усталость сделала то, чего не смогло сделать сознание: морок отступил, и пещера, которую он только что видел так же ясно, как обои на стене комнаты, растворилась, как растворяется мир в тумане. Память осталась, куда ж ей было деться, но стала именно памятью, а не реальностью, какой была еще минуту назад.

– Я устал, – сказал Дидро.

– Да-да, – немедленно согласился Мельяр, прервав какую-то длинную фразу. – Все мы устали. Но главное произошло, так что можно расслабиться. Боюсь, впрочем, что ненадолго.

– Кофе остыл, и пить его невозможно. Я приготовлю тосты, – сказала Марго и, не глядя на брата, встала и пошла из комнаты.

– Когда электрон выбирает один результат взаимодействия из множества возможных, это чисто физический выбор реальности, верно? – бормотал Мельяр, неизвестно к кому обращаясь. – Нравственность тут ни при чем. А между тем именно это есть первичный, не замутненный привходящими идеями, онтологический выбор…

– Ах, оставьте! – дернул плечом Дорнье. – Редукционизм, доведенный до абсурда, вот что это! Ну, полетит электрон влево или вправо. И что? Вправо – это добро, это хорошо, а влево – дурно? А если под углом в тридцать два градуса? Тогда как? Частично хорошо, а частично плохо?

– Частично хорошо, частично плохо, – повторил Мельяр. – В том-то и дело. Помните… Впрочем, может, и не помните. Ваши коллеги драли глотки, обсуждая, где заканчивается квантовый мир и начинается классический. Два атома – это, конечно, мир квантовых законов. Десять или сто пятьдесят – тоже. А десять миллиардов? Сколько нужно атомов собрать вместе, чтобы система стала вести себя не как квантовый объект, а как классический? Когда камень становится камнем, а не набором атомов?

– Не разводите демагогию, – отрезал Дорнье. – Господин дивизионный комиссар и без ваших рассуждений не может вспомнить, на каком он свете.

– Без этих рассуждений, господин дивизионный комиссар, – Мельяр обращался к Дидро, но это никак не отражалось ни на его мимике, ни на движениях, – вы вспомните только то, что уже вспомнили. Может, вытащите из памяти забытые детали. Скажем, как поспорили в тот первый вечер на плато с доктором Леру. Он утверждал, что яркая звезда над западным горизонтом – Венера, а вы были уверены, что Юпитер.

Дидро вспомнил. Да, поспорили, и довольно яростно – видимо, обоим нужно было выплеснуть накопившуюся за день внутреннюю энергию. Он давно об этом эпизоде забыл, а сейчас будто оказался на плато, метрах в ста от входа в пещеру. Небо после заката еще не потеряло своих цветов – от пылающего оранжевого над горами до густо фиолетового в вышине, – и между небом и землей сверкала ослепительно белая жемчужина. Венера, конечно.

– Венера, конечно, – сказал Дидро.

– Да? – Мельяр широко раскрыл глаза, уставился на комиссара и даже наклонился к нему, заглядывая в лицо. – Венера, говорите? Точно?

– Точ… – начал Дидро. Леру действовал ему на нервы: все время вытирал пальцем только ему видимое пятнышко на правом рукаве около локтя. В конце концов, Дидро не выдержал: «Да хватит вам, сколько можно тереть? Дырку протрете!» Леру отреагировал излишне эмоционально, оба они в тот день были взвинчены, но… черт возьми, в небе действительно сверкала Венера, какой еще Юпитер, инспектор и не знал такой планеты, вечером для него на небе не могло быть ничего, кроме Венеры, потому он и злился, когда доктор, в пику ему приплел какой-то Юпитер.

Но…

Может, действительно…

Скорее даже точно. Почему он вспомнил Венеру? Юпитер это был, никаких сомнений, потому что Венера незадолго до того зашла, покатилась по склону далекой горы и канула в пропасть.

– Ага, – с удовлетворением произнес Мельяр. – Вот и славно.

– Но почему? – сам у себя спросил Дидро. – Я вспомнил тот вечер. Будто это было вчера… Нет, прямо сейчас. Венера. И вдруг, будто сменился кадр: Юпитер. В небе не изменилось ничего, а эмоции, ощущения… Странно: я помню абсолютно точно и то, и другое.

– И третье, и четвертое, и сотое, – подал голос Дорнье. – Вы воображаете, что каждую минуту выбираете будущее – съесть тост, что приготовит Марго, или попросить ее достать бутылку «Наполеона»… Но, кроме того, вы каждое мгновение выбираете, какой вариант из хранящихся в вашей памяти извлечь и вспомнить.

– Да ну? – Дидро не скрывал сарказма. – Я помню, сейчас вспомнил: допрашивал я как-то Плуэна, был в восьмидесятые годы известный в определенных кругах мерзавец, рэкетом занимался, взяли его на жареном, все доказательства у меня, я его спрашиваю, будет он и дальше отпираться или подпишет, а он, это меня тогда поразило, взял бумагу, посмотрел на свет и…

Дидро запнулся, удивленно хмыкнул, бросил на Дорнье взгляд, полный недоумения, губы его шевелились, будто он то ли что-то проговаривал про себя, то ли в буквальном смысле пережевывал пришедшую в голову мысль. Прожевал, проглотил и посмотрел на Мельяра, ожидая от того поддержки. Напрасно, конечно.

– Ну! – Дорнье нетерпеливо щелкнул пальцами.

– Спокойно, – пробормотал Мельяр, все прекрасно слышавший. – Пусть он сам…

– Странно, – упавшим голосом проговорил Дидро. – Я помню, как Плуэн бумагу разорвал и стал запихивать в рот – изображал психоз. Помню, помню! И вспомнил сейчас, тоже вижу ясно, будто только что было… Он аккуратно кладет лист на стол, тянется к ручке, берет двумя пальцами, будто червяка, кривится, не хочет, но подписывает. И говорит: «Ваша взяла, инспектор». Но… нет… а все-таки…

– Больше трех параллельных воспоминаний память не выдерживает, – деловито заявил Дорнье. – Точнее, не так: память-то выдерживает все, сколько их существует, варианты реальности.

– Ну уж… – пробормотал Мельяр.

– А вот каналы воспроизведения ограничены. Пропускная способность невелика, это все-таки химия, а не квантовая электродинамика. Поэтому два варианта вы вспомнили, а больше вряд ли получится, нужна тренировка. Юпитер или Венера. Съел или подписал. Добро или зло. Правда или ложь.

– Христос, – сказал Мельяр, – или Антихрист.

Дорнье не стал перечить. Смотрел на Дидро и ждал. Смотрел и ждал. Будто врач, сделавший больному инъекцию новокаина и дожидавшийся, когда лекарство начнет действовать.

Дождался.

Открылась дверь, Марго, обвела мужчин взглядом, который Дидро успел перехватить лишь на мгновение и не сумел удержать, привлечь внимание.

– Что тут у вас? – спросила Марго. – А… Понятно.

Что такого она сказала? Раздумывать над ее словами Дидро стал значительно позже, а в тот момент он захлебнулся. Дыхание прервалось, воздух застрял в трахее, и все бессмысленно поменялось местами: пол оказался сверху, люстра торчала из паркетных плиток, изумленная собственным положением, диван, журнальный столик, шкафы и все, что в них было, завертелось, закружилось и… «И помчалось колесом», – пришла на ум странная фраза. Дидро никогда прежде ее не слышал, но был уверен, что знал фразу с детства, и это была строчка из русского стихотворения. Он не знал русского. Как-то допрашивал задержанного за драку в кафе эмигранта, и пришлось вызывать переводчика, потому что тот ничего не понимал по-французски, хотя жил в Париже, как выяснилось из документов, уже три месяца.

Дышать было невозможно, и Дидро перестал. Видеть окружавший хаос было невозможно, и Дидро перестал видеть. В ушах звенело, и он закрыл уши воображаемыми ладонями, отчего звенеть перестало, но возник шепот. Шептали сотни голосов на разных языках, понять было невозможно, и, когда шепот слился в белый шум, Дидро различил на этом фоне свое имя, произнесенное голосом Марго.

Если с появлением Марго начался хаос, то ее голос хаос и прекратил.

В ушах звенело, но теперь это был тихий звон тишины. Сердце бешено стучало, и Дидро подумал, что нужно срочно проглотить таблетку, иначе инфаркт, больница, смерть…

Он открыл глаза и увидел склонившуюся над ним сестру. В глазах Марго стояли слезы, губы дрожали, она вложила ему в рот таблетку, и он рефлекторно проглотил, а потом запил водой из стакана, возникшего неизвестно откуда. Вдохнул и выдохнул всей грудью, будто впервые в жизни.

– Страшное дело – суперпозиция, – услышал он голос Дорнье. – Белый шум сознания.

Дидро нащупал под головой подушку, увидел над собой потолок, люстра висела там же, где всегда, и мебель стояла на своих местах. Марго сидела на краешке дивана и смотрела на брата с любовью и надеждой, он легко прочитал это в ее взгляде и успокоено проговорил, будто всегда знал:

– Он хороший человек, Марго, ты будешь с ним счастлива.

С кем? Он знал, но не хотел вспоминать: понимал, что память вскрывать нельзя, все равно что сдирать повязку с только что обработанной раны.

Марго расплакалась, и он видел, что это слезы радости. Странно: никогда прежде не видел, как женщины плачут от счастья. Столько лет прожил…

– Ну, все, – проговорил Дорнье. – Вам, Дидро, будет проще: мы рядом, а я-то был один и ничего не понимал. И Марго была одна, но она хотя бы чувствовала, что мы неподалеку. А этот… ему и понимать не надо, он с этим родился.

Марго промокнула глаза бумажной салфеткой из пачки, лежавшей на столике. Старалась не повредить тушь, но, конечно, растерла, и по щеке потекла краска, будто у паяца в опере Леонкавалло, единственной, которую Дидро видел в театре, а не по телевизору.

Он приподнялся на локте, прислушался к ощущениям – нигде не болело, дышалось свободно – и сел, протянул к Марго руку и хотел, как в детстве, провести ладонью по щеке. Но Дорнье его опередил: опустился на колени, взял щеки Марго в ладони и медленно, с удовольствием слизал потеки туши, протер губы все той же салфеткой и поцеловал Марго сначала в оба глаза, потом в покрасневший от слез нос, и наконец – в губы, которые она с готовностью подставила. Дидро послышалась музыка, его любимый Дассен. Музыка звучала не сейчас, это он понял сразу. Музыка звучала из прошлого, из шестьдесят девятого года, когда он с Этель и Марго были на концерте в «Олимпии» и отбили все ладони, а Этель охрипла.

«Я вспомнил», – с удовлетворением подумал он. Значит, рана в памяти зажила и можно снять повязку.

– Осторожно, – пробурчал Мельяр и погрозил пальцем.

Дидро и сам понимал, что с памятью лучше не шутить. Но знал он еще, что пазл сложился, и больше всего сейчас хотел понять – как. Как выглядит картина.

– Осторожно, – повторил Мельяр. – Суперпозиция распалась.

Дидро не первый раз сегодня слышал это слово. Не знал, что оно означает, но почему-то воспринимал как очень личное, имевшее прямое отношение к нему, к Марго, к этой паре психов – Дорнье и Мельяру, – но главное: слово было связано с убийством в пещере и полностью его объясняло.

И еще объясняло, почему зло отличается от добра, почему с самого начала он терпеть не мог засушенного, вялого, терпеливого Мельяра…

Что он говорил о Христе?

При чем здесь Христос?

Дидро поплелся к бару и налил себе полный стакан «Наполеона». Бутылка стояла там лет уже пять. Врачи запретили Дидро пить, и он выполнял предписание, разве что раз в году, в день, когда умерла Этель, позволял себе пригубить рюмку, граммов тридцать, чисто символически, только чтобы ощутить на губах знакомый вкус и вспомнить…

«Я умру от целого стакана!»

Он выпил залпом под недоуменным взглядом Марго и внимательным – Дорнье. Мельяр никак не отреагировал, занятый своими мыслями. Горячая волна прошла по пищеводу, дыхание на секунду прервалось. Дидро прислушался к себе. Ничего. Сердце не сбилось с ритма, глаза не заслезились, как это бывало в молодости, и только на краю сознания, будто боковым зрением он разглядел вопрос, который тут же, не думая, задал взявшему стакан из его руки Дорнье:

– Давно это вы с Марго?..

Дорнье одной рукой обнимал Марго, глядевшую на него с немым восхищением, в другой руке у него был стакан, и Дидро показалось, будто у физика возникла третья, невидимая рука, которой он хлопнул комиссара по плечу, как друга, задавшего нескромный, но уместный в данных обстоятельствах вопрос. Хлопок был силен, комиссар, плохо державшийся на ногах после выпитого, пошатнулся и, нащупав позади себя кресло, опустился в него, а точнее – грохнулся.

В разверзшейся на секунду памяти Дидро увидел себя и Марго в компании Дорнье, они втроем шли по Елисейским полям в сторону Триумфальной арки и обсуждали, какое платье купить в магазине Брежье. Марго говорила, что платье должно быть единственным, Дорнье настаивал на том, что платье должно быть дорогим, а Дидро утверждал, что все это чепуха, и платье просто должно быть к лицу его любимой сестре.

– Семьдесят второй! – воскликнул он. – Меня в том году перевели, наконец, в Париж, хорошее было время!

Дорнье отлепился от Марго и сел перед комиссаром на пол, скрестив ноги. «Он еще способен на такие подвиги, – с уважением подумал Дидро. – Мне бы ни за что так не сесть, давно нет прежней гибкости».

– Прекрасно! – улыбнулся Дорнье. – Именно семьдесят второй. Не везде, правда, но в большинстве случаев. Теперь я могу разложить пазл на элементы, мы вместе их соберем, и все станет ясно.

– И настанет конец света, – подал голос Мельяр.

– Закончится процесс декогеренция, вот и все, – отмахнулся Дорнье. – Для кого-то действительно конец света. Надеюсь, не для нас.

Мельяр пожал плечами. Марго встала за спиной Дорнье, положила ладони ему на плечи, и он, склонив голову, поцеловал ей большой палец – единственный, до которого мог дотянуться губами.

– Первый элемент пазла, – начал он, – наши эксперименты по бесконтактным измерениям. Мы довели надежность обнаружения необнаружимых объектов до девяноста восьми процентов, это и привело к качественному скачку.

Эти слова, утром показавшиеся Дидро китайской речью, были ему сейчас понятны. Каждое слово стояло на своем месте. Дидро воспринимал слова Дорнье как поэтический текст, понятный не разуму и даже не чувству, а чему-то в душе, воспринимающему мир непосредственно, без подпорок и подсказок в виде эмоций, текстов и даже сознания.

– Поль, – тихо сказала Марго. – Рассказывай для меня, хорошо? Про твой эксперимент.

Дорнье улыбнулся и приподнялся, чтобы поцеловать Марго в губы.

– Хорошо, милая, – сказал он. – Устройство интерферометра довольно сложное, но есть приборы и посложнее. Принцип же такой. Как можно обнаружить черную кошку в черной комнате? В классической физике есть только один способ: нужно направить на кошку луч света или хотя бы один-единственный фотон. Он отразится от кошки, попадет в детектор, так вы и узнаете, что кошка в комнате имеется. А если фотон не попал в кошку? Вы никогда не сможете сказать: есть ли черная кошка в черной комнате. Это верно, но только в классической интерпретации. В квантовой физике все не так. Вы ставите в черной комнате излучатель света. Фотоны могут попасть в кошку, могут не попасть, могут вернуться к регистрирующему прибору, могут не вернуться. Но вы в любом случае можете с определенной вероятностью сказать, есть кошка в комнате или нет. Даже если ни один фотон от кошки не отразился и в детектор не попал. Вы можете сказать, есть ли в комнате кошка, ничего об этом не зная. Это выглядит как магия, хотя ничего сверхъестественного, конечно, нет. Только квантовая механика. Такие опыты проводили и до нас, а нам удалось довести вероятность обнаружения невидимых объектов до девяноста восьми процентов. Мы понимали, как могут использовать прибор, с помощью которого можно увидеть невидимое, даже, кстати, если оно находится в другой части планеты или в туманности Андромеды.

Все результаты опубликованы в ведущих физических журналах. Никто не обнаружил ошибок, но и поверить было трудно. Точнее, не поверить – в физике ничего не решается верой или неверием, – а интерпретировать, создать теорию явления. Пытались объяснить результат с помощью стандартной квантовой механики, но только все запутали. Тогда привлекли многомировую теорию Эверетта, к которой большинство физиков в то время относилось как к экстравагантной и недоказуемой. А оказалось: доказательство перед нами. Мы наблюдали то, чего наблюдать не могли, и получалось это только потому, что существует множество миров, в каждом из которых некто Дорнье со своей группой проводит такой же опыт. И наблюдаем мы объект, который находится не в нашей, а в другой реальности.

На семинарах мы рассуждали о том, что изменится, когда «квантовые визоры» станут продавать в компьютерных салонах, и квантовая магия войдет в быт. Мне казалось, что это произойдет быстро: сегодня у нас единственный прибор, способный обнаружить то, что обнаружить невозможно, но ведь ничего принципиально сложного в нашем интерферометре нет. Иная идеология, никто раньше так не делал, ну и что?

Ревнивая жена теперь будет точно знать, где находится ее незадачливый муж. Правда, знать она будет о том, что происходит с ее мужем в одной из бесконечного числа реальностей, а муж, вернувшись под утро со следами помады на щеке, когда супруга предъявит ему видеозапись с «квантового визора», всегда сможет сказать, что так нехорошо повел себя его двойник в иной реальности, а сам-то он ни сном, ни духом… Помада?.. Начальница отдела сбыта поцеловала, услышав, что фирма в последнем квартале заработала втрое больше, чем рассчитывала. Служебный поцелуй, всего лишь!

Так мы рассуждали, не принимая во внимание другой аспект проблемы квантового видения. Другое объяснение наших результатов.

И даже когда у меня появились воспоминания о событиях, которых не было в моей жизни, я не сразу понял, откуда что идет. Может, если бы мы прекратили опыты… Хотя, нет, это уже ничего не могло изменить. Когда меняется мир, он меняется необратимо.

В тот день я отправился в библиотеку почитать газеты – собирал материал для научно-популярной статьи. В файлах трехлетней давности увидел фотографию и, как мне показалось, узнал человека. На пенсию уходил дивизионный комиссар Дидро. Я его помнил. Откуда? Почему?

На следующее утро, бреясь в ванной перед зеркалом, я вспомнил, как много лет назад в моей жизни произошло страшное. Воспоминание было эмоциональным, я вспомнил ужас, охвативший меня, когда я… Что? Я уронил бритву и стоял, глядя на себя в зеркало и не узнавая.

Весь день я думал об этом. Пытался вспомнить, что это могло быть. Что пряталось в памяти и, попытавшись вырваться, потерпело – слава Богу – неудачу?

Я еще не связывал свой утренний ужас с нашими экспериментами. Да и почему должен был связывать?

Вернулся домой с работы за полночь, уставший, но очень довольный: нам удалось подтвердить результат, надежность эксперимента увеличилась до девяноста девяти процентов.

Пошел под душ и, раздевшись, случайно бросил взгляд в зеркало…

Боже… Я вспомнил! Сначала – свой утренний ужас. Мгновение спустя – ощущение решимости и необходимости. Так оно и вспоминалось, в такой последовательности. Сначала эмоция, потом ощущение, и только потом картинка, в которой я сначала ничего не понял, потому что вспомнил ощущение темноты…

– О, Господи! – пробормотала Марго.

– С тобой, – сказал Дорнье, – происходило так же?

Марго кивнула.

– Но ты не ставила опытов по квантовой магии.

– Я вспомнила, потому что…

Ответа она не знала и беспомощно заглянула в глаза Дорнье.

– Потому что, – сказал он, – произошла декогеренция, суперпозиция распалась…

– Эй! – вскричал Дидро. – Что вы там говорили о темноте?

– Темнота, да… Я стоял в полной темноте, ждал, чтобы привыкли глаза, надеялся рассмотреть хоть что-нибудь, но мрак был таким плотным, что не имело значения: закрыты у меня глаза или открыты. Еще через пару секунд я ощутил в правой руке тяжелый камень, шероховатый, с песком, будто я только что вывернул его из земли. То есть почему «будто»? Именно так и было: я только что нагнулся, нащупал торчавший из сухой гальки с песком камень и теперь держал его в руке, готовый ударить. Не представлял – кого, почему. И услышал пение. Мужчина громко – видимо, чтобы отогнать собственный страх перед темнотой, – пел куплеты Тореадора. «Тореадор, смелее в бой…» Голос у него немного дрожал, эхо мешало определить направление. В этот момент я, стоявший в ванне и вспоминавший, как я стоял в пещере, вспомнил, как любил петь «И ждет тебя любовь…», стоя под струями воды, и тогда сразу узнал голос. Это был мой голос. Я крепче ухватил камень и пошел. Не уверен был, что шел правильно, ориентироваться мешало эхо, я то и дело спотыкался, и ко всем существовавшим в голове ужасам прибавился страх упасть. Удариться виском и умереть. Может, ощущения ужаса имеют знаки, как, скажем, электрон и позитрон? И два разнополярных ужаса уничтожают друг друга? Волны ужаса интерферируют, и если оказываются в противофазе… Мне пришла в голову такая мысль, и я успокоился. Я, тот, что в темноте, завопил: «Вперед, смелее! Вперед, смелей!», и я воспринял вопль как сигнал к действию. Бросился на голос, левой рукой нащупал плечо, представил, где может находиться затылок и изо всей силы… Он… То есть я… То есть он… Черт, я и сейчас представляю это в суперпозиции, хотя ее больше не существует, а процесс декогеренции начался раньше… В общем, я попал ему по темени, что-то глухо ухнуло – это он упал, видимо… Впрочем, почему «видимо»? Упал, конечно. Повалился, как мешок. И стало тихо. Сразу. Он даже не вздохнул, не всхлипнул, не… Просто умер.

А я вспомнил, как это неприятно – умирать от удара по затылку. Будто не в первый раз. И даже не в сотый. Будто я умирал бесконечное число раз, и это давно вошло в привычку. Удар – и одна темнота, темнота пещеры, сменяется совсем другой темнотой. Темнотой небытия. Я и сейчас, вспоминая, не понимаю, как можно представить себе то, чего не существует. Невозможно помнить небытие…

– Глупости, – не выдержал Мельяр, который постепенно пробуждался: открыл глаза, потянулся, встал, подошел ближе и навис над Дорнье, будто семафор. Дорнье сбился: его выбросило из памяти в реальность, как мяч за пределы игрового поля.

– Что… глупости? – переспросил Дорнье, но вместо Мельяра неожиданно ответил Дидро.

– Конечно, глупости, – буркнул он. – Вспомнили, значит? Тогда ответьте: как вы в пещере оказались? При заваленном входе? А мотив? За каким дьяволом вам понадобилось убивать Понселя?

– Себя, – поправил Дорнье.

– Понселя, – упрямо повторил Дидро. – Ничего тут не сходится.

– Вы-то сами! – удивился Дорнье. – Вы тоже вспомнили! Хотя… – Он на мгновение замялся. – Пожалуй, да. Для вас декогеренция произошла в другом состоянии, вы и не должны помнить.

– Какая, к чертям, декогеренция? – воскликнул Дидро. Голова у него разболелась так сильно, что воспоминания, если они и начали проявляться, скукожились и спрятались в подсознании. Боль проталкивала воспоминания вглубь, откуда их потом – когда-нибудь ведь боль закончится! – ни за что не достать.

Перед его глазами, которые, как ему казалось, существовали отдельно от тела, появилась таблетка, лежавшая на чьей-то ладони, а в правую руку кто-то вложил стакан.

– Какая, к чертям, декогеренция? – повторил Дидро, отстранив руку Марго, все еще державшую стакан, наполовину наполненный… или наполовину пустой… неважно. – Вы можете говорить без физических терминов?

– Может, – вместо Дорнье ответил Мельяр. – И я могу. И вы. И Марго. Достаточно говорить в терминах не физики, а морали.

– Ах, оставьте! – теперь уже вышел из себя Дорнье. – Послушайте!

– Нет, это вы послушайте! Вы со своим экспериментом закуклились в квантовой магии и не видите дальше собственного носа!

– Дальше вашего носа!

– Поль! – вскричала Марго и, обернувшись к Мельяру, вскричала еще раз: – Марк!

– Я говорил, что это плохо кончится, – буркнул Мельяр. – Мы в разных фазах! Воспоминания не синхронизованы! И ни у кого даже мысли о Христе! Вы, комиссар, – Мельяр ткнул пальцем в грудь Дидро, –  спрашиваете о мотиве! Поймите, наконец: бессмысленно говорить о мотивах, поскольку убивать – нормально!

– Нормально? – только и смог выговорить Дидро, ощущавший, как палец Мельяра, коснувшись его груди, проделал в ней дыру до самого сердца, и оттуда толчками полилась кровь. Он с ужасом посмотрел вниз и увидел белую рубашку, которую надел сегодня утром, выходя из дома, и ни разу не поменял вопреки привычке после полудня менять рубашки, заботливо подготовленные Марго и сложенные стопкой на второй полке левого отделения его шкафа в спальной комнате.

– Вы позволите мне досказать? – с холодной вежливостью спросил Дорнье. – Иначе процесс…

– Ничего не будет с вашим процессом! – закричал Мельяр, окончательно выйдя из себя. Он теперь стоял, раскинув руки, будто действительно изображал сына Божия на кресте, но походил тем не менее на огородное пугало. – Декогеренция произошла по вашей вине! Ваш эксперимент разрушил суперпозицию! Обратного хода нет, и, если сейчас здесь не будет совершено убийство, я очень удивлюсь!

– Ах, оставьте! – отмахнулся Дорнье. – Своими пассами вы доведете комиссара до второго инфаркта, и это будет…

– Да! Будет!

– Замолчите, Мельяр! – Марго не сумела удержать Дорнье, а Дидро, прислушиваясь к своим ощущениям, упустил возможность подставить Дорнье подножку. Физик размахнулся, подумав в этот момент о том, что никогда прежде не бил человека по лицу, тем более – себя, тем более – во имя спасения того, что, как он был убежден, спасать было не нужно. Получив неловкий удар по скуле, Мельяр прекратил вопить и кулем упал в кресло.

Дорнье потер ладонью о ладонь, повернулся к Марго, поймал ее улыбку и обратился, наконец, к комиссару:

– Простите… Я продолжу, хорошо?

Дидро промолчал. Он вспомнил. Он много чего вспомнил. Странное. Но, наверно, совсем не то, о чем говорил физик.

– Декогеренция, – повторил он.

– Да, – кивнул Дорнье, – это так называется. Мир находился в суперпозиции, в запутанном квантовом состоянии, и продолжал бы в нем находиться, если бы не наши эксперименты по квантовой магии. Наблюдение ненаблюдаемого. По сути…

– Ладно… – прервал он себя, – давайте я закончу с пещерой, потом будет проще понять.

Дидро старался не замечать, как Марго висела на шее у физика, которого два часа назад и знать не знала, но с которым была, по ее словам, знакома много лет. Ему хотелось взять сестру за руку и выставить из комнаты, чтобы не мешала, но сил он в себе не ощущал никаких. Сердце успокоилось, боль в затылке спряталась – ну и хорошо.

И никакого мотива. Какой мотив у бреда?

– Я смотрел в зеркало, – сказал Дорнье, то ли продолжив рассказ с той точки, на которой остановился, то ли перескочив совсем к другому эпизоду, – и в памяти обрывки укладывались друг на друга, будто тяжелые тюки на складе. Я вспомнил, как обошел труп, вспомнил, в каком порядке лежали в пещере вещи, которые я же сам внес утром и разложил так, чтобы точно знать где что лежит. Я не собирался прикасаться к трупу, я не собирался оставаться в пещере на все двадцать суток, почему-то я знал, что меня сменит… то есть я же и сменю. Услышал снаружи глухие звуки и, подойдя к стене, нащупал звуковую щель, я прекрасно помнил, где она расположена. Я прокричал, подражая Тарзану. Орать можно было что угодно, лишь бы в нужной последовательности. А потом… Ужасно захотелось спать, будто попытки вспомнить забрали у меня все силы. Я готов был тут же, в ванной, разлечься за влажных плитках пола, но заставил себя добраться до постели. Так и не помылся, но подумал об этом, уже засыпая.

Во сне мысли и воспоминания пришли во взаимно однозначное соответствие, утром я сел за компьютер и написал план статьи о связи экспериментов по бесконтактным наблюдениям с декогеренцией сложных квантовых систем, находящихся в состоянии суперпозиции. Это было как озарение.

И еще я знал: в памяти у меня есть много такого, что я не могу и, может, никогда не смогу вспомнить. Я был уверен, что память хранит иную мою жизнь, иное состояние, такое же реальное, как мое сегодняшнее. Я понимал – интуиция, не больше! – что все выверты памяти связаны с моим участием в эксперименте. Я и раньше много думал о роли наблюдателя в квантовых процессах – покажите мне физика, занимающегося квантовой механикой, который об этом не думал бы. Впрочем, многим достаточно того, что формулы работают, а о глубинном смысле задумываться и времени нет, и желания…

В тот день я опоздал на работу. Вальтер Штольц, мой помощник в лаборатории, звонил мне на мобильный, они там решили, что я попал в аварию, голос у него был взволнованный и немного испуганный, он спрашивал, что делать: подождать или начать без меня. «Начинайте, – сказал я, – буду через полчаса». По дороге думал, сказать ли о случившемся. Что, если с кем-то из сотрудников произошло нечто подобное?

Когда я вошел в лабораторию, они уже протестировали интерферометр – мы вчера добавили две дополнительных секции и надеялись довести доверительную вероятность до девяноста девяти с половиной процентов. Я выслушал доклады сотрудников, но все больше ощущал себя не здесь, что-то опять происходило с памятью, и я испугался – попросил Вальтера начать, а мне, мол, нужно записать кое-какие мысли. Наблюдал со стороны… На обед мы пошли в кафетерий, и я… Вернувшись в лабораторию, абсолютно не помнил, что происходило в течение часа. Я даже не мог сказать, ел ли я хоть что-то, потому что даже ощущение голода было странным: я чувствовал, что сыт, а через секунду – что голоден и не ел с утра, и еще через секунду – ну, сыт же…

К вечеру мы добились нужной доверительной вероятности. Иными словами, с полной надежностью фиксировали группу атомов цезия, которых в реальности не существовало. То есть, они существовали, конечно, но не в нашей реальности, не в нашем мире, а в другом, и мы, по идее, могли – потом, конечно, когда построим более совершенный интерферометр – даже сказать, в какой точке иного мира эта группа атомов находится. А находиться она могла только в камере точно такого же интерферометра в точно такой же лаборатории в точно таком же Цюрихе… И кто-то, то есть, не кто-то, а именно мы, наблюдали там странный процесс исчезновения вполне материальной группы атомов цезия – у них датчики ничего не фиксировали, а у нас…

Когда интерферометр выключили и результаты занесли в компьютер, я осторожно расспросил сначала Вальтера, потом Дину, Корнеля и остальных. Ничего. То ли они решительно ничего не почувствовали, абсолютно ничего не вспомнили, то ли каждый решил помалкивать, не желая прослыть не вполне адекватным. На завтра и на весь последующий месяц мы не планировали ничего нового – нужно было еще много раз повторить тот же эксперимент, закрепить результат. Убедиться, что результат стабилен.

Как бы то ни было, домой я вернулся с ощущением ожидаемого ужаса. Наверно, нужно было развеяться, пригласить кого-нибудь в ресторан, знакомых женщин у меня… прости, Марго, тогда я еще не… Я никуда не пошел, не смог себя заставить. Когда был на людях, когда все внимание сосредоточилось на показаниях детекторов, я не думал о другом, и память притаилась, как снайпер в засаде. А вечером, оставшись один… Собственно, я ждал этого. До дрожи в коленях боялся, но ждал чего-то, что все равно наступит, как ни беги. Да и невозможно убежать от себя.

– Помнишь, как мы познакомились? – не удержалась Марго. Она торопила Дорнье, ждала подтверждения, и Дидро посмотрел на сестру с осуждением, но промолчал, ожидая, как и она, ответа.

– Я это и вспомнил, – кивнул Дорнье. – Осень семьдесят четвертого, набережная Орфевр, я вышел из здания полиции после трудного разговора с инспектором…

– Я тебя догнала и пошла рядом. Я приходила к брату…

– Ко мне? – воскликнул Дидро. – Когда ты ко мне приходила? На службу? О чем ты говоришь, не было такого, да тебя и не пропустили бы дальше приемной. Что за фантазии?

Марго коснулась ладони брата – указательным пальцем, будто нажала болевую точку, – и Дидро замолчал.

– К брату… – протянул Дорнье. – Не помню…

– Я тебе сказала!

– Да? Наверно. Ты пошла рядом, и я спросил… А, ну да, конечно, ты приходила к брату, иначе почему я спросил тебя: «Вы знакомы с инспектором?»

– Знакома! Можно сказать и так. Какой ты был в тот вечер милый!

– Милый! – вскричал Дидро, воздев руки к потолку.

– Я очень стеснялся, – сказал Дорнье. – Такая красивая девушка… Я очень стеснялся, – повторил он. – Пожалуй, это единственное, что я помню о том вечере. Мы пошли в кафе?

– В кафе, как же! Ты таскал меня по книжным развалам на набережной. Как я вытерпела? Тебе нужна была какая-то книга по физике, по атомной, кажется. Срочно.

– Не помню… – пробормотал Дорнье, потирая пальцами виски. – А в оперу я тебя повел? На «Самсона и Далилу».

– Н-нет, – нахмурилась Марго. – В оперу? Никогда. Терпеть не могу оперу.

– Вот как, значит… То есть… Да, это может быть. При декогеренции… Послушай, а может, ты вспомнишь…

Марго дернула плечом – жест был знакомым, и Дорнье не стал настаивать.

– Жаль, – сказала она.

– Очень жаль, – согласился Дорнье и добавил: – Но ведь еще есть время? В том смысле, что мы…

Дидро переводил взгляд с сестры на физика. Он понимал, о чем они говорят. Он представлял даже, что его ждет, когда Марго уйдет, и он на старости лет останется совсем одиноким. Как повернулась жизнь… С другой стороны, у него ведь была Этель, были восемнадцать лет любви, а Марго и этого не было дано, всю жизнь одна, и, если хотя бы сейчас ей улыбнулось возможное счастье…

«Господи, – подумал Дидро, – о чем я? Она же только два часа назад впервые увидела этого человека, ничего о нем не знает, а влюбилась, как кошка».

«А если, – подумал он, – они действительно вспомнили, как познакомились сорок лет назад, и все это время…»

Все это время Марго не оставляла брата. Сначала жила неподалеку, а когда умерла Этель, переехала к Мишелю, и они помогали друг другу избавляться от стрессов. Так было, что бы эти двое ни рассказывали сейчас. Марго не может уйти, когда…

Когда что?

К тому же Дорнье – убийца.

Дидро понял, что все смотрят на него: Дорнье – с интересом ученого, увидевшего странное показание прибора, Марго – с ласковой надеждой (никуда она не уйдет, это невозможно!), а Мельяр – с ироническим скептицизмом. Дидро понимал, чего они все хотят от него, но вспомнить больше того, что ему уже открыла память, не мог. Память никогда не показывает то, что хочешь вспомнить именно сейчас.

Да?

Может, три взгляда, столкнувшись в пространстве, усилили друг друга. Могло такое быть? Дидро был уверен, что – да. Взгляды, от которых он хотел отгородиться ладонями, вызвали в его мозгу движение мысли, памяти, вернули туда, где он…

Никогда не был. Или…

В тот вечер Марго вернулась домой поздно, и Этель нервничала – жена всегда нервничала больше самого Дидро, когда Марго где-то задерживалась. Он ворчал: «Она взрослая женщина, а ты присматриваешь за ней, как за ребенком». – «Марго всегда звонит, когда возвращается домой. Мишель, ты лучше меня знаешь, что творится сейчас в Париже, особенно по вечерам». – «Ничего не творится, – упирался он. – С беспорядками покончено…» Они спорили, пока не услышали телефонный звонок. «Мишель! – воскликнула Марго. – Я познакомилась с прекрасным молодым человеком! Мы гуляли и разговаривали! Он физик, он… Мишель, да ты его знаешь, ты его сегодня вызывал на допрос по делу, – она споткнулась на слове, – по делу…» – «А! – вспомнил он. – Физик! Учится в Сорбонне, пятый курс, задержали в июне, участвовал в беспорядках, три месяца условно, сегодня пришел отмечаться в последний раз и прочитал мне лекцию об… черт, все время забываю, надо будет посмотреть в протокол… а, вспомнил… уравнениях состояния!» – «Точно, он и мне рассказывал…»

Дидро тряхнул головой, будто это движение могло что-то изменить в его сознании. Не могло быть такого. В Париж он переехал в семьдесят втором. Марго сказала, что познакомилась с Дорнье в семьдесят четвертом. Студент? Сорбонна? Беспорядки?

– Что? – с участием спросил Дорнье. – Вспомнили?

– Наверняка, – встрял Мельяр, – месье Дидро вспомнил совсем не то, что вы, мой дорогой Дорнье. И не то, что который уж раз вспоминаю я.

– Могу себе представить, – тихо произнесла Марго, – что вы вспомнили.

– Вы! – вскричал Мельяр. – Да, верно. Я давно хотел перейти на «ты», но…

– Значит, – попытался резюмировать Дидро, – ты и… – он ткнул пальцем в Дорнье, – ты с ним уже… сколько… почти сорок лет? Когда вы все-таки познакомились, черт возьми?

– Комиссар, не пытайтесь связать воспоминания, – успокаивающе произнес Дорнье. –Это обрывки суперпозиции, они еще долго будут всплывать, скорее всего, хаотически. Берите пример с Марго. Она справилась, справитесь и вы.

Дидро смотрел в потолок.

– Как может быть, – спросил он, – чтобы один и тот же человек был одновременно убийцей и жертвой? Как можно убить себя, подойдя сзади и ударив по затылку камнем? Как можно потом прожить в одной пещере с собственным трупом, съесть все консервы, выпить всю воду, горланить песни, а потом исчезнуть? И при чем здесь ваша квантовая физика?

– Можно мне? – вмешался Мельяр, сбросив с себя вид усталого философа. – Пусть эти двое вспоминают, как любили друг друга, это приятные воспоминания. А я пока вам втолкую все с самого начала.

– Вы совсем запутаете комиссара своим Христом! – воскликнул Дорнье.

– Отнюдь! Это вы его запутали бесконтактными наблюдениями.

– Все началось с эксперимента…

– Все экспериментом закончилось!

Дорнье и Мельяр сцепились взглядами. Дидро показалось, что между ними, такими разными и такими похожими, произошла краткая дуэль на лазерных мечах. Он видел такое в «Звездных войнах», а сейчас в реальности: взгляды скрещивались, отскакивали друг от друга, сходились …

– Хорошо, – сказал Дорнье, отведя взгляд к вящему удовлетворению Мельяра. – Нам с Марго действительно есть что вспомнить. Разное. Дорогая…

– Пойдем на кухню, – Марго крепко держала Дорнье за локоть и не собиралась отпускать, – и выпьем коньяку.

– С лимонной корочкой, – подхватил Дорнье.

Когда за ними захлопнулась дверь, Мельяр перетащил кресло-качалку ближе к креслу Дидро и сел так, что колени их соприкасались, Дидро попытался отодвинуться, Мельяр был ему неприятен, но тот только усмехнулся и сказал:

– Никуда вы от меня не денетесь. И слушайте внимательно. Дорнье почему-то считает, что декогеренция происходит мгновенно, и воображает, что все уже закончилось. А на самом деле это довольно длительный процесс, частично мы все еще в состоянии суперпозиции, как бы странно это ни выглядело с точки зрения современной квантовой теории.

– Ничего не понимаю, – пожаловался Дидро.

– Попросить Марго принести кофе, или вы сначала послушаете старого философа?

– Вы тоже… – У Дидро перехватило дыхание. – Вы тоже давно знакомы с…

– С вашей сестрой? Думаю, с Дорнье она познакомилась позже, – усмехнулся Мельяр, – хотя, как можно сравнивать? В суперпозиции мы и в детстве играли вместе, и вообще никогда не были знакомы, и… вы будете слушать?

– Буду, – согласился Дидро и закрыл ладонями уши.

– Нормальная реакция, – одобрил Мельяр, ехидно усмехнувшись. – Так вы будете лучше слышать, поскольку в плотных телах звук распространяется лучше, чем в воздухе. Это кажется вам странным, но…

Он прикрыл рот ладонью, что-то прошептал, и, к своему удивлению, Дидро прекрасно расслышал: «Медленно вы вспоминаете, комиссар, а времени осталось мало».

– Что? – переспросил Дидро. – Какого времени?

Он прислушался: из кухни донесся взрыв смеха, Марго что-то быстро и громко сказала, Дорнье ее перебил, и они опять начали смеяться.

– Обычного времени, какого еще? – занудным тоном сказал Мельяр.

– И что тогда?

– Кто знает! Совершенно неисследованное поле. Вы будете слушать?

– Буду, – повторил Дидро. Странно: закрывай уши или не закрывай, но Мельяра он слышал прекрасно, будто тот говорил не вслух, а вкладывал слова прямо в голову.

– Дорнье пытался завершить декогеренцию, рассказывая нам о своих экспериментах. Он физик, и прав, когда говорит, что суперпозицию нарушает наблюдатель. В данном случае – он сам с его экспериментом по бесконтактному наблюдению. А я скорее философ и начну ab ovo, если не возражаете.

Дидро не возражал. Он вдруг вспомнил – как вспышкой сверкнуло, – где он раньше видел этого человека. Издалека, правда, и мельком, а потому не разглядел или не запомнил детали, но был сейчас уверен, что видел именно Мельяра, хотя тот и был тогда на полвека моложе.

Зеваки. Когда известие о том, что в пещере убили человека и полиция ведет расследование, распространилось по окрестным деревням, на плато стали приезжать люди. Глазели издали, наверняка строили фантастические предположения. Дидро обратил тогда внимание на молодого человека в спортивном костюме противного желтого цвета. Он будто специально выделялся из толпы. Переходил с места на место, вытягивал шею, пытаясь разглядеть хоть что-то внутри пещеры, а потом исчез – во всяком случае, Дидро больше его не видел и, естественно, забыл.

Это был Мельяр. Лицо молодого человека возникло в памяти так ясно, будто прошло не полвека, а несколько минут. Увидев странный взгляд комиссара, Мельяр замолчал на полуслове.

– Вы там были? – спросил Дидро.

– Там?

– На плато перед пещерой. Среди зевак.

– А… – протянул Мельяр. – Значит, вспомнили. Я ж говорил, что наедине лучше получится… Был, конечно. И в пещере был.

– Внутри?

– Да полно! Теперь-то вы, надеюсь, и это вспомните.

Комиссар не знал, что он мог еще вспомнить. Мельяр вздохнул.

– Ладно, всему свое время. После того, как я убил Понселя, мы с Дорнье менялись каждые несколько часов. В пещере хоть глаза выколи, суперпозиция была еще велика, и там нас было довольно много. Думаю, не меньше десятка… Не вспомнили?

Комиссар не знал, что еще он мог вспомнить. Мельяр вздохнул. Время, казалось, вернулось вспять на несколько секунд и продолжило бег, оставив в памяти обрывок настоящего.

– Все, – решительно сказал Мельяр. – Вспомните или нет, ничем не могу помочь. Что будет, то и будет.

Дидро неожиданно подумал, что в колледже Марк был лучшим по философии. Он объяснял мир словами и говорил, что мир лучше всего объяснять мыслями. Слова искажают смысл, а уравнения (о да, математика – язык Вселенной!) искажают смысл еще сильнее. Слова упрощают мысли, а математика упрощает слова, и потому…

– И потому, – услышал Дидро голос Мельяра, – добро и зло – такие же физические параметры, как тепло и холод. Электрон взаимодействует с протоном и после «удара» движется по множеству траекторий, которые получаются из решения уравнения Шредингера. Разумеется, все эти траектории существуют реально и одновременно, это называется суперпозицией. В суперпозиции находятся электрон с протоном, атомы, куда входят электрон с протоном, молекулы, состоящие из атомов, тела, состоящие из молекул, неживые и живые, и мы с вами в абсолютно всех возможных состояниях. В абсолютно всех, комиссар! В суперпозиции мы совершаем все поступки, какие соответствуют решениям шредингеровских уравнений. А решения эти зависят, в конечном счете, от того, куда и с какой скоростью полетел электрон после столкновения с протоном, и как отреагировал атом и что стало с молекулой… с триллионами молекул, каждая из которых находится в суперпозиции с огромным, но счетным, количеством атомов и частиц… Ну да, у физиков нет никакой возможности такие уравнения не то что решить, но и составить. Может, никогда такой возможности и не будет, но в природе все это существует, и все это неразделимо, и что бы физики ни говорили об усреднениях, уничтожающих квантовые эффекты, на самом деле, пока мироздание находится в состоянии суперпозиции, все эффекты существуют реально и одновременно. От того, куда полетит электрон, зависит – через множество этапов, множество взаимодействий – будете вы на завтрак есть яичницу с беконом или предпочтете круассан. Конечно, вы решаете сами, и, конечно, это решение в конечном счете определяется движением электрона… когда-то и где-то.

– Эффект бабочки, – пробормотал Дидро. Не то чтобы он начал что-то понимать в абракадабре, которую с энтузиазмом произносил Мельяр, но память подсказывала ему ассоциации независимо от желания и понимания.

Мельяр запнулся.

– Э-э… – протянул он. – Пожалуй. Эффект бабочки, да. Только в гораздо более глубоком физическом смысле. Вы выбираете, как поступить. Вы выбираете – сделать доброе дело или совершить зло.

– Не так все просто, – возразил Дидро, ощутив вдруг симпатию к этому человеку, недавно не вызывавшему никаких иных эмоций, кроме раздражения. И разговор стал интересен. О добре и зле Дидро много думал по долгу службы, и выводы представлялись неутешительными.

– Не просто, – немедленно согласился Мельяр.

– Я повидал немало убийц, со многими долго беседовал не только на допросах, но приватно. Хотел понять. И знаете, что я вам скажу? – оживился Дидро и даже дотронулся до плеча Мельяра, но тут же отдернул руку: плечо показалось ему неживым, как плечо статуи Командора. – Убийцы часто воображают, что убивают во имя добра. Воины света, да. А зло – это мы: полиция, суд, государство. Один… Дефуа его звали, негодяй, каких свет не видывал, он изнасиловал и убил падчерицу и не раскаивался. Я много говорил с ним до суда и после, когда он сидел в одиночке и ждал казни. Его, впрочем, не казнили, заменили на пожизненное. Он уверенно говорил: «Я очищаю землю от скверны». Так и говорил, да. «Эта девица была воплощением порока, дьяволом во плоти, и многим мужчинам пришлось бы худо, если бы…» Ну, вы представляете.

– Угу, – кивнул Мельяр и не пожелал слушать дальше. То, о чем говорил Дидро, он знал и сам, очень хорошо знал, даже слишком хорошо.

– Я о том и говорю, – продолжал Мельяр. – Добро симметрично злу, как электрон симметричен позитрону.

– Нет! – воскликнул Дидро, почувствовал жжение в груди и тише, жалея себя, повторил. – Нет. Не может убийство быть добром. У Дефуа просто разум помутился. Убийство даром для психики не проходит, будь человек даже последним негодяем.

Мельяр хмыкнул.

– Электрон может вылететь из атома в одном направлении, может – в другом или в третьем. Множество электронов… Множество миров… И все они – вся Вселенная! – находятся в состоянии суперпозиции. Существуют все варианты, все! Вместе. Одновременно. Существует мир, в котором явился Христос и спас людей, недостойных спасения. Существует – в той же суперпозиции – мир, где Христос возвестил в Нагорной проповеди, что люди должны ненавидеть друг друга, ибо в ненависти – развитие, а в любви – застой. А до него был Моисей с заповедями о том, что соперника нужно убить, что ложь необходима, а правда ведет к поражению и гибели.

– Нет! – вскричал Дидро, не обращая уже внимания на то, как в груди колотится и грозит вырваться наружу сердце. – Не может быть такого мира ни в какой суперпозиции! Он погибнет, потому что все перебьют друг друга!

– Ха! – Мельяр посмотрел на Дидро с сожалением. – Вы ошибаетесь. Во-первых, в суперпозиции такие миры есть. Их много, столько же, сколько миров, спасенных Христом. Во-вторых, ненависть – не меньший источник прогресса, чем любовь, это говорю вам я. Я живу… жил в таком мире. Я – тот же Дорнье, тот же Понсель, но в моей части суперпозиции электрон где-то когда-то полетел в другом направлении… фигурально выражаясь, конечно. Люди убивали друг друга во все времена. Можно подумать, что после Христа в вашем мире стали убивать меньше. Ха! В моем мире Христос – да, его тоже звали Христом – сказал: «Люди, убивайте во имя Господа и очистите землю от скверны. Если изменила жена – убей ее. Если предал друг – убей. Оставшиеся спасутся и войдут в царство Божие».

– Ужасно… – пробормотал Дидро, приложив ладонь к груди.

– Напротив! – голос Мельяра гремел так, что было наверняка слышно в кухне, но у Дорнье с Марго шла своя беседа. – В шестом веке после рождества Христова на земле наступила спокойная жизнь. Да, убивали, но система пришла в равновесие. Убивали столько, сколько нужно для сохранения и развития популяции. Зло? Конечно. С вашей точки зрения. С моей – зло, когда прощаешь подлость и оставляешь подлеца жить.

– Хаос…

– Никакого хаоса! А впрочем… Просто примите во внимание: я – тот же Дорнье. И поскольку мы все – бесконечное, по сути, число – существовали в суперпозиции, то и память у нас общая. И все так бы и продолжалось, но в конце двадцатого века Элицур и Вайдман придумали мысленный эксперимент, позволяющий увидеть невидимое. Зафиксировать другой вариант суперпозиции миров. Да и это ладно. Но Квят с командой сумели такой эксперимент поставить, а я… то есть Дорнье… то есть я… довели надежность эксперимента почти до ста процентов. И все. Суперпозиция распалась. В физике это называется декогеренцией и много раз наблюдалось на группах элементарных частиц. Но никто никогда не присутствовал при декогеренции целых миров, пребывавших в суперпозиции многие миллионы лет. Может, миллиарды – с самого Большого взрыва.

Мельяр говорил все тише и медленнее, будто засыпал и пытался сохранить ясность сознания, но удавалось это ему с трудом. Дидро физически ощущал, как Мельяр искал слова, будто камни ворочал в поисках нужного. Как он мог прийти из другого мира? Дидро не понимал этого, он вообще мало что понял из слов Мельяра. Эксперимент Дорнье что-то разрушил, и потому… Что? Убийство в пещере произошло полвека назад, когда Дорнье и не думал о своем эксперименте.

– Эй, – сказал Дидро, – вы заснули по своему обыкновению? Говорите!

– Да, я… – встрепенулся Мельяр, но взгляд его был по-прежнему устремлен в себя, а речь не отличалась четкостью. – Я говорю, да… Суперпозиция распалась… Миллиарды вероятных миров… миллиарды… что я говорю? Скорее всего, миров в суперпозиции было бесконечно много… Неважно. Все миры теперь существуют сами по себе. Это и есть декогеренция. Так получилось, и обратного хода нет. Вы должны понимать, комиссар: джинна в бутылку не загонишь. Разбитая чашка не станет целой.

Дидро помотал головой. Что-то ему не нравилось – то ли в комнате, то ли в квартире, то ли в городе, то ли в мире… Что?

– Христос, – сказал он. – Как возможно, чтобы…

– Ах, это… В суперпозиции миров существуют все варианты. Электрон в одну сторону… и в другую… В одном варианте рождается Иисус-Спаситель, в другом… Тоже вроде Спаситель, но спасает не так, не тех…

– И вы из той реальности, где Христос…

– Ну, конечно!

– А как… почему… ну, и «как» тоже… вы оказались здесь?

– Вот! Вы стали задавать правильные вопросы, комиссар.

Мельяр распластал руки по подлокотникам кресла и стал похож на мотылька, распятого энтомологом.

– Декогеренция, комиссар, не мгновенный процесс. Продолжительность зависит от числа членов суперпозиции, а оно огромно… Я только помню… у нас ведь общая память… во всяком случае, пока… Если декогерирует суперпозиция из нескольких частиц, то время очень невелико, микросекунды. А когда Вселенная…

– Пожалуйста! – взмолился Дидро. – Как, черт возьми, вы сюда попали?

– Я ж говорю… Пока процесс декогеренции не завершился, возможны склейки и перемещения. Не разных объектов, конечно, а одного и того же. Вот я…

– А пещера! – настаивал Дидро. – Это было полвека назад! Какая, к черту, деко…

Мельяр уставился на комиссара жутким, как тому показалось, пронизывающим неприятным взглядом.

– А это принцип неопределенности! Когда миры разделяются, невозможно одновременно знать точную энергию объекта и его время жизни.

– Убийство в пещере – тоже результат деко… этой вашей…

– Не результат. Скорее начало процесса. Переходы размыты во времени, вот и…

– Вы можете говорить нормально? – взъелся Дидро. – Кто кого как и почему убил в пещере?

– Я. Себя. Камнем. Потому, черт возьми, что убийство для меня – не зло, как в вашем нелепом мире, а благо, как в моем. Мотив? Уверяю вас – это прекрасный мотив, но вам его не понять. Хотите признание? Явку с повинной, как это у вас говорят. Я уже сто раз… Ладно. Дорнье в вашем мире звался Понсель и тоже занимался физикой, он был на последнем курсе Сорбонны. Проживи еще полвека, он бы и устроил декогеренцию миров своим экспериментом по квантовой магии.

Похоже, жизненная энергия накатывала на Мельяра волнами: от его апатии опять не осталось и следа, он возвышался над Дидро, он воздевал руки к потолку, он не кричал, но каждое его слово звучало, будто удар вбиваемого в мозг гвоздя. Дидро прикрыл лицо ладонями, но удары слов ощущал, как оплеухи.

– Память у нас общая, комиссар. Пока общая. Пока не завершился процесс декогеренции. Оказавшись в вашей реальности, да еще на полвека раньше времени эксперимента, я понял, что Понсель сделает то, что сделал Дорнье… Мог я его не убить, черт возьми? Не мог!

– Но Дорнье сказал… вспомнил, что он…

– У нас общая память! Конечно, он помнит все, что помню я, а я – все, что помнит он, и, если быть точным, мы оба убили Понселя, а потом по очереди провели в пещере две недели, то он, то я…

– Вы думали, что, если убьете Понселя…

– Себя!

– Понселя, – упрямо повторил Дидро, – то некому будет проводить эксперимент?

– Чушь! Что значит – некому? Дорнье уже провел…

– Зачем вы убили? Мотив!

– Комиссар! Я обязан был убить, это моя миссия. Я – из мира Церкви Христовой, я убийца, это мое призвание, это призвание всех лучших людей. Только убийства позволили человечеству развиваться! Иначе – застой. Уфф… я уже говорил это. Начал повторяться. Плохо.

«Он рехнулся!» Дидро не воспринимал больше ни слова, сказанного, выкрикнутого, прошептанного Мельяром. Каждое слово трансформировалось в одно и то же: «Он рехнулся!»

Мельяр – убийца. Не жестокий, не отвратительный, не маньяк. Он вовсе не рехнулся. То есть, рехнулся, конечно, по меркам нашего социума, но пришел из мира, где убийство – средство выживания, где убить – легко.

Будто в замедленной съемке, Дидро увидел, как приближается к его лицу кулак. Огромный, жесткий, стальной. Медленно и неотвратимо.

«Христос сказал, – подумал Дидро. – Не мир я принес вам, но меч!»

Значит, там: «Не меч я принес вам, но мир!»

И его не поняли. Как и здесь.

Дидро наклонил голову, увидел перед собой живот Мельяра, успел подумать «Куда мне с моим инфарктом против прирожденного убийцы?», успел даже удивиться тому, как медленно течет время, а потом влепился лбом в мягкое податливое тело и услышал вопль, который из-за растянутого времени был подобен низкому вою умирающего животного. Из глубины естества Дидро поднялась и заполонила весь мир боль, только боль, и ничего, кроме боли.

Вообще ничего. Боль исчезла тоже. И мир вокруг…

 

* * *

Мир вернулся. А боль – нет. Еще не открыв глаза, Дидро подумал, что давно не чувствовал такой легкости. Ему казалось, что он парит высоко над землей, хотя спиной ощущал упругость постели, головой – высокую подушку, а ладонями – приятную прохладу свежей простыни. «Я в больнице, – подумал он. – Где еще мне быть? Не на том же свете».

Кто-то чихнул, и Дидро открыл, наконец, глаза. Ожидал увидеть белый потолок и стоящую рядом с кроватью капельницу, но вместо этого встретил взгляд Марго, склонившейся над ним и протянувшей к его голове руку – то ли, чтобы пригладить волосы, то ли, чтобы просто коснуться щеки.

– Я ему все-таки врезал? – произнес Дидро, вспомнив последние секунды перед потерей сознания и ощутив удовлетворение, какого тоже давно не испытывал.

– Кому? – спросил мужской голос, и рядом с лицом Марго появилось лицо Дорнье: как двойной портрет на белом фоне.

– А! – сказал комиссар. – И вы здесь. Мельяр… его…

Он хотел спросить, надежно ли упрятан убийца, но замолчал, встретив недоуменные взгляды Марго и Дорнье.

– У тебя случился сердечный приступ, – сказала Марго, все-таки пригладив на макушке Дидро остатки волос. – Тебе сделали срочное шунтирование, все прошло хорошо, доктор Моррис сказал, что послезавтра тебя выпишут.

– А Мельяр? – не упускал своей мысли Дидро.

– Знакомое имя, – задумчиво произнес Дорнье.

– Еще бы… – пробормотал Дидро. – Это же вы сами… в каком-то смысле.

– Ах! – оживился Дорнье. – Мельяр! Конечно. Ты помнишь его, Марго?

Марго неуверенно кивнула. Ничего она не помнит, – понял Дидро.

– Убийца, – сказал он. – Из мира, где убийство – добро. Так у них проповедовал Христос, потому что электрон вылетел в другом направлении, получился эффект бабочки, и…

Дорнье и Марго переглянулись. «Они считают меня сумасшедшим?» – подумал Дидро.

– Мишель… – начала Марго.

– Комиссар, – перебил ее Дорнье, – ну и каша у вас в голове! Не надо сейчас напрягать память, хорошо? Отдыхайте. Мы навестим вас утром.

– Мельяра задержали? Он хотел меня убить.

– Наверняка, – кивнул Дорнье, – так и было в какой-то из реальностей, а память ваша сохранила…

– Он говорил, что должен был убить Понселя.

– Да-да, – быстро согласился Дидро.

– Мишель, – сказала Марго. – Когда мы услышали твой крик и прибежали, ты был в гостиной один.

Дидро хотел сказать, что они сами оставили его наедине с Мельярем, чтобы тот объяснил про декогеренцию, когда миры, находившиеся в суперпозиции, разделяются и начинают существовать самостоятельно. Дидро хотел крикнуть, но крик не получился, в груди возникло стеснение, не боль, а ее тень, но все равно неприятная, и он не стал спорить. Поднял руку, к локтю которой оказалась прикреплена канюля с иглой. Гибкая трубка тянулась куда-то, и Дидро было лень повернуть голову, чтобы посмотреть. Он дотронулся пальцем до щеки Марго, в глазах ее показались слезы, и только тогда Дидро понял, что живой, что все закончилось, и теперь все будет хорошо, а что значит «хорошо», он еще успеет понять, когда выйдет отсюда на своих ногах, вернется домой, где в прихожей…

– Марго, – сказал он. – Хорошо, не было никакого Мельяра. Но велосипед? Ты видела в прихожей велосипед с перекошенным рулем?

– Конечно, – кивнула сестра. – Он стоит там со вчерашнего утра. Я все забываю спросить, где ты его взял.

– Спроси у меня. – Дорнье поцеловал Марго в щеку и сказал:

– Отдыхайте, комиссар. Все хорошо.

Марго наклонилась и поцеловала брата в подбородок.

– Все уже хорошо, – шепнула она. – Мы любим друг друга. Мы всегда друг друга любили. Мы все вспомнили, и это такое счастье – будто еще одну жизнь прожили.

– Приходите утром, – сказал Дидро и закрыл глаза. Они все вспомнили. Вспомнил и он. Кулак Мельяра. Вход в пещеру. Тело Понселя. Лицо Дорнье. Радостную улыбку Марго.

Все будет хорошо.

Он заснул.

 

* * *

– Спасибо, Симон, – сказал Дидро.

Он хотел нажать на кнопку отключения связи, но услышал:

– Послушай, Мишель… Я все сделал, как ты просил. Но меня гложет любопытство: почему ты вдруг заинтересовался старым делом? И кто такой этот несуществующий Мельяр? Он как-то связан с убийством в пещере?

Дидро надеялся, что Дюссон, с которым они проработали в соседних кабинетах восемь последних лет, не станет задавать лишних вопросов.

– Да просто… – помолчав, сказал Дидро. – Три дня я провалялся в больнице. Читать не люблю. Телевизор надоел. Лежал, вспоминал… Вспомнил. Все-таки, это был очень странный случай. Мистический.

– Да уж… – вздохнул Дюссон. – Я пролистал дело, пока искал для тебя информацию. Извини, но что-то вы тогда упустили. Что-то важное. Потому и не смогли раскрыть.

– Наверно. – Дидро хотел закончить разговор и повторил: – Спасибо, Симон.

– А Мельяр? – не унимался Дюссон. – Такого имени нет в деле. Такого имени нет в базе данных. Такого имени нет в…

– Не бери в голову, – прервал коллегу Дидро. – Это просто… Как тебе сказать… Результат декогеренции, вот что. Пока система декогерировала, происходили переходы, склейки, накладки. Потом все стабилизировалось. А декогеренция случилась, потому что физики занялись квантовой магией. Захотели увидеть то, что увидеть невозможно. Физики, что с них взять?

Он представил, какое сейчас лицо у добрейшего, но немного занудного инспектора. И что тот думает о своем бывшем начальнике. Ох…

– Ну да, – неуверенно произнес Дюссон. – Ты поправляйся, Мишель. И главное: не позволяй себе нервничать.

– Спасибо, Симон, – в третий раз произнес Дидро и отключил связь, пока инспектору не пришел в голову новый вопрос.

Комиссар удобно устроился в своем любимом кресле, ему было лень вставать, чтобы налить себе рюмочку коньяка. Врачи запретили, ну да ладно. Но вставать лень.

Дидро поднес к глазам блокнот, куда записал все, сказанное Дюссоном. В регистрационных файлах госпиталя имя Мельяра значилось, записанное со слов поступившего, поскольку никаких документов при нем не оказалось. Однако никто в госпитале – ни сестрички в приемном покое, ни дежурные врачи, ни санитары – больного с таким именем и таким диагнозом (ушиб коленного сустава, говорите?) не помнил.

Зато сохранился велосипед со свернутым рулем. Вернувшись вчера домой и прежде, чем лечь в постель, Дидро внимательно осмотрел машину. Велосипед ему и раньше казался странным, теперь он понял причину: рама необычной формы, не женская посадка, не мужская, что-то среднее, и педали необычные, а еще название фирмы. «Tuymexan gh.» Нет такой фирмы, выпускающей велосипеды. Так утверждает Google, а ему, в отличие от самого Мельяра, можно верить.

«Боже, – подумал Дидро, отложив блокнот. – В каком ужасном мире жил… живет этот человек. Антихрист, которого они называют Спасителем. Убийство как благо и причина прогресса. Прогресс, да… Велосипед вот изобрели же. Может, и в космос летают? Жаль, не расспросил, не пришло в голову».

«Все хранится в памяти, комиссар, – вспомнил Дидро слова Дорнье, своего новоиспеченного зятя. – Все миры суперпозиции. Декогеренция развела вселенные, но оставила память. В квантовом мире информация не исчезает. Вы ведь уже вспомнили, что произошло в пещере…»

«Это вы вспомнили, – возразил тогда Дидро, – а я вам поверил. Правда, я тоже вспомнил такое, что никогда… а впрочем…»

Телефон, который Дидро положил на подлокотник, заиграл Ракочи-марш Берлиоза, и комиссар поднес аппарат к уху.

– Мишель! – услышал он возбужденный голос Марго и непроизвольно улыбнулся. – Мы скоро будем! Ты не скучал без нас? Мы купили торт! Тебе можно торт?

– Дай-ка телефон Дорнье, я хочу сказать ему пару слов.

– Поль! – закричала Марго, будто Дорнье стоял на другой стороне улицы. – Мишель хочет с тобой говорить!

– Комиссар? – в отличие от Марго, Дорнье говорил тихо, умиротворенно, он был в полном ладу с собой и миром. – Вы вспомнили что-то еще? Важное?

– Дюссон, мой бывший сотрудник, навел кое-какие справки по моей просьбе. Так вот: никто не помнит Мельяра, а имя его есть только в базе данных госпиталя.

– Естественно, – произнес Дорнье после довольно долгой паузы, во время которой комиссару послышался звук поцелуя. – Я вам как-нибудь объясню, как происходит декогеренция очень сложных квантовых систем. Память – свойство сознания и психических процессов, она…

– Да ладно, – перебил Дидро. – Я только хотел сказать…

– Да? – спросил Дорнье, пока Дидро собирался с мыслями.

– Хорошо, что вы с Марго вспомнили, как были влюблены друг в друга.

– О! – воскликнули два голоса – мужской и женский.

– Нет, я хотел сказать другое… Спросить. Дорнье, вы собираетесь вернуться в Цюрих?

– Конечно.

– И продолжите свои эксперименты?

Дорнье помолчал.

– Комиссар, – сказал он после паузы. – Декогеренция уже произошла. Тот факт, что в нашей реальности больше нет Мельяра, – прямое доказательство. И теперь суперпозиция существует только в памяти. И в наших экспериментах по бесконтактным наблюдениям. Конечно, мы их продолжим.

– Этих физиков, – пробормотал Дидро достаточно громко, чтобы Дорнье мог услышать, – ничто не остановит. Пусть погибает мир, а эксперимент…

– Не мы, так другие, – философски заметил Дорнье. – Эксперименты действительно не остановить, если пришло для них время.

– Вообще-то, – с печалью произнес Дидро, – мне будет очень недоставать Марго. Мы с ней… Да что я вам говорю…

– Я понимаю, Мишель, – мягко сказал Дорнье. – Почему бы вам не поехать с нами? Что вас держит в Париже?

Дидро переложил трубку к другому уху – так было лучше слышно.

– Мишель. – Голос Марго, тихий и убеждающий. – Я не оставлю тебя одного. И с Полем я никогда не… – Голос на мгновение прервался, и за это мгновение Дидро успел принять решение.

– Хорошо, Марго, – сказал он. – Я с вами. Только…

– Все, что ты хочешь, Мишель, все, что ты хочешь.

– Я бы хотел, чтобы мы заехали в Лонжмезон. К пещере.

– Думаешь, твое сердце… Там все-таки высота два километра.

– И чистый горный воздух. Я хочу вспомнить все.

– Мы это обсудим, хорошо? Пол! Поставь торт на заднее сиденье, осторожно. Мишель, мы будем через четверть часа и больше никогда…

Голос Марго прервался.

– И больше никогда не расстанемся, – закончил Дидро.

Он положил умолкнувший телефон на подлокотник, вытянул ноги и закрыл глаза. Странная штука – память. Иногда вспоминаешь никогда с тобой не происходившее. Иногда кажется: был уже в этом месте, хотя твердо знаешь, что не был. Тем летом он стоял у входа в пещеру и чувствовал (сейчас он точно вспомнил!): мир больше никогда не будет прежним.

Этот мир. Лучший из миров.


2015 г.



Комментарии

  Сергей  БУЛЫГА   ТРИСТА ЛЕТ ПУТИ


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман