Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22    23    24    25      



Шелдон  ТЕЙТЕЛЬБАУМ,  Эмануэль  ЛОТТЭМ

  ПРЕДИСЛОВИЕ К АНТОЛОГИИ «ФАНТАСТИКА СИОНА» 

Создание Государства Израиль можно рассматривать как квинтэссенцию научной фантастики – это единственная страна на планете, вдохновленная не одним, а двумя чудесами: еврейской Библией и сионистскими идеями Теодора Герцля, его ранним утопическим романом «Altneuland» («Старая Новая Земля»).

Начиная с середины седьмого десятилетия ХХ века еврейское государство успело предъявить миру чудесные научно-фантастические изобретения с безграничными возможностями, такие, как медицинская система PillCams (для исследования тонкой кишки – прим. перев.), электронные жабры для дайвинга, беспилотные дроны «колибри», выращенные кусочки курицы, микродетекторы радиации, карликовые фруктовые деревья, миллиард компьютеров и приложений для смартфонов, таких как Waze и Viber, и последнее, но не окончательное: чудеса в супермаркетах, помидоры «черри» и арбуз без косточек.

Чего Израиль еще не создавал, и в этом он остался практически единственным среди развитых стран мира, так это авторитетный том израильской художественной фантастики, написанной на разных языках. Антология «Фантастика Сиона» восполняет этот недосмотр.

Предлагаемая читателю книга приподнимет крышку над крошечным, обычно пренебрегаемым и редко просматриваемым родником израильской литературы, и нас, мы надеемся, простят за обозначение «Zi-fi».

«Zi-fi». Мы определяем этот термин как фантастическую литературу, написанную гражданами и постоянными жителями Израиля – еврейскими, арабскими или иными, жившими и живущими в Израиле или за рубежом, пишущими на иврите, арабском, английском, русском или любом другом языке, на котором говорят в Святой Земле.
Однако в основном, в этой антологии собран небольшой, но растущий пул израильских писателей, изначально писавших на иврите, английском и русском языках научную фантастику, фэнтези и другие виды литературной фантастики, ориентированной как на местные, так и международные рынки.

Мы представляем здесь широкий выбор историй, авторы которых образуют
весь спектр современной израильской SF/F: это мужчины и женщины, молодые
и не очень, родившиеся в Израиле и иммигранты, профессиональные писатели и любители; некоторые продолжают жить в Израиле, а некоторые в диаспоре. Многие уже опубликовали истории за рубежом; для других это первый выход на международную арену. Многие являются неотъемлемой частью израильского фэндома SF/F.

В эссе, опубликованном в 2002 году в ежедневной газете «А-арец», Хагар Янай сетовал, что «феи не танцуют под нашими раскачивающимися пальмами, в Пещере Махпела (Пещере Патриархов) нет огнедышащих драконов, а Гарри Поттер не живет в Кфар-Сабе. Местная фантастика настолько слаба, что оригинальные книги вроде серии о Гарри Поттере не могут здесь появиться».

Парадокс: в стране, чье существование было вдохновлено SF/F видениями, именно SF/F была до недавнего времени полностью за пределами рассмотрения, и даже сейчас большинство обозревателей культуры избегает фантастики, несмотря на то, что, как напоминает ученый Даниэль Гуревич: «Ранние еврейские традиции, фантастическая литература… [с привлечением] чудесных поступков, магии и чудес, направленных на ускорение Искупления, а также богатое разнообразие невероятных историй о путешествиях на Святую Землю… были движущей силой в истории и мышлении страны».

Ученый Адам Ровнер напоминает нам, что, независимо от того, какое значение люди придают нациям и как бы они ни сильно стигматизировали некоторые формы фантазии, все страны становятся воплощениями сказочных историй, рассказанных их жителями или их захватчиками. Это, конечно, верно для Англии – например, вспомним легенды о короле Артуре. Это верно и для библейской еврейской родины, вдохновленной Книгой Иисуса Навина. «Сионистская историография и история литературы, – говорит Ровнер, – давно продемонстрировали тесную связь между нарративом и тем, что теперь называется нацией».

С другой стороны, в современном Израиле, как и во время «наследия лет», есть «готовность открыть двери для странных незнакомцев и необычных явлений, чья выгода отсутствует, а капризы минимальны», – говорит Гейл Харевен.

Как так? Почему возникла эта аллергическая реакция на фантастику? Было предложено несколько объяснений. Одно из них – простая неприязнь к зарубежной фантастике. В конце концов, надо признать, что так, с одной стороны, продолжалось многие годы (подробнее об этом см. ниже); но, с другой стороны, были ведь и авторы мейнстрима, некоторые из которых в своей карьере просто по прихоти использовали фантастические допущения как лучшее «транспортное средство» для своих сообщений. Однако эти авторы имеют общую черту: переняв методы литературной фантастики, все они победили именно потому, что оставили в стороне глубоко укоренившуюся и широко распространенную давнишнюю культурную нелюбовь, которую, в преобладающем количестве, израильские читатели, писатели, критики и ученые питали к большинству проявлений любительского творчества, а также к импортной литературной фантастике, фэнтези и ужасам. Это основное противоречие между научно-фантастическими корнями и описанной нелюбовью к фантастике делает чудесным событием сам факт публикации данной антологии.

Западная культура относилась к SF/F с мягкой снисходительностью, если не сказать больше. До недавнего времени она не принимала SF/F в культурном отношении как высокую литературу: считалось, что это чтение для мальчиков-подростков (не девочек!), лишенных истинного литературного вкуса, игнорирующих необходимость обычной жизни или, что хуже всего, это эскапизм. Фантастика на полках книжных магазинов и библиотек была (а часто и сейчас) геттоизирована, отнесена к специфическим межконфессиональным отношениям. Это отношение преобладало в «престижном» Израиле и полностью все еще не изменилось. Кроме того, поскольку культурные влияния, как правило, распространяются довольно медленно, это отношение к SF/F сохраняется в еврейском государстве и после того, как в Соединенных Штатах и Соединенном Королевстве, например, отношение к фантастике стало более благоприятным.

Еще одно объяснение связано с необычным презрением традиционного иудаизма даже к собственным недидактическим и более легким формам литературы. Еврейское слово, обозначающее воображение («димион»), не употреблялось в этом значении на иврите до XII века (в руководстве Маймонида «Презрение»), несмотря на то что оригинальные библейские и постбиблейские тексты часто прибегают к повествовательному приукрашиванию. Такие тексты превращаются в откровенную фантазию, или заполняют пробелы в оригинальном повествовании Торы или разрешают текстовые противоречия. Эти творческие работы включали «Мидрашим» (экзегетические сказки), «Мешалим» (притчи и басни), «Агадот» (раввинские легенды), средневековую апокалиптическую литературу, включая агиографию, «Маасей Меркава» (мистические теории творения) или апокрифические и псевдоапокрифические тексты «Хейкалот», описывающие небесные путешествия, такие как ритмические прозаические повествования (макама) Авраама Ибн-Эзры (ХII век) и Хая Бен Мекица о путешествии на шесть планет средневековой Солнечной системы и об их мнимых жителях. Тем не менее мудрецы отклонили этот массивный корпус текстов как «простые истории и светские дела».

Возможно, конечно, что прямая вера даже в самые диковинные события – прихоть, избавляющая от любого признания фантастического элемента. Магия и колдовство, несмотря на чудесные деяния Моисея, Илии и других библейских персонажей, были и продолжают считаться запрещенными большинством религиозных евреев.

«Ворожеи не оставляй в живых», – сказано в Библии (Исход, 22:18).

Признавая существование зерен истины в обоих этих объяснениях, мы предпочли бы подчеркнуть обязательную напряженность между мечтой и обыденной жизнью.

Приспосабливая взгляды «Старого нового мира» Герцля к давно опустошенной престарелой родине, зарождавшаяся еврейская республика была почти вынуждена использовать лишь человеческий труд, истощавший образные резервы романа.

«Если вы это сделаете, это не сказка», – говорил пророк последнего дня (изображенный на обложке книги в роли идеолога-автора SF/F) о своем предполагаемом еврейском государстве.

Публицистическое намерение, подразумеваемое в выбранном Герцлем жанре классического научно-фантастического романа конца XIX века, было средством, предложением сионистского предприятия для масс, однако добавило, вероятно, неудобное литературное содержание к усилиям по наращиванию деятельности нации, которая, хотя и сама по природе необычная, все-таки предавала анафеме неограниченное воображение. Недопустима была сама идея, что создание Израиля, возможно, вдохновлено фантастическим романом. И потому «Старый новый мир» был преднамеренно неверно истолкован сионистскими идеологами как sui generis (единственный в своем роде).

Создание нации орехов и болтов, независимо от того, было ли оно инспирировано литературной фантазией или нет, призвало ресурсы веры более практического характера. Это было полностью доказано делами, чрезвычайно изнурительной работой, дорогостоящей, кровавой, чреватой бедствиями. Реализация сионистского проекта оставила мало возможностей и желания для творческих свободных предприятий, независимых от их родословной. Будучи прагматиками, сионисты страстно опасались поиска «журавлей в небе» и рассказов о «звездах в твоих глазах».

Более того, сионистское предприятие с самого начала ожидало, что каждый человек внесет свой вклад в выполнение совместной мечты, независимо от личного желания, идеалов и склонностей. Это была мечта о новой нации, законном члене мирового сообщества, мечта о мирной жизни и согласии со своими соседями, о справедливом, ярком обществе, где все имеют равные права, работают для общего блага и пользуются недавно возрожденными языком иврит. Иврит должен был использоваться в любых целях: высоких и мирских. Иврит должен был заменить различные языки, на которых евреи говорили в диаспоре. Должен был возникнуть новый человек, сабра: независимый, волевой, колючий, трудолюбивый, идеалистический индивидуалист, диаметральная противоположность забитого еврея диаспоры. Характер этот был воплощен в образе Ури, героя романа Моше Шамира (1947 год). Позже на основе этого романа была создана пьеса и снят фильм. Герой Шамира прогуливался по полям, его изображали в многочисленных историях, стихах, романах, пьесах и фильмах. Этот идеализированный еврей новой породы стал, пожалуй, самой большой надеждой и окончательным достижением сионизма.

В этой схеме не было места для «свободных художников», людей, желавших писать о воображаемых мирах или затруднениях. У них не было морального права следовать собственным своеобразным склонностям; то, о чем они должны были писать, относилось непосредственно к строительству здания новой нации. В рассказах разрешалась и даже поощрялась критика недостатков, но еще более приветствовалось превознесение достижений. Если вы об этом не пишете, никто не будет вас публиковать или хотя бы читать вашу работу.

Кроме того, руководство высокополитизированного ишува, еврейского сообщества, с начала ХХ века становилось все более социалистически ориентированным. К концу 1920-х годов нация рабочего движения была создана почти полностью. Значение этого обстоятельства в нынешнем контексте заключается в том, что и социализм, и сионизм придавали большое значение роли интеллектуалов в формировании нового общества – с новой культурой и новой породой людей. Сочетание двух идеологий – социализма и сионизма – делало этот акцент еще более сильным.

Прежде, чем возникло еврейское государство, ожидалось, что израильские писатели изобразят в своем воображении жизнь на еврейской родине как суровую мимикрию или в натуралистических литературных образах. Это называлось фантазией, этого хотели и от писателей-фантастов, избегая самого термина.

Однако эта необходимость, как ни парадоксально, требовала демонтажа старого, полувековой давности корпуса еврейской литературы с его искусственным библицизмом, романтическими устремлениями, неоправданно ностальгическими, нереалистичными, идеализированными проблемами и путями их решения. Как утверждали некоторые, эти характеристики еврейской литературы девятнадцатого века стали опасны, поскольку были эскапистскими. Идеология требовала, чтобы писатели, поэты и художники изображали сионистскую миссию – маловероятную и чреватую обязательствами – как Исход из Египта, со всей сложностью и реализмом, на какие были способны.

Идеологический контроль был довольно суровым, хотя мало кто говорил об этом вслух.

Ишув всегда был демократическим, и теоретически любой художник, поэт, писатель или мыслитель пользовались полной свободой выражения. Тем не менее социальное было подавляющим: священный долг интеллектуала требовал быть вдохновленным и вдохновлять всех на общее предприятие, обогащать и критиковать, если нужно, но наделять молодое поколение ценностями, установками и устремлениями старших. К отклонениям от этой роли относились неодобрительно, а иногда яростно. На практическом уровне, кто не склонен был к общим идеям, вряд ли нашел бы средства, чтобы быть услышанным широкой публикой (например, средства для издания). Общественные издательства, такие, как «Ам овед» («Рабочий народ») или «Сифриат Поалим» («Библиотека трудящихся»), имели свои очень четкие задачи. Но даже частный сектор, буржуазные издатели считали себя частью общего сионистского предприятия.

Так возникла когорта «охранителей», эффективно контролировавшая культурную продукцию ишува: издателей, редакторов, критиков, журналистов, профессоров литературы и т. д. За этой небольшой, но очень влиятельной группой, погруженной в идеологию, оставалось последнее слово о том, что публика могла читать. Их голос – сионистско-социалистический или просто сионистский – был практически окончательным.

Излишне говорить, что неприязнь к фантастической литературе была только одним из факторов; для «охранителей» на самом деле фантастика была лишь маргинальным аспектом их деятельности, поскольку было мало случаев, когда им приходилось с кем-то бороться в этой сфере. В гораздо большей степени «сторожа» были хранителями идеологической и нравственной чистоты.

Симптоматичен случай доктора Яакова Уиншеля (1891 – 1980), известного врача, баловавшегося писательством. В 1946 году он опубликовал роман «Последний еврей», это было одно из первых послевоенных произведений, где постулировалась победа нацистов во Второй мировой войне. Впоследствии такие сценарии стали популярны в фантастике. Работа Уиншеля была издана минимальным тиражом и просто проигнорирована литераторами ишува. Ирония в том, что причиной такого холодного отношения было вовсе не невысокое литературное качество романа и даже не его жанровая принадлежность. Уиншель был членом ревизионистского движения, учеником Зеева Жаботинского. Ревизионисты и рабочие сионисты были смертельными врагами (одно время и в литературе также), поэтому работы Уиншеля остались вне внимания.

Восприимчивые к светскому мессианству, обещавшему национальное обновление, рабочие сионисты в те дни отвернулись от местных и сверхъестественных аспектов еврейской библии. Они не использовали ни чуда избавления, ни хасидских знаний. Тем не менее они также презирали откровенно более рациональный иудаизм, исповедуемый «митнагдим», глубоко религиозными, но чрезмерно догматичными противниками хасидизма. Они считали, что религиозность в любых ее проявлениях помогла привить и увековечить еврейскую безалаберность, пассивность, хрупкость, гиперинтеллектуальность, зависимость и беспомощность, доведенные до ужасающей кульминации в Холокосте. Вместо этого основатели сосредоточили свое внимание на географических, исторических и археологических рассказах о постоянном еврейском присутствии на Святой Земле – рассказах, которые, по их мнению, в конечном счете могли быть подтверждены эмпирическими средствами.

Неудивительно, что художественная литература, та, что в остальном мире называется фантастикой, научной фантастикой и хоррором, не имела места в мире ивритской культуры. Конечно, некоторые израильтяне читали коммерческую литературу в переводах или в оригинале, и эти книги могли быть и фантастикой. Но сам по себе выпуск жанровой фантастики, главным образом низкорентабельной, которую на идише называют «шундт», мусор, трэш, не имел никакого отношения к продолжавшимся усилиям по созданию нации и консолидации ее нужд – или к попыткам создания яркого корпуса ивритской литературы. Потому-то жанровая фантастика и не нашла ни авторитетных издателей, ни широкой аудитории.

По словам социолога из Еврейского университета Нахмана Бен-Иегуды, эксперта
по социальным отклонениям, культурные комиссары Израиля обозначили научную фантастику как особенно вопиющий пример культурной недостоверности. По-видимому, они не знали, что Герцль придумал свой утопический роман «Старый новый мир», основываясь на утопической работе Теодора Герцке «Свободная земля», а тот, в свою очередь, подражал американскому протосоциалисту Эдварду Беллами, с успехом опубликовавшему в 1888 году бестселлер «Взгляд назад: 2000 – 1887». Они рассматривали SF/F как детское ответвление в литературе.

По иронии судьбы, некоторые из этих самых людей отстаивали оптовый импорт русских, особенно советских, литературных форм, где описывалась их эволюция как революционеров. Более левые идеологи среди литературных «охранителей» ишува увидели параллель между лейбористским сионизмом национального строительства и предполагаемыми успехами по созданию рабочего рая в СССР.

Эти идеи распространялись также на типы книг, отобранных для перевода
на иврит. Разумеется, издатели должны были импортировать, переводить
и публиковать работы из принятого западного литературного канона. С другой стороны, они издавали книги, которые отражали революционный дух в Советском Союзе (ретроспективно – еще одна форма дикой фантазии) или упадничество противников этого духа. В издательском примечании, добавленном в качестве постскриптума к ивритскому переводу «Совета и Согласия» Аллена Друри, например, издатели (вышеупомянутые «Сифриат Поалим») посчитали себя обязанными объяснить своим читателям – это было еще в 1960 году, – что «автор предполагал показать нам триумф духовно-нравственной силы представителей этой великой нации [США], но, честно говоря, он дал нам повод для большого беспокойства. Оказывается, даже самые честные и достойные среди них испытывают ненависть [к Советскому Союзу]» и т. д.

Между тем, легкие развлечения и в значительной степени вышеупомянутый «шундт» присутствовали в кино, в общинном пении, а чуть позднее – на телевидении. Телевидение, пожалуй, служит лучшим примером арьергардных действий израильских «охранителей» культуры. До 1966 года все это было запрещено в Израиле, поскольку премьер-министр Бен-Гурион опасался «отвлечь умы детей, которые, вместо изучения и расширения знаний, будут очарованы вульгарными развлечениями». И даже через двадцать лет после того, как Старик покинул свой пост, в стране было всего два канала телевидения, находившихся под контролем правительства. Переход к нынешней ситуация с многочисленными общественными, а также коммерческими каналами, кабельными, спутниковыми и, в конечном счете, потоковыми каналами, был мотивирован теми же силами (это мы обсудим ниже), которые сделали израильскую литературу гораздо более разнообразной.

Как только в 1948 году возникло Государство Израиль, писатели младшего поколения – так называемый «дор а-Медина» или «поколение государственности» – должны были, наверно, подумать о том, чтобы обратить вспять тенденцию. В конце концов, мечта сионистов была выполнена: возникло еврейское государство, поэтому, возможно, пришло время для собственных интеллектуалов, в частности, писателей и поэтов, способных освободить свое воображение.

Можно было сделать вывод, что почва готова для появления постгосударственной литературы, влюбленной в воображение. Увы, мужчины и женщины считали фантастику сказками, в отличие от любого жанра художественной литературы, которую когда-либо видел мир.

С каждым годом нормальной жизни Израиль все отчаяннее жаждал выйти за собственные пределы. Независимая страна возникла без признанных границ. Палестинские и другие арабские противники поклялись исправить то, что они назвали Накбой, или катастрофическим поражением, в будущем раунде войны – воевать столько, сколько потребуется, чтобы избавить регион от чуждых ему евреев. Точно так же израильтяне ждали Раунда Два (а затем Раунда Три и Четыре…), который, как они надеялись, закончился бы установлением более приемлемых границ, заменяющих неустойчивые линии прекращения огня 1949 года.

Чем более неопределенными были перспективы страны, тем больше стремились рассказчики закрепить ускользавшие от них скучные, мирские реалии, опционно присвоить особый литературный жанр, управляемый восточноевропейскими идеями социального, политического и психологического реализма. В Израиле такие условия редко можно было найти за пределами нескольких изолированных гнезд. Поэтому ранняя израильская литература (по замечанию Иланы Гомель и других обозревателей) ограничивалась бессмысленными размышлениями над узкими аспектами жизни кибуцев; буржуазными мелодрамами, постановленными в Тель-Авиве; изображениями ужасных затруднений почти обездоленных иммигрантов из Испании и Востока, отправленных в периферийные регионы; часто корыстными воспоминаниями о подполье; требованиями армейской жизни; и реже, различными романтизированными аспектами повседневной жизни. По-прежнему, вызывал ощущение позора Холокост, инкапсулированный библейским выражением «как ягнят на убой» (это отношение резко изменилось только после процесса над Эйхманом в 1961 году).

«Израильская литература нашего поколения, – утверждал автор и критик Йорам Мельцер, – придерживается рамок израильской действительности и едва превосходит ее. Израильское время, израильский человек, израильская социология, израильская проблематика, идеологическое разделение в Израиле, или, другими словами, существование и сущность Израиля – в большей части еврейской литературы, написанной в Израиле». Набор шаблонов, сам реализм, как комментирует писатель и ученый Илана Гомель, становился особенной израильской формой фантазии, которая выглядела все более изобретательной и саморефлексирующей (часто до точки постыдного нарциссизма) с каждым десятилетием.

Подчеркнем, что все это не должно быть неверно истолковано как отражение литературного качества, достигнутого этими писателями, поэтами и драматургами или их предшественниками. Такие авторы, как Моше Шамир, Ицхар Смилянский, Ханох Бартов, Натан Шахам и Аарон Мегед, а также поэты, такие как Авраам Шленский и Натан Альтерман, наряду с многими другими, публиковали литературные шедевры, работая в рамках упомянутых выше ограничений. Тем не менее нельзя отрицать, что они были ограничены рамками, которых не было у их преемников.

В «Структуре фабулы» ученый Роберт Шольц определил свой предмет
как «вымышленное исследование человеческих ситуаций, воспринимаемых с точки зрения новой науки». Израильская художественная литература, напротив, представляла еврейское содружество, распределенное по степеням нормальности, которое не может существовать или переноситься в условиях Ближнего Востока. Израильскую литературу отличала банальность, часто игнорировавшая или преуменьшавшая местные и региональные обстоятельства с внутренними взрывами или того хуже, угрожавшие большинству стремлений к повседневному быту. Принося извинения Шольцу, мы можем назвать этот, возможно, уникальный поджанр «Фабулистический реализм».

Историю можно пересмотреть с точки зрения конкретной и проблемной концепции центрального места литературной фантастики с самого момента ее появления: Утопии. «Израиль, – утверждал социолог Барух Киммерлинг, – считался единственной успешной материализацией утопии в мире». Гомель отмечает, что таким образом Израиль «представляет собой горизонт ожиданий, видение совершенства, перед которым путаница реальной истории неизбежно предстает как простой переходный и мимолетный этап… Израиль существует в общем континууме других постапокалиптических и постутопических текстов».

Жители еврейской родины искали физической, психической или временной отсрочки от неумолимой враждебности в течение последних ста лет (фраза, часто используемая израильтянами в этом контексте: «вилла в джунглях»). Израильтяне, пишет обозреватель Диана Пинту, теперь считают себя «живущими в [своем] киберпространстве в самом сердце глобализованного мира, [их] постмодернистское будущее строится на научных инновациях».

Социологи Дэн Горовиц и Моше Лиссак считают, что эти тенденции и наклонности предвещают большие неприятности маленькой израильской утопии. Страна, они
утверждают, перегружена конкурирующими голосами, центрами силы и системами убеждений. Израиль также попадает в аэродинамическую трубу, где эхо многолетних аргументов больше подразумевает внутренний «Sturm und Drang», нежели стабилизирующее влияние существующих институциональных, культурных и политических сдержек и противовесов, которые могут угасать.

Континуум, который, как и все утопии, никогда не сможет достичь поставленных целей, создает особые экзистенциальные трудности.

Весь смысл восстановления населения древней еврейской родины состоит в том, что нужно избегать территориального подхода, поскольку убежище евреям без гражданства могли дать Восточная Африка, Аргентина или штат Нью-Йорк. Земля Израиля, полностью или частично, не была связана с этим процессом репатриации. Это имеет важное значение.

Израильские читатели показали себя как самые ненасытные во всем. Но для них экспериментализм, эгоизм и прихоть, которые они презирали до создания государства в 1948 году, остались таковыми и потом. Собственные литературные «охранители» остались на месте и продолжали править, как и раньше. Не оставалось толерантности для культурных (хотя бы личных мысленных!) отклонений. Конечно, не могло быть места для апокалиптических произведений, хотя бы потому, что это воспринималось не как фантазии, а как тяжелая реальность, и потому невыносимо смущало. Автор SF/F Ларри Нивен однажды сказал: «Я не знаю, как испугать израильтян». По замечанию Харевена, сам Франц Кафка никогда бы не сделал литературную карьеру, если бы исполнил свою мечту и поселился в Стране Израиля.

Что касается импорта, то было несколько заметных исключений: некоторым научно-фантастическим романам Герберта Уэллса, Жюля Верна, Эдгара Аллана По, Артура Конан Дойля, Х. Райдера Хаггарда и Эдгара Райс Берроуза удалось проскользнуть мимо «сторожевых вышек» (большая часть – непосредственно на книжные полки для молодых читателей), как и некоторым работам известных авторов: это «1984» Оруэлла или «Храбрый Новый мир» Хаксли, а также короткие рассказы Андре Моруа – в силу репутации этих писателей.

Но коммерческая литература, популярная художественная литература и андерграунд под названием dime-nov остались непригодны для ревностных сионистов и серьезных людей, занятых строительством нации.

Что же мы можем получить от всего этого для солидного сборника израильской художественной фантастики?

Как и многие вещи, большие, блестящие и несколько нелепые для скептически настроенных израильских глаз, SF/F изначально пришла из Америки. Впервые она прибыла в фильмах 1950-х годов, а затем в затейливой струйке переводов на иврит, часто приводивших к банкротству излишне оптимистических поставщиков. Трио короткоживущих журналов, выходивших в конце 1950-х – начале 1960-х годов ожидал такой же конец.

В те годы переведенные современные научно-фантастические романы были немногочисленны и появлялись почти исключительно в еврейской версии «шундта», называемого «роман заир» (мини-роман) – другими словами, «целлюлозная литература». Оригинальные фантастические произведения были неслыханной редкостью и существовали только на детских книжных полках. Азимов? Кларк? Хайнлайн? Без шансов. Научная фантастика была настолько редкой, что никто даже не знал, как ее назвать. Израильские фанаты в течение поколений доказывали достоинства названий «мада бидиони» (вымышленная наука) и «мада димиони» (воображаемая наука). Верх взяло первое название (хотя многие все еще продолжают с ним спорить).

В начале шестидесятых одному из редакторов данной антологии (Э. Л.) попались «Марионетки» Роберта Хайнлайна (в формате pulp) в переводе на иврит покойного Амоса Гефена. Очарованный, он начал искать сторонников, но не преуспел. В 1970 году он отправился в Лондон – учиться в аспирантуре, – где и обнаружил богатство современной SF/F. Осознание того, что все, что нужно сделать, чтобы получить понравившиеся книги, это пойти «за угол» в ближайший магазин У. Х. Смита, стало своеобразным откровением.

Единственное предположительно израильское научно-фантастическое произведение, появившееся в тот период, вышло из-под пера Мордехая Рошвальда. Этот писатель и ученый, родившийся в Польше и живший в Палестине с 1933 по 1955 годы, опубликовал свои апокалиптические произведения, связанные с темой ядерной войны «Уровень Семь» (1959) и сатирический «Малый Армагеддон» (1962), соответственно, в Соединенных Штатах и Англии. Эти хорошо написанные романы, изданные за границей и не имевшие прямого отношения к израильскому опыту автора, все еще ждут перевода на иврит.

Два израильтянина, которые в конечном итоге бросили вызов этим структурам, экспериментируя с научной фантастикой, – поэт и кинорежиссер Дэвид Авидан и прозаик Ицхак Орен – естественно, оказались маргинализованными и лишь посмертно удостоились серьезного переосмысления.

Однако в середине 70-х годов произошли значительные изменения. Между серединой 1967 и до конца 1973 года Израиль прошел через три большие войны, не говоря о многочисленных пограничных столкновениях с террористами и ответных израильских набегах.

Шестидневная война в июне 1967 года наполнила большинство израильтян самонадеянной гордостью, если не сказать высокомерием, хотя и не подогревала никаких мессианских иллюзий. Для многих в течение этих коротких шести дней сионистский сон был полностью реализован. Не случайно, говорили некоторые, столько же времени понадобилось Богу, чтобы создать Вселенную. Разумеется, время шло вперед. Став «региональной сверхдержавой», Израиль теперь мог позволить себе нормализовать свое общество, экономику и культуру.

Это было прямой и опасной фантазией, как показала ужасная «Война на истощение» 1968 – 70 годов, за которой последовала катастрофическая Война Судного дня в октябре 1973 года. Иллюзия Израиля-супердержавы была разрушена. Важнее то, что традиционная гегемония явно провалила своих верных сторонников, не говоря уже о стране в целом. Даже военные, консенсусный символ социальной сплоченности, национального единства, гордости и чувства миссии, не выполнили все свои обещания. Власть теперь была готова для захвата.

Ближайшие последствия были политическими. В 1977 году Рабочая партия, которая давно стояла у руля ишува, а затем Государства Израиль, потерпела поражение на выборах. Но линии разлома простирались гораздо дальше, чем на политической арене. Изменилась национальная экономика, вызывая иногда головокружение от уровня роста и увеличения потребления. Электоральное поражение Рабочей партии привело к переходу от социалистической экономики к либеральной, хотя и разрушило экономические перспективы многих и привело к растущему неравенству в распределении доходов. Сплоченное израильское общество расслоилось на конкурирующие группы (как, например, левые идеалисты, правые националисты, религиозные поселенцы, ультрарелигиозные евреи, свободные либералы и израильские арабы различных религиозных и политических направлений. Большинство из них, разумеется, соединяются друг с другом и отделяются друг от друга). Образование тоже стало более фрагментированным и коммерциализированным. Культура, всегда размышлявшая и предвещавшая социальные перемены, последовала этому примеру. Традиционная гегемония в культуре, как и в политике, быстро потеряла почву. Диктат сверху, как было в литературе, на сцене, в музыке и визуальном искусстве, перестал существовать. В трещинах стали размножаться сорняки. Политическая сатира, например, которая до сих пор была умеренной и хорошо себя вела, теперь стала злой. Таким образом, сцена была подготовлена для более широкого появления SF/F в Израиле – сначала в переводе (еще не появился корпус собственных писателей). Но с середины 1970-х годов основные израильские издательства содержали книжные магазины, где можно было найти несколько сот довольно дорогих переводов общепринятых литературных жанров.

В то же время господствовавшая израильская литература быстро менялась. Прежде, при постоянном идеологическом и геополитическом принуждении, израильские писатели чувствовали себя задушенными традиционными представлениями о еврействе и искали выход в глобализации и мультикультурализме, но оставались, тем не менее, задушенными. Теперь же, как отмечает литературовед Рахель С. Харрис, несмотря на многообразное культурное происхождение и различное географическое расположение, когорта писателей, появившаяся в 1970-х годах и начавшая издаваться в начале следующего десятилетия, думала «переопределить сионизм и создать новую, более всеобъемлющую израильскую культуру» в рамках так называемого постсионизма.

Позже, получив доступ к Интернету, некоторые из этих новичков показали, что
сами стремятся совершать сделки с остальной частью планеты на своих индивидуальных условиях.

Они, похоже, успешно вклинились в открытую ивритскую литературу, как единственную сферу европейских евреев, почти исключительно мужскую. Сейчас эта сфера расширяется за счет вступления женщин с феминистским и нефеминистским, светским или религиозным мировоззрением, а также неашкеназских писателей, пишущих на иврите, английском и других языках.

В процессе развития они также открыли форумы и рынки и предоставили
легитимность религиозным евреям, часто не любящим светскую литературу; арабам, говорящим и пишущим на иврите; русскоязычным евреям и неевреям, а также людям
с различной сексуальной ориентацией. Скоро они дадут право голоса – если еще не дали – массе французских иммигрантов и другим напуганным европейским еврейским общинам, обдумывающим исход из все более антисемитской Европы. Совсем недавно мы увидели первые проблески письма авторов эфиопского происхождения.

С точки зрения этой книги, главное в том, что не так уж мало авторов занялось коммерческими жанрами и поджанрами, в том числе детективными рассказами, эротикой, полицейскими и технотриллерами, научной фантастикой, фэнтези и даже ужасами, причем с апломбом, который был бы немыслим в прежнем поколении. Некоторые из этих авторов стали необычайно искусными, перейдя от детективного формата к научной фантастике, магическому реализму с легкостью, прежде невозможной в Израиле.

Это расстроило многих израильских литераторов старшего поколения. Писатели, читатели, издатели, критики, ученые выглядели все более больными. В конечном счете, однако, израильская литература избегла терминальной стадии и самообмана из-за длительного влияния более ранних литературных критиков. Этот импульс объясняет, почему даже сейчас некоторые ограниченные формы национальной фантастики воспринимаются неохотно – например, форма, в которой работали Оруэлл («1984») и Берджесс («Заводной апельсин»), обращаясь к узнаваемым социальным и политическим проблемам.

Как сказал покойный президент Израиля Шимон Перес, обращаясь к международной конференции писателей в Иерусалиме в 2008 году, израильские писатели были последними пророками, чья работа должна была наставлять нацию. «Нам нравится упрекать, – замечает Харевен, – и нам особенно нравится представлять себя как людей совести, которые хотят, чтобы их упрекали».

Отрекся, но не обманул.

Когда открылись шлюзы, сторожевые вышки затряслись от паники, «охранители» быстро теряли свою силу (слабые следы их попыток сохранить некоторый уровень «охранной деятельности» все еще можно разглядеть в культурном ландшафте Израиля). Дорога к SF/F была открыта.

Сначала, начиная с 1975 – 76 гг., появились две серии переведенной SF. Издательство «Массада» возглавил журналист, переводчик Амос Гефен; издательство «Ам овед» – журналист и переводчик Дорит Ландес и – через короткое время – поэт-бизнесмен-юрист-исследователь Орен Бернштейн. Белая серия (названная так из-за цвета ее ранних обложек), отредактированная Ландес, стала и остается основой израильской научной фантастики и фэнтези.

Вскоре появились и другие крупные издатели, в частности, Кетер, чьи серии,
первоначально отредактированные профессором философии Ади Цемахом и Змора-Битаном, были первыми, включавшими и современную фэнтези (в первую очередь Толкина). Немного больше издателей, не запуская специализированных серий SF/F, по-прежнему считали нужным включать некоторые жанровые названия в свои списки переводной литературы.

Несколько журналов сопровождали этот бум. Самым известным был журнал «Fantasia 2000», выходивший с 1978 до конца 1984 года. Вышло 44 выпуска. Организованный фэндом, обычно считающийся неотъемлемой частью развития жизнеспособной SF/F, не появлялся до середины 1990-х годов. Индивидуальный читательский спрос, однако, – другое дело.

Под руководством редакторов Аарона и Ципи Гауптманов и Эли Тене (и при скромной поддержке обоих редакторов «Фантастики Сиона»), «Fantasia 2000» исполняла многие дидактические функции, как ее американские коллеги, такие как «Astounding» и «The Magazine of Fantasy and Science Fiction». «Fantasia 2000» даже превосходила эти издания по тиражу, приближаясь к крупносерийному журналу «Omni».

Глянцевый ежемесячный журнал с подписной базой в две тысячи экземпляров, плюс главные новости, розничная продажа около трех тысяч – такова была «Fantasia». Журнал запустил колонку читательских писем, обзоры книг и фильмов, научно-популярный отдел, авторские интервью и биографии и, самое главное, первые публикации молодых авторов SF/F. В стране в то время было всего 3,6 млн. жителей, и журнал приблизился к типичной американской или английской подписной базе на душу населения – для нишевой публикации это не подвиг, но журнал занимал второе место в списке самых дорогих израильских розничных периодических изданий.

«Fantasia 2000» осознанно и добросовестно взяла на себя задачу культивирования
местных талантов. Результаты были неоднозначными. Не так уж мало предполагаемых авторов стремилось подражать американским и британским авторам SF/F, создавая истории с неуклюжими сюжетами и неописуемыми персонажами. Очень мало в этих предложениях было израильского или даже еврейского, кроме фамилии автора. Но были и выдающиеся личности. В 1980 году Дэвид Меламед опубликовал книгу «Цавоа ба-Корунди» («Гиена в Корунди»), серию из нескольких рассказов, впервые опубликованных в «Fantasia 2000». Однако книга получила настолько ничтожное признание критиков, что Меламед, в конечном счете, перестал писать рассказы. Гилель Дамрон, кинорежиссер национального профсоюза Гистадрут, опубликовал в 1982 году романную версию его незабываемого рассказа «Милхемет а-Миним» («Война полов»). Вскоре после этого Дамрон эмигрировал в Соединенные Штаты, где опубликовал несколько романов на английском языке.

Среди других выдающихся авторов «Fantasia 2000» были генетик Рам Моав, Рут
Блюмерт, Ивсам Азгад, Орцион Бартана и Мордехай Сассон. Рассказ Сассона «Мышь Стерна-Герлаха» (1984), представленный в этой антологии, является типичным примером оригинальных рассказов, опубликованных в «Fantasia 2000».

Редактор Аарон Гауптман продолжал карьеру в качестве футуролога и в настоящее время работает старшим научным сотрудником в Центре технологий и прогнозирования в Тель-Авивском университете. Габи Пелег, последний редактор «Fantasia 2000», продолжал заниматься программированием. Иллюстратор Ави Кац, который присоединился к «Fantasia» на раннем этапе, позже внес вклад в создание обложек для «Ха-Мемад ха-Асири» Израильского общества Научной фантастики и фэнтези (ISSF&F, см. ниже), иллюстрировал «Jerusalem Report», а также сделал иллюстрации для данной антологии.

Несмотря на появление зарождавшегося сообщества фэнов и проведение первого конвента SF/F в 1981 году, расцвет не наступил из-за того, что в 1982 году июньская война в Ливане привела к расколу среди любителей фантастики уже на конвенте в Иерусалиме. Затем израильская экономика погрузилась в гиперинфляцию. (Например, цена выпуска № 33 «Fantasia 2000» за июль 1982 года – 37 шекелей; но уже в августе 1984 года выпуск № 44 стоил 750 шекелей. С точки зрения покупательной способности, эти суммы были примерно эквивалентными.) В 1984 году «Fantasia 2000» прекратила публикации, потеряв большую часть своих читателей.

Следующая попытка коммерческого журнала SF/F, «Halomot beAspamia» («Мечты в Испании», мечты о месте, где построены замки, согласно ивритской и английской идиомам), была предпринята в 2002 году. Журнал начал публиковать оригинальную литературу на иврите под эгидой Нира Янива и Вереда Тохтермана. Эти усилия тоже были не очень удачными – журнал закрылся в 2008 году и возобновил выпуски в 2016, но уже в качестве интернет-издания. На английском языке выходит с 1988 года фэнзин «CyberCozen» клуба любителей фантастики в Реховоте, выпуски этого фэнзина можно найти в Интернете. Первый в Израиле веб-сайт, ориентированный на SF, был создан Янивом для израильского Общества научной фантастики и фэнтези в 1996 году.
Циклы взлета и спада израильской SF/F достоверно отражают превратности
израильской экономики (из-за частых военных кризисов). К такому мнению пришел социолог Нахман Бен-Иегуда, который объяснял спады идеологическим отказом от более широкой культуры плюрализма и подозрениями в индивидуализированных социальных субкультурах. «Охранители» потеряли большую часть своей власти, но все еще держали некоторые ключи к публикациям, поскольку входили в редакционные советы крупных издательств и оказывали воздействие на влиятельные, хотя и малочитаемые, литературные журналы.

Это продолжалось до середины 1990-х годов, когда Интернет ускорил
фрагментацию израильской культурной матрицы. Как отмечает ученый Орен Софер, появление Интернета и, особенно, кабельного и спутникового телевидения, привело к распространению глобального или, более конкретно, американского влияния. Наблюдатели отмечали снижение социальной сплоченности и усиление групповой идентичности и индивидуализма. Софер писал: «Представляется, все это часть социальных и культурных процессов, связанных с упадком национальной солидарности и, наоборот, с укреплением частных тенденций и потребительской культуры». Децентрализация все еще продолжается, чему способствует уменьшенная способность национального государства контролировать деятельность СМИ.

Неудивительно, что оставшиеся в живых «охранители» теперь находят себя «стоящими спиной к спине». Хотя они все еще намерены патрулировать границу между канонической и поп-литературой, у них просто не осталось единой точки зрения, которую они могли бы отстаивать.

В середине 1990-х годов появилась более мощная сцена для поклонников фантастики. В 1996 году Хартман, редактор и переводчик Амос Гефен и другие присоединились к плодовитому переводчику (и координатору сионской фантастики) Эмануэлю Лоттэму в создании ISSF&F. После этого в течение нескольких лет к ним присоединились более узкие группы с особыми интересами, включая «Starbase 972» (израильский союз любителей Star Trek) и «Sunnydale Embassy» (фэндом Баффи-вампира-убийцы). Обе эти группы сейчас умирают. Активны и показывают большую выживаемость в настоящее время Израильское общество Толкина, Израильское общество ролевых игр и AMAI, израильское общество манги и аниме (несмотря на странное недовольство ЦАХАЛа, на время отказавшегося призывать членов этих групп).

Среди других своих достижений, ISSF&F организовывала несколько
ежегодных конвентов, в частности, ICon, Olamot (Миры), Meorot (Огни) и Bidion
(Фантазия), некоторые – как совместные мероприятия с одной или несколькими упомянутыми выше группами. Стремясь к признанию в рамках мирового фэндома, ISSF&F сделала попытку организовать АрмагеддонКон: на этом конвенте предполагалось отпраздновать наступление нового тысячелетия (в правильную дату, ночь 31 декабря 2000 года) на горе Мегидо, известной во всем мире как Армагеддон. Увы, конвент пришлось отменить из-за вспышки второй интифады на палестинских территориях.

Как и другие подобные организации, ISSF&F издавала «семипрозин» «А-мемад а-асири» («Десятое измерение»), занявший место «Fantasia 2000». Однако ISSF&F отказалась от публикации оригинальной художественной литературы израильских писателей. На своем веб-сайте ISSF&F публикует короткие произведения оригинальной художественной литературы. В 1999 году ISSF&F открыла ежегодный проект Geffen Prize имени своего сооснователя, уважаемого переводчика и редактора Амоса Гефена (1937 – 1998) – за лучший оригинальный и переведенный материал SF/F, опубликованный на иврите в течение предыдущего года. Еще одна награда, приз Einat за ранее неопубликованные короткие работы на иврите, была учреждена в 2005 году ISSF&F при поддержке частного семейного фонда. Любитель жанра Рон Янив публикует частным образом произведения номинантов и победителей премии Гефена ежегодно в виде электронных книг.

Книги премии Гефена стали публиковать в 2002 году. В 2009 году ISSF&F вернулась к изданию «А-мемад а-асири» в виде ежегодника в мягкой обложке и с названием «Хайю ихийе» («Однажды в будущем»), чтобы публиковать новые и неопубликованные рассказы, что привело к постепенной, но неизбежной фрагментации национальной идентичности. «Реализм, – говорит Илана Гомель, – это теперь “израильская фантазия”».

Социальные рамки, как утверждает обозреватель культуры Стюарт Холл, становятся будто обладающими парадоксально высоким зарядом и энергией, особенно, когда это касается искусства и общественной жизни. Неудивительно, что фэндом, который объединяет искусство с общественной жизнью, вдруг стал процветать в Израиле.

Одно из начинаний, где ISSF&F полностью потерпела неудачу, заключалось в попытках (в которых участвовал один из редакторов данной антологии Э. Л.) убедить педагогов и должностных лиц в Министерстве образования включить SF/F в школьные программы. Некоторые рассказы, по мнению руководителей ISSF&F, представляют достаточную литературную ценность для изучения на уроках литературы. Другие произведения SF/F могут быть полезны на уроках науки. Все эти усилия были напрасны: остатки старого «охранительства» еще не исчезли. «Охранители» все еще определяют, что школьники могут и чего не должны читать в классах.

В более позитивном плане организация израильского фэндома оказалась решающей для начинающих писателей, которые до сих пор считали, что нет ни читателей для их произведений, ни коллег, с которыми они могли бы взаимодействовать. Сейчас начинающие писатели встречаются с единомышленниками на конвентах и читают свои произведения. Некоторые из их рассказов включены в эту антологию, а многое другое, мы надеемся, будет опубликовано в последующих антологиях.

Более поразительно, что несколько известных авторов мейнстима, в том числе три писателя, получивших премии Премьер-министра, решили «обменять свои фишки на новую ставку» – SF/F. Покойная Нава Семел, например, опубликовала три фантастических сюжета (один из них под псевдонимом), оперное либретто и пьесу; Гейл Харевен опубликовал мастерский сборник коротких рассказов; Шимон Адаф опубликовал огромный и сложный SF/F роман, о котором Лави Тидар сказала, что это первый израильский шедевр в жанре фантастики. Однако эти авторы обнаружили, что у них, оказывается, были предшественники: такие общественные светила, как Шломо Эррел, бывший главнокомандующий ВМС, Амнон Рубинштейн и Йоси Сарид, оба в прошлом министры образования. Никто из последних не признал бы на самом деле, что писал научную фантастику. Но их литературные коллеги не были столь же скрытными. Их работа в «наглом» жанре оказалась образцовой.

Интернет стал чрезвычайно полезным инструментом для обслуживания и распространения жанровых программ. Писатели больше не должны представлять свои произведения на редакционное рассмотрение; они могут публиковать себя либо в своих блогах, либо на любых специализированных веб-сайтах. Самый выдающийся из таких сайтов, «Бли паника!» (Не паникуйте!) Рами Шалевет, был открыт в 2001 году и по-прежнему силен.

Как сообщает Керен Омри (Хайфский университет) в статье, опубликованной в журнале «Sciеnce Fiction Research Association» в 2013 году, поле, «вспаханное» обществом любителей фантастики и Интернетом, оказалось достаточно плодородным, чтобы привлечь и поддерживать внимание академической общественности. Все государственные университеты Израиля в настоящее время предлагают учебные курсы по фантастической литературе, не только разнообразной иностранной, но все чаще и по «домашним» видам фантастики. На факультете английского языка и американских исследований в Тель-Авивском университете, например, проводят серию ежегодных симпозиумов по научной фантастике. Студенты награждались стипендиями, и уже защищена по крайней мере одна докторская диссертация.

Кроме того, в 2009 году издательство «Graff Publishing» опубликовало книгу «Им штей ха-раглаим амок ба-ананим» («Обеими ногами на облаках: фэнтези в израильской литературе», книга издана Bostons Academic Studies Press как часть исследований израильского общества, культуры и истории). Хотя в этой книге проигнорированы более эзотерический том Орциона Бартаны «Ха-фантазия бэ-Сипорет Дор ха-Медина» («Фэнтези в литературе поколения государственности», 1986) и работа Рахель Эльбойм-Дрор «Ха-махар шель ха-этмоль» («Завтра вчерашний день»), о книге «Обеими ногами на облаках» ее редакторы написали, что это «первое серьезное, широкомасштабное и теоретически сложное исследование фэнтези в израильской литературе и культуре». Однако эта книга не обратилась к израильской науке выдумки в полной мере, оставляя место, как можно надеяться, для следующего тома.

«По мере того, как поле становится богаче, – пишет Омри, – так же растет понимание жанровой фантастики, созданной в местном масштабе и все менее опирающейся на англо-американские темы, традиции и тексты и все больше становящейся квинтэссенцией – и более сложным образом, – самой собой: написанной на иврите израильской научной фантастикой».

Что же пишут израильские писатели, когда пишут художественную фантастику? За некоторыми заметными исключениями, многие из них пишут о конце всего сущего.
Или, точнее, всего израильского.

«В Израиле даже больше, чем в любом другом обществе, – замечает Барух Киммерлинг, – прошлое, настоящее и будущее смешаны; рассматривается коллективная память объективной истории». Одним из важных элементов этого смешения является некогда универсальная вера (все еще исповедуемая в определенных религиозных кругах) в «чудесное, мессианское возвращение в Святую Землю в апокалипсический “конец дней”».

Израильтяне должны постоянно бороться с противоречиями между светским мессианством основателей государства (которые подписались под понятием, что недостатки и коррупция в мире и, в частности, «еврейская ситуация», должны быть заменены новым порядком) и неуступчивой, убийственной, даже истребительной
оппозицией, поддерживающей, открыто или иным образом, многих из их соседей.
Отсрочку от этих противоположных импульсов израильтяне ищут через проекцию огромного военного сдерживания, через ностальгию и через многолетний страх потенциального апокалипсиса.

Для израильтян апокалиптическое мышление – не просто страх или невроз. Холокост является убедительным двигателем для такого мышления. Алан Л. Минц в «Переводном Израиле» превозносит работу Аарона Аппельфельда (1932 – 2018), который, по его словам, «наиболее однозначно [использовал] Холокост как поле мнимой деятельности», говоря о невыразимом. Минц утверждает, кроме того, что «если мессианство, даже неуместное, является “позитивной” парадигмой еврейского апокалипсиса, то Холокост, как событие, так и символ, является его отрицательным полюсом».

Изучение истребления двух третей европейского еврейства через призму SF/F представляется гротеском, как заметил покойный литературный критик Гершон Шакед, который был видной фигурой среди упомянутых выше «охранителей».

Фантастика, пишет Гэри К. Вулф, «по самой своей природе нарушает нормы реализма, которые доминировали не только в текстах о Холокосте, но и фактически во всем организме того, что было получено и преподано как “серьезная” литература за последние два столетия». Однако некоторые британские и американские романы, такие как «СС – ГБ» Лена Дейтона, «Человек в высоком замке» Филиппа К. Дика, «В присутствии моих врагов» Гарри Тертлдава, «Дни Каина» Дж. Р. Данна и «Арифметика дьявола» Джейн Йолен, а также «Лживая мечта человека» Лави Тидар, сделали это направление новаторским, доказывая необходимость встряски, а не сокрытия, как считали те, кто утверждал, что единственным подходящим ответом на Холокост является молчание.

Если Холокост должен оставаться «продолжающейся конфронтацией с невообразимым злом», – добавляет Вулф, то он должен «быть переосмыслен для последующих поколений на их собственных условиях». Невыжившие оказываются в определенном «неудобстве», поскольку Холокост по-прежнему остается, как заметила Джудит П. Керман, «слишком фантастичным для созерцания». Именно поэтому многие европейские евреи отказывались верить конкретным и, в целом, точным предупреждениям, которые они получали, даже когда их грузили в поезда, перевозившие евреев в лагеря смерти и в газовые камеры. «Когда реальность настолько фантастична, могут ли литературные эффекты преуспеть в том, чтобы сделать реальность надежной и помочь читателю понять ее человеческий смысл?» – спрашивает она. И евреи за пределами нацистских земель просто отказались верить, что такое может произойти вообще. В июле 1943 года, например, нееврейский беженец из Польши Ян Карски прибыл в Вашингтон и был опрошен судьей Феликсом Франкфуртером, возможно, самым выдающимся евреем в Соединенных Штатах в то время. После слушания свидетельского отчета Карски о том, что происходило на его родине, Франкфуртер сказал: «Я не могу поверить тому, что вы мне рассказали».


Холокост стал первым полностью индустриализованным геноцидом. Научная фантастика возникла как ответ на индустриализацию и усиление роли науки и
технологии в современной жизни. Нигде не было большего искажения, связанного с
этими тремя элементами, подкрепленного, следует отметить, коварством
безликой бюрократии. Холокост стоит рядом с ядерным уничтожением Хиросимы
и Нагасаки как одно из апокалиптических событий нашего времени. Польско-израильский автор Мордехай Рошвальд понял это в действительности. Так же сделал подстрекатель Амос Кенан, описавший будущие Холокосты в «Шоа 2» (1975) и «Блок 23» (1996).

Одна из задач, поставленных израильской фантастической литературой, заключалась в том, чтобы представлять обе эти опасно сопоставленные мотивации – атавистическое язычество и, возможно, в меньшей степени, религиозное и светское мессианство и романтизм, приведшие к Холокосту. Учитывая утопическое происхождение страны и беспрецедентное изучение ивритской литературой сионистского предприятия и его последствий, основное бремя успокоения этих тревог легло по умолчанию на дистопический роман. Как говорит Ровнер: «В еврейской литературе нет ничего нового в предсказании конца как средства его предотвращения». Просто прочитайте Книгу Ионы.

Дистопическая литература служит главным исключением из правила, согласно которому большинство израильтян презирало фантастику. Возможно, дистопия не оказалась столь же популярна в Израиле, как на современном Западе, где взрослых и подростков волнуют гиперболические драмы романов и фильмов в мирах катастрофических «Голодных игр/Безумного Макса». Но, как замечает Ровнер в своем исследовании израильской литературы конца времен, «апокалиптическая ивритская фантастика в течение почти 40 лет фактически вся была переведена на английский язык». Примеры, некоторые из которых мы приведем ниже, включают повесть Амоса Оза «Поздняя любовь» (1975), «Части человека» (2004) и «Город Долли» (2010) Орли Кастел Блюма и графическую адаптацию романа, сделанную Ари Фолманом в его фильме «Вальс с Баширом». Фильм стал номинантом премии Академии в 2008 году. (затем Фолман снял фильм с живой актерской и анимационной версиями научно-фантастического сатирического романа «Футурологический конгресс» (1971) покойного польско-еврейского писателя Станислава Лема. Фильм «Конгресс» выпущен в 2013 году.)

Сказанное, казалось бы, противоречит тенденции, популярной среди англоязычных евреев (идентифицированных Аланом Минцем), освободиться от влияния израильской литературы, которая не отражает героической идеализации израильского общества. «Я бы сказал, – утверждает Ровнер, – что главная причина, по которой эти литературные произведения были выбраны для перевода [на английский], заключается именно в том, что они признают: израильская действительность отстает от сионистских идеалов культурного возрождения и национальной безопасности. Проясню: читатели в диаспоре стремятся укрепить мифологию израильского героизма и военной доблести, и, в то же время, стремятся сохранить мартирологию еврейской виктимизации».

Опасения из-за прошлых военных действий, еще со времени Войны за независимость, непрекращающийся террор, подавляющая тень Холокоста, нависшая над израильским воображением, – и то, Израиль представляет собой брошенный на холме перекресток, связывающий Европу, Азию и Африку, все это также помогло выдвинуть на первый план апокалиптические тропы.

Отделяя неустойчивую тоску по дням, когда израильский певец Арик Айнштейн ностальгически пел о «доброй старой Эрец Исраэль», от неизбежного ожидания катаклизма, значительная часть израильской литературы, говорит Ровнер (ссылаясь на современного ивритского литературоведа Арнольда Бэнда), «ностальгировала по кошмару».

Несмотря на то, что израильские писатели с осторожностью относились к участию в приступах неограниченной фантазии, они, конечно, хорошо понимали, что Оруэлл, Хаксли и Берджесс создали кошмары именно литературные, в то время, как гнев израильских писателей возникал, в основном, на политической основе, а не на основе требований жанра. Несомненно, они были защищены как их литературной репутацией, так и серьезностью намерений в выдаче предостерегающих предупреждений о шторме.

Израильской дистопии не повредило то обстоятельство, что одна из первых книг на иврите с некоторыми дистопическими тропами была написана одним из самых уважаемых авторов Израиля. В 1971 году Амос Оз опубликовал повесть «Ахава Мехерет» (Поздняя любовь). Более психологическая, чем классически предписывающая или предостерегающая, эта повесть поместила изображения дистопии прямо на карту современной литературы на иврите. Тем самым автор перезагрузил стандартную сионистскую таблицу, наложив ее на тропы, заимствованные и развернутые, как это иногда кажется, из научной и научно-фантастической дистопии. Однако неприятный для нынешней израильской литературной чувствительности (и, вероятно, для собственного заявленного намерения Оза) этот новый словарь и сама повесть не могли быть проигнорированы.

Гейл Харевен замечает, что если израильские дистопии, в конечном итоге, получили какое-то местное признание, то случилось это потому, что у них была «точка», связывавшая их с «горящей реальностью нашей жизни», и что они изучали некий сломанный символ, или короче, как выразился Гоголь, «приносили пользу стране». Действительно, даже хулители «1984», «Храброго Нового мира» и «Заводного апельсина» четко поняли, что эти книги не просто причудливые прогулки в будущее, но очень много говорят о неизбежной реальности дня.

Это не решало всех литературных проблем. Один из редакторов этой книги (Ш. T.) интервьюировал Амоса Кенана в 1984 году о его новелле «Дорога к Эйн Хароду», это был политический триллер о ближайшем будущем. Кенану очень не нравилось предположение, что его книга, хотя и наводненная SF/F тропами, квалифицируется как научная фантастика. «Посмотри на улицу! – рявкнул он. – Это документальная журналистика!»

Неудивительно, что две лучшие, получившие признание и дольше других читаемые израильские дистопии – «Эйн Харод» Кенана и «Отель Йермиягу» Биньямина Тамуза – были опубликованы именно в 1984 году.

Наступление этого года послужило поводом для отражения и анализа во всем мире.

Более того, Израиль погряз в болоте своего плохо продуманного вторжения в
Ливан в 1982 году, которое могло в ближайшие годы принести разочарования или надежды. Его название «Мир Галилее» было столь же бесстыдным примером новояза, как когда-то у Оруэлла.

Первая ливанская война глубоко ожесточила израильтян и евреев в диаспоре,
многие из которых признали ее авантюрной глупостью, имевшей мало отношения к заявленным целям. Схема министра обороны Ариэля Шарона по реорганизации всего Ближнего Востока; возмущение по поводу непреднамеренной виновности Израиля в резне, произошедшей в Сабре и Шатиле; постоянное чувство беспомощности и уязвимости, пронизывающее израильское общество; появление первых террористов-самоубийц; намеки на участие силовых структур в так никогда официально не объясненном отречении премьер-министра Менахема Бегина – все это нашло выход в дистопических видениях.

Поколением позже «Эйн Харод» родил ответ в романе «VaYehi Boker» (Пусть будет утро, 2004) израильского араба Сайела Кашуа. Эта книга, написанная на иврите, возникла в Тире, родном городе автора. Кашуа разделил большую часть своей биографии с неназванным главным героем романа. Автор работал в левой газете в Тель-Авиве, но газета контракт разорвала. Кашуа – один из небольшого числа среди 1,7 миллионов израильских арабов, которых можно назвать городским средним классом. Он сталкивается с отчуждением, узостью, ограниченностью и унынием традиционной городской жизни израильских арабов. Сопоставление протагониста с автором возрастает в несколько раз, когда город оказывается окружен военными, имеющими приказ стрелять в любого, кто пытается пересечь городскую границу.
Читатель может интерпретировать это затруднительное положение как метафору или даже признак состояния израильских арабов. Но Кашуа, чья более ранняя книга «Аврахим Рокдим» («Танцы арабов», успешно адаптированные в фильм в 2014 году) получила признание в Израиле и за рубежом, никогда не был ни тривиальным, ни ограниченным. К своему ужасу, главный герой книги обнаруживает, что армия окружила город по сговору с палестинской администрацией, занимающейся обменом земель с израильтянами в рамках окончательного мирного урегулирования.

В «Отеле Йермиягу» Тамуза другая ситуация, не менее тревожный путь к апокалипсису: ультрарелигиозный захват нации. Действие происходит в Израиле в отдаленном будущем; в нем доминирует множество воюющих фундаменталистских раввинских дворов со штаб-квартирой в физически и общественно фрагментированном Иерусалиме. Смешная и одновременно ужасающая книга написана в форме стилизации раввинских притч. Роман хорошо написан в стиле архаичного иврита, используемого и сейчас для религиозных диспутов. Поскольку этот стиль не имеет эквивалента в английском языке (и, возможно, ни в одном другом языке, сохраняющем духовную латынь), перспективы перевода книги на английский не являются благоприятными.

В 1987 году писатель, драматург и телеведущий Ицхак Бен-Нер опубликовал
книгу «А-малахим баим» (Ангелы идут), роман, вдохновленный его же рассказом 1977 года «Ахарей а-гешем» («После дождя»), который объединил элементы «Эйн Харода» и «Отеля Йермиягу» с «Заводным апельсином» Берджесса. Бен-Нер изображает прогибание еврейской государственности под надзором фундаменталистского правительства, которое обеспечивает свою волю, направляя погромы против светских жителей Тель-Авива и прибрежных окрестностей.

Фантастические тропы, инкорпорированные в текст, включают пару воображаемых гномов; женщину-полицейскую внеземного происхождения; главного героя, который выходит из серьезного избиения с помощью исцеляющих сил, вызванных медленным появлением на лбу синей Звезды Давида; страну, которой больше не угрожает арабская враждебность, но которая оборачивается против себя самой; высокотехнологичный сектор, который то ли в сговоре, то ли сознательно игнорирует центробежные силы, раздирающие общество.

Прием, использованный в опусе Бен-Нера, является иллюстрацией почти непримиримой неприязни израильских литераторов к SF/F тропам. Первоначально Гершон Шейд, уже упомянутый выше в качестве литературного «охранителя», рекламировал талант Бен-Нера как «создателя реалистичных сюжетов и точного представления о человеческих ситуациях».

Однако затем, в 1987 году, Бен-Нер подорвал свое литературное положение, опубликовав «Ангелы идут», тяжелую научно-фантастическую дистопию, что привело к скручиванию писателю рук и скрежету зубов. «Сколько еще будут наши читатели мириться с шалостями наших писателей? – спросил один обиженный ученый муж. – Не пора ли повернуться спиной к литературе, которая относится к нам таким образом?»

Потребовались годы для изменения ситуации. Все большее число книг
привлекало все большее внимание и признание общественности. В 2008 году, например, Асаф Гаврон опубликовал «Гидроманию», экотриллер (переведенный на немецкий, голландский и итальянский языки), действие которого происходит в 2065 году и где изображено отчаянно иссушенное и резко усеченное еврейское государство, столкнувшееся с неизбежным разрушением вторгнувшимися арабскими силами.

Книга представляет хороший пример того, что израильтяне более открыты для жанровых набегов, если авторы адресуются к общественным проблемам. Например, итальянская газета «La Stampa» отметила, что «Гидромания» «захватывает и разворачивает две основные навязчивые идеи страны: страх быть подавленными огромным арабским миром и страх смерти от жажды».

В 2013 году появился еще один пример. Яли Соболь, сын известного израильского драматурга Йегошуа Соболя и ведущей исполнительницы популярной израильской группы Monica Sex, опубликовал роман «Эцбаот шель псантран» («Пальцы пианиста»).

Это еще один вариант ставшей теперь стандартной левой израильской дистопической темы – следствие уже другой войны – мучительной мысли полиции художников, пост-пост-сионистов, левых обозревателей, остатков кибуцного движения и последних оставшихся подписчиков «А-арец». Для левых обозревателей, кибуцников и читателей «А-арец», наблюдающих неумолимый переход страны вправо, такие сценарии говорят о самых реальных тревогах.

В романе Орли Кастел-Блюма «Город Долли» (1992, переведен в 1997 году) представлен еще один, хотя и более экстремальный случай. Город Долли, кошмарный дублер Тель-Авива (названный по имени героини книги, женщины-убийцы), «самый сумасшедший город в мире», эксклюзивное творение. Здесь, объясняет Кастел-Блюм, в урезанном стиле, который, как многие утверждают, меняет многие факты, все находятся в бегах. И «поскольку все бегут, всегда есть кто-то, кто их преследует, и, поскольку кто-то их преследует, они кого-то ловят, и когда они кого-то поймают, они его убивают и бросают в реку». Долли, хирург, избавляет сына от этой судьбы, но только путем прививки ему ядовитых микробов, вырезающих карту Израиля на его спине. Кроме того, она пересаживает своему несчастному мальчику почку немецкого младенца. Не сознавая того, она стремится впечатать свой собственный израильский кошмар на все еще созревающую плоть сына.

«Гранд Гиньоль» от Кастель-Блюма дает дорогу тому, что сначала выглядит более трезвым и менее ярким сражением с чистой дистопией в «Халаким Эношиим» (2002, что было переведено как «Человеческие части», 2004). Книга появилась через десять лет после «Города Долли», во время Второй интифады, когда палестинцы, вооруженные поясами шахидов, регулярно превращали израильских мирных жителей в неидентифицируемые куски кровавой плоти. В сценарии Лави Тидар правительство оказывается неспособным сопротивляться резне, премьер-министр уходит в отставку, и кабинет министров оказывается в параличе.

Внезапно страна становится жертвой тройного удара: вспышки «саудовского
гриппа», восьмифутовых снегопадов и градин размером с бейсбольный мяч. Погода, оказывается, была вызвана подводным извержением вулкана; вспышка заболевания –
арабским биологическим нападением. Поскольку океанские лайнеры плавают по проспектам Тель-Авива (образ, который позже будет звучать в сюрреалистическом романе Лави Тидар и Нира Янива «Досье Тель-Авива»), страна оказывается на грани распада.

В 2010 году известный израильский поэт и писатель Шимон Адаф опубликовал
роман «Нунтия» («Мороз»), действие которого происходит в будущем Тель-Авиве, где у группы учащихся ешивы начинают расти крылья. Писатель и редактор Ник Геверс аплодировал «яркому описанию в романе жизни в Израиле, а также… его тонкому, язвительному отношению к фантастическому как к феномену, так и к литературному жанру». Адаф представлен в настоящем томе рассказом «Они должны были двигаться», выбранным из юбилейного выпуска «Fantasia 2000».

Возможно, наиболее тщательное исследование взаимосвязи между Израилем и
апокалипсисом можно найти в сборнике SF/F Гейла Харевена «А-дерех ле Ган Эден» («Дорога в Рай»), опубликованном издательством Кетер в 1999 году. В «Лирот эт а-нолад» (буквально, «Чтобы увидеть новорожденного», выражение на иврите, используемое для описания предвидения), например, общество будущего осознает, что «проекты конца времен» молодых людей приближают конец человеческого существования, при котором молодежь будет составлять большинство. Они поймут причины катастрофы и проживут достаточно долго, чтобы вернуться домой с полезным знанием. Гейл Харевен – самый лучший и один из немногих израильских авторов, вошедших в обетованную землю SF/F.

Израильский театр особенно актуален для представлений апокалипсиса. Литературовед Захава Каспи утверждает: это происходит потому, что сцена искусно демонстрирует симптомы глубоких экзистенциальных травм, поразивших израильское общество после Войны Судного дня 1973 года. Чувство искупления после Шестидневной войны 1967 года и чувство отчаяния после Войны Судного дня породили, в частности, мессианские мироощущения. В целом театральные апокалиптические представления, особенно в 1970-х годах, предлагали выход из ситуации, которую можно было истолковать как случай общественного посттравматического синдрома..

Каспи идентифицирует две волны апокалиптического театра в Израиле: одну, соответствующую Войне Судного дня, едва не закончившейся поражением, и другую, соответствующую войне в Ливане и Первой интифаде 1980-х годов. Известные примеры включают пьесу Шмуэля Хасфари «Ташмад», сыгранную в 1982 году (ташмад – еврейская дата, соответствующая 1984 году), о плане израильских поселенцев уничтожить Мечеть Аль-Аксы и заменить ее новым Храмом; пьесу Моти Левнера «Хевлей Машиах» («Премессионные несчастья»), где такой план осуществляют, что вызывает региональную войну; пьесу Иегошуа Соболя «Синдром Йерушалаим» («Иерусалимский синдром», 1988 год), показавшую разрушение Иерусалима в 70 г. н.э., это аналогия сегодняшней ситуации на оккупированных территориях; пьесу Ханоха Левина «Рецах» (1997 год, в 2005 году переведена как «Убийство: пьеса в трех актах с эпилогом»), где изображены бесконечные насильственные действия на Ближнем Востоке и реакции на них. Шимон Бузагло в 2002 году опубликовал пьесу «Гешем шахор» («Черный дождь»), в которой Израиль погибает при атомной атаке; а в пьесе Тамира Гринберга «Хеврон» (2007) Земля отвергает захоронения детей, убитых в конфликте, и извергает их тела в пламени, охватывающем город Хеврон.

Пьеса Навы Семел «And The Rat Laughed» («И крыса смеялась»), которая напрямую касается вопросов Холокоста и конкретных воспоминаний об этом событии, была представлена в оперной адаптации Тель-Авивским Камерным театром и камерным оркестром Израиля в апреле 2005 года. Действие происходит после «Великой экологической катастрофы» и показывает кибернетическое общество в микро-нации Израиля в начале двадцать второго века.

Израильский автор Савьон Либрехт, также известная своей озабоченностью темой Холокоста, описала столь же мучительный сценарий в новелле «Хорошее место для ночи», включенной в данную антологию.

Еще одна повторяющаяся тема в израильской фантастической литературе, о которой говорилось выше, – это альтернативная (или контрфактическая) история. Литература неизбежно фактуальна по своей природе. Как замечает Ровнер, «она представляет собой возможные миры, а не описание реального состояния дел. Литературный язык использует творческий потенциал, скрытый в повседневном языке, чтобы открыть горизонт новых возможностей… Одаренные мужчины и женщины использовали заклинательную силу слов, чтобы оживить воображаемые и искусственные фантазии». Арабо-израильский конфликт в том виде, как он фактически разыгран, никогда не был действительно предопределен. «Нет никакой предопределенной последовательности событий. Все всегда могло произойти иначе… Неизбежность – это химера, продукт организации непредвиденных обстоятельств в бессистемное повествование».

На иврите опубликовано несколько альтернативных историй. Лауреат Пулитцеровской премии, американский писатель Майкл Чабон, автор книги «Союз еврейских полицейских», получившей в 2008 году премии «Хьюго» и «Небьюла», удивился бы, узнав, что израильский писатель и драматург Нава Семел описала подобную, но явно не идентичную, историю четырьмя годами раньше в романе «Isra-Isle» (Исра-Остров). У Шабона остатки побежденного Израиля поселяются временно в небольшой автономной области Ситка на Аляске в 1941 году, где живут в разной степени дисгармонии с местными инуитами и коренным американским населением. В романе Семел они живут в штат Нью-Йорк, на острове, заселенном коренными американцами. Оба повествования, между прочим, следуют принципам детективной фантастики, SF и альтернативной истории.

Следуя тому, как Семел показывает территориальное решение еврейской проблемы, Йоав Авни рассматривает судьбу еврейского государства на основе так называемого Угандийского решения, предложенного британским министром колоний Джозефом Чемберленом в 1903 году. История, первоначальное название которой «Герцль амар» («Герцль сказал», еврейский эквивалент «Саймон сказал»), происходит в еврейской республике в Восточной Африке, чьи проблемы в 2005 году, по-видимому, вполне согласуются с проблемами нынешнего Израиля. Например, еврейское государство планирует выход с территорий племени масаи и демонтаж двух старейших еврейских поселений страны, угрожающих гражданской войной. «Эти истории представляют собой вариации израильского некрополиса «Тель-Авив» Эдгара Керета, фигурирующего в романе 1998 года «А-кайтана шель Кнеллер» («Лагерь Кнеллера»), это Лимбо. Многозначную вариацию на тему Керета можно найти у Офира Гафла, лауреата премии Гефена 2003 года, в его романе «Олам ба-соф» («Мир в конце»). В этом романе литературный раб, который не может примириться со смертью жены, следует за ней в загробную жизнь. Майкл Вейнгард в «Еврейского книжном обозрении» описывают книгу так: «Орфей и Эвридика встречаются с Алисой в Стране Чудес».

В романе «Лживая мечта человека» (2014), израильский невероятно плодовитый и странствующий по миру автор Лави Тидар представила нам Гитлера как частное лицо, депортированное в Великобританию после неудачного пивного путча 1923 года. В «The World Hitler Never Made: Alternate History and the Memory of Nazism» («Мировой Гитлер никогда не делал: альтернативная история и память нацизма») Габриэль Д. Розенфельд говорит о своей первой встрече с романом «Фатерланд» Роберта Харриса (1992), где Гитлер побеждает. Его поразила самонадеянность автора, хотя книга сама по себе не была сильной. В лучшем случае, утверждает Розенфельд, это было интересно как аналог «СС – ГБ» Лена Дейтона и других подобных работ. Мы можем сказать то же самое о вышеупомянутом романе бывшего левого политика Йоси Сарида «Лефихах нитканасну» («Соответственно, мы собрались здесь», – памятная фраза из Декларации независимости Израиля), еще одном израильском бестселлере. Книга начинается в 1948 году и описывает год за годом до 1967 года. Что, – спрашивает Сарид, – возможно, произошло бы, если бы сионистский истеблишмент устроил более полный и достойный прием еврейских беженцев из арабских стран, которые начали прибывать в 1950 году после изгнания их арабскими соседями? Более того, если бы их рассматривали не как нежелательный запоздалый материал, а как заслуживающий той же материальной помощи и поддержки, какая предоставлялась немецкому и европейскому еврейству? Что, если продолжать и продолжать?

Аналогичные темы и мотивы вы найдете в «Фантастике Сиона»: роге изобилия хороших и великих историй. Вообще говоря, их можно разделить на две категории: рассказы, написанные авторами мейнстрима и жанровыми авторами. Среди первых вы столкнетесь с превосходной историей Гейла Харевена «Медленные», единственной израильской SF, когда-либо опубликованной в The New Yorker (публикация любой истории SF/F в The New Yorker не является средним подвигом, даже в выпуске, посвященном жанру). Другие авторы того же направления: Савьон Либрехт, Нава Семел и Шимон Адаф. Но большинство рассказов написаны авторами, которые выросли в литературном смысле внутри SF/F. Это Рот Баручин, Яэль Фурман, Гай Хассон, Керен Ландсман, Эяль Теллер, Лави Тидар и Нир Янив. Как и многие жанровые авторы во всем мире, они были фанатами в первую очередь и позже стали публикующимися писателями. Их появление и их впечатляющий результат – вот почему мы предложили произведения этих авторов широкому кругу читателей, которого они заслуживают.

Один из последних моментов, который мы хотели бы затронуть: писатели SF/F на русском языке, живущие в Израиле. Среди всех видов книг, которые русские любят читать, SF/F оценивается довольно высоко. Достаточно сказать, что многие из них рассматривают израильскую сдержанность по поводу художественной фантастики как необъяснимо «некультурную» – одно из худших оскорблений в русском словаре.
На данный момент большинство из них по-прежнему предпочитает оставаться в
русскоязычной среде. Их фэнзины SF/F, журналы и клубы ролевых игр, в основном, действуют под израильскими радарами. Большинство израильтян не видит абсолютно никаких намеков на то, что этот скрытый литературный гейзер скоро вспыхнет,
поскольку потомство заменяет русский язык на иврит, и если сохранит родительские литературные пристрастия, то навсегда изменит характер ивритской литературы.
«Я думаю, что доля русских среди израильтян остается примерно такой же, какой была, начиная с Большой Алии 90-х годов, – говорит ученый и писатель, родившийся в Украине, Илана Гомель (чей рассказ «Смерть в Иерусалиме» мы рады представить в этом томе). – Но я не сомневаюсь, что они уже значительно увеличили
интерес к SF в Израиле. Об этом говорит рост популярности таких фестивалей, как ICon, число молодых израильтян, читающих/пишущих SF (интересно, что часто на английском языке, хотя это не их родной язык), появление израильских комиксов и т. д. В моих классах по SF примерно половина студентов – «русские» (хотя многие из них выросли или родились в Израиле)».

Их мы ждем. И с ними мы мечтаем.



Комментарии

  Павел  АМНУЭЛЬ   МАГИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ КВАНТОВОЙ ФИЗИКИ


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман