Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22    23    24    25      



Наталья  РЕЗАНОВА

  ПАЛЛАДА, ПРОЗЕРПИНА 

1.        Огонь. Костер в Авиньоне

 

Эту ночь для разнообразия она провела одна. Не то, чтобы бы не было желающих составить ей компанию. Такие были всегда. А кто не хотел… она умела сделать так, чтоб их желание изменилось быстро – неважно, кто это был: мужчина или женщина, дворянин или буржуа, мирянин или монах. Или монахиня, да… Но сегодня была премьера, и она хотела выспаться.

Снился ей, как всегда, огонь.

Ученые медикусы говаривали, что, пережив определенные события, она должна бояться огня. Ее любовники и любовницы уверяли, что она сама – огонь. И медикусам, и любовникам самое место в комедиях покойного господина де Мольера. И те, и другие несут чушь.

Огонь она, впрочем, любила, несмотря на то, что ее сожгли по приговору суда. Правда, в изображении. Хотя в просвещенный век Короля-Солнце даже в изображении жгут редко, заживо – еще реже. Это вам не Испания.

Хотя, в Авиньоне в свое время повидали костров побольше, чем в Испании…

Жгли, впрочем, не ее, а некоего сьера де Мопена, осужденного на смерть судами церковным и светским, по совокупности статей – святотатство, осквернение праха, совращение невинной девицы, похищение монахини, поджог.

Почему-то поджог волновал судей гораздо меньше, чем совращение и похищение. Как выразился глава судебной палаты Авиньона – совершенно невозможно, чтоб одна женщина соблазнила другую, такого в природе не бывает. Жены этих ослов в мантиях многое могли бы порассказать, что бывает и чего не бывает в природе, но предпочли лишь тайно посмеяться. А ее осудили как мужчину, хотя на процессе наверняка были свидетели того, что она выступала в марсельском театре как мадемуазель д’Обинье. Ничего странного, это была ее настоящая фамилия в девичестве. Фамилию Мопен она вернула себе уже в Авиньоне. Ей это показалось забавным – ведь он был послан служить куда-то в эти края. Настоящий сьер де Мопен. Ее муж.

Большинству благовоспитанных барышень не приходится самим выбирать себе мужей. Это делают их отцы. И видят барышни обычно этих мужей только на свадьбе.

Она никогда не была благовоспитанной барышней, но с ней произошло именно так. Отличие было в том, что она своего супруга и после свадьбы почти не видала. Его сразу же отослали служить в Лангедок. К тому же сьера де Мопена для нее выбрал не отец. Отец лишь согласился с решением своего покровителя.

Ладно, довольно об этом. Пора одеваться и двигаться в театр.

Она вылезла из постели, умылась. Подумала о том, чтоб кликнуть хозяйскую служанку и заказать завтрак. Но потом решила, что позавтракает по пути. Натянула кюлоты, рубашку, камзол и сапоги. Большинство ее нарядов хранилось в театральной костюмерной, но и здесь, на съемной квартире, было несколько платьев. Она, однако, предпочитала мужскую одежду. В основном ради удобства. Она не держала собственного выезда, и не любила передвигаться в портшезе. А попробуйте пройтись в туфлях по улицам Парижа, где грязь не высыхает даже в самую жаркую погоду. Сапоги – именно то, что надо.

Она расчесала свои темно-рыжие волосы, но не стала укладывать их в прическу – смысла нет перед спектаклем. Водрузила на голову шляпу и пристегнула шпагу.

 Пора было выходить. Она бросила взгляд в зеркало венецианской работы – подарок от одного из любовников, она уж и не помнила от которого.

Приняли бы сейчас авиньонские судьи ее за мужчину?

Это было десять лет назад. Тогда ей было семнадцать.

В любом случае она не знала, как выглядело чучело, изображавшее сьера де Мопена, сожженного в Авиньоне. Тогда она была на другом конце королевства, и не стояла у того костра.

Зато она очень хорошо помнила другой костер. Они тогда скакали прочь, но оглядываясь, она видела, как пламя азарта, гулявшего в крови, заставляло ее хохотать и подгонять коня. А девушка, подхваченная в седло, прижималась к своей похитительнице жадно и испугано. Как же ее звали? Когда они встретились в Марселе, казалось, что это любовь ее жизни, и, чтобы быть вместе, легко свершить невозможное. А теперь и имя выветрилось из памяти.

Она шла по улицам, полным соблазнов, обещавшим мимолетные любовные связи и дуэли, пьянящие опасностью. Обычно она поддавалась этим соблазнам, но сегодня не следовало отвлекаться. Сегодня спектакль, это главное. А вот позавтракать следовало. Можно было зайти в одну из таверн по пути в Оперу, но она предпочла купить пирог с требухой с лотка, и съесть его прямо на улице, утирая жир рукавом.

Она так и не избавилась от некоторых привычек, приобретенных в детстве, и привычка есть на улице была одной из них. Она делала так, когда удирала в город из особняка Лорренов. Только тогда у нее не было денег, и еду она научилась воровать. Носить мужскую одежду и драться научилась тоже тогда.

Ее отец, Гастон д’Обинье, был наставником королевских пажей. А кто думает, что пажи – это кудрявые ангелочки, которые носят шлейфы за особами королевской крови, то бог им в помощь. За последние двенадцать лет ей приходилось сталкиваться с головорезами всех мастей, так вот – многие из них уступали «ангелочкам» по части жестокости, наглости и жадности. И она росла среди них, потому что отец относился к ней как к одному из своих учеников. Почему – она не знала. Видел в ней сына, которого у него не было? Знал, что жизнь жестока и ей понадобится себя защищать? Или просто совсем не ценил?

Она не спрашивала, а теперь уже не спросит.

Кроме того, отец был секретарем графа д’Арманьяка, великого шталмейстера Франции, главы младшей ветви Лотарингского дома. А этот дом немногим уступает богатством и влиянием королевской семье, а древностью рода, пожалуй, что и превосходит. Правда, большей частью это касается Гизов, старшей ветви дома, но и Лоррены – достаточно славный род.

Следовало признать, что наиболее знаменит в этой семье был младший брат графа, шевалье де Лоррен. И это была не та слава, которой можно было гордиться. Фаворит его высочества брата короля считался скопищем всех мыслимых пороков. Да и немыслимых тоже. Странно, эти люди, не допускавшие, что одна женщина может соблазнить другую, совершенно не удивлялись, когда мужчину соблазняет другой мужчина.

Граф, в отличие от брата, не приобрел скандальной известности. Он вел себя, как подобает вельможе его ранга, и не искал утех с мужчинами и мальчиками. Напротив, он делал все, чтобы законным образом продлить род Лорренов. Его супруга исправно рожала едва ли не каждый год, правда, дети умирали один за другим во младенчестве и в детстве, и лишь один из сыновей сумел пережить опасный возраст.

Да, мальчики графа не интересовали. А вот девочки, похожие на мальчиков, как оказалось – весьма. Ей не было и четырнадцати лет, когда граф распорядился, чтоб Гастон д’Обинье предоставил ему свою дочь. И отец сказал: «Ты должна подчиниться – мы все от него зависим». Она так удивилась, что даже не возразила.

Граф д’Арманьяк стал ее первым мужчиной. Он не был уродом, и даже не стар, хоть и не моложе ее отца. Она никогда не испытывала к нему любви, но и ненависти тоже. Позже, когда возникла необходимость, она обратилась к нему. К отцу не обращалась никогда.

К тому же со временем он стал бояться ее. Это происходило почти со всеми мужчинами, с которыми она делила постель, неважно, насколько они были храбры со шпагой в руке. Но это позже, а пока возникла необходимость выдать ее замуж. Вельможа мог содержать любовницу, даже обязан был, и никого не волновало, сколько той любовнице лет. Но правила хорошего тона требовали, чтоб любовница вельможи была замужем, желательно за дворянином – тогда с ней можно было появляться в обществе. Граф выбрал среди своих подчиненных сьера де Мопена, приказал ему жениться на мадемуазель д’Обинье, а затем отослал.

Она получила от этого замужества фамилию и некоторую самостоятельность. Фамилия пригодилась позже, а самостоятельность она использовала, чтоб свободно шляться по Парижу, ввязываться в драки и посещать фехтовальные залы. В одном из таких залов она познакомилась с Серраном. Официально он был помощников фехтмейстера, неофициально – бретером и, возможно, наемным убийцей.

Если Луи де Лоррен был ее первым мужчиной, то Серран – первым, кого она выбрала сама. Он был опасным человеком, а опасность всегда ее привлекала. Кроме того, он первым оценил ее голос. Да, она знала, что у нее красивый голос и хороший музыкальный слух, но не придавала этому значения. Серран сказал: – «Ты могла бы петь на сцене, зарабатывать этим на жизнь и ни от кого не зависеть». Она не приняла во внимания его слова. До тех пор, пока господин де Ла Рейни, начальник парижской полиции, не отдал приказ об аресте Серрана по обвинению в убийстве. Серран утверждал, что это была честная дуэль, ей было, в общем, все равно.

Они бежали на юг. Деньги вскоре кончились. И тогда они стали выступать по ярмаркам и тавернам. Она сочиняла сценки, где оба могли продемонстрировать свой фехтовальный талант, а также пела. К тому времени, когда они достигли Марселя, она способна была без труда поступить в театральную труппу господина Готье. Серран, в сущности уже не был нужен, да он вскоре и потерялся сам собой. Она не знала, что с ним произошло – арестовали его, уплыл ли он в заморские колонии, – и не интересовалась. Потому что на горизонте уже нарисовалась та барышня… черт, как же ее звали?.. Анжелика, Магдалина?

Тогда она впервые обнаружила, что женщины привлекают ее не меньше, а может и больше, чем мужчины, и что женщин к ней также влечет.

Марсель – город весьма вольных нравов, но бурный роман благородной барышни с юной оперной певицей – это было чересчур даже по местным меркам. Родители барышни, однако, предпочли не нанимать убийц или обращаться к судебным приставам, а запихнули дочку в монастырь византидинок близ Авиньона. Пострижение произошло с неприличной поспешностью, и должно было оградить невинную овечку от коварной совратительницы.

Черта-с-два.

Они как-то забыли, что имеют дело с актрисой. Через некоторое время в стенах обители появилась скромная юная девица, жаждущая найти здесь убежище от мирских соблазнов. И стала кротко проходить послушание.

Ей стоило больших усилий не выдать себя. Неизвестно, как бы она устроила побег, если бы одна из насельниц монастыря не померла от чахотки. Кроткая послушница вызвалась обмыть и обрядить тело усопшей сестры. Что и было ей позволено. Вместо этого она перетащила труп в келью Анжелики-Магдалины, или как ее там, уложила в ее постель, а затем подожгла жилое крыло.

В общей суматохе, пока все тушили пожар, девушки скрылись. Коня на ферме, принадлежавшей монастырю, послушница присмотрела еще раньше.

Они поселились в Авиньоне. Через три месяца их опознали, и донесли, куда следует. Впрочем, она успела скрыться раньше. Магдалина-Анжелика за ней не последовала. Она ныла, что ей страшно, что она устала быть в бегах, и лучшей уж монастырь, чем неуверенность в будущем. И так же растворилась в прошлом, как Серран до нее и многие другие после.

А потом был костер в Авиньоне, которого она не увидела, ибо отправилась на север.

Она могла бы еще долго скрываться и обманывать власти, но ей надоело. Тогда она написала графу д’Арманьяку. Может, он счел эту историю забавной (его младший братец наверняка счел). Может, испугался. Неважно. Влияния Лотарингского дома было достаточно, чтоб она получила полное помилование, а святотатство, поджог и прочие смертные статьи были забыты. И вообще, все это совершил сьер де Мопен, а вовсе не она. А она идет по улицам, где мальчишки продают летучие листки, в которых сообщается, что сегодня, 31 июля 1699 г. Ла Мопен поет в Парижской Опере в «Прозерпине», сочинения господина Люлли.

 

2.        Вода. Скандал в Батавии

 

– Мадемуазель Жюли! – радостно квохтает старая костюмерша.

Ла Мопен досадливо морщится. Она предпочитает, чтоб ее называли сценическим псевдонимом. Помимо того, что она привыкла быть Ла Мопен, здесь не стоило именоваться мадемуазель д’Обинье. Кое-кто помнит, что девичья фамилия мадам де Ментенон, морганатической супруги короля, также была д’Обинье. Она – не родственница певицы, но в и в однофамилицы набиваться не стоит. Но не объяснять же это старухе. И тем более, не бить.

Костюмерша была здесь и тогда, когда Ла Мопен только начинала свою карьеру в столице. Ее дебют в «Кадме и Гармонии» был блестящим, хотя пела она там не главную партию. Ее наставник в Пуатье, старый и мудрый пьяница Марешаль, предупреждал:

– Главные партии пишут для сопранисток, и чем выше сопрано, тем лучше. С твоим контральто любовниц тебе не петь. Ты обречена на роли богинь и жриц.

Он был прав. Ла Мопен дебютировала в партии Афины Паллады. И это ее вполне устраивало. Роль была выигрышная, а музыка – прекрасна. Композиторов нынче много, но гений – один Люлли. К сожалению, ей не удалось с ним познакомиться. Когда он был жив, ее не интересовала опера, а когда она вернулась в Париж, Люлли уже года два как покоился в могиле. Бывают же такие нелепые смерти! Поранить себе ногу собственным дирижерским жезлом и умереть от заражения крови. Неизвестно – смеяться или плакать.

Но да, с тех пор она исполняла партии богинь и жриц, властных и величественных. Иногда страдающих. Как сегодня. В «Прозерпине» действовали только божества, но роль Прозерпины относилась к амплуа «любовница», а Ла Мопен досталась роль Цереры, жаждущей вернуть свою дочь, похищенную Плутоном.

Несчастная мать – роль, не слишком подходящая к ее характеру, но она – актриса и сумеет сыграть все. Да и музыка позволяет продемонстрировать все возможности контральто.

Разумеется, богиня, даже скорбящая, должна быть пышно разодета. Для того и нужна костюмерша. После того, как Ла Мопен избавляется от удобной повседневной одежды, старушка помогает ей облачиться в тяжелое роскошное платье Цереры. Куафер придет позже. Густые длинные волосы не упрячешь под парик, их надо укладывать в сложную прическу, укрепленную гребнями, увитую лентами.

Парикмахер, в отличие от костюмерши, новичок в театре, и явно ее побаивается. Наверняка ему рассказали про Ла Мопен всяческих ужасов. Например, что она передралась на поединках с половиной труппы, и переспала с другой половиной. Должно признаться, это было преувеличением, хотя и не полным вымыслом. Ла Мопен не допускала хамского обращения с малолетними хористками и танцовщицами, для этого она пускала в ход и шпагу, и кулаки. Если девушки из труппы заводили себе покровителей, то это должно происходить по доброй воле, а когда их принуждали силой, они знали, к кому обратиться за помощью.

Связи внутри труппы у нее тоже бывали, иногда весьма бурные. Кажется, Парижская Опера была единственным театром, где две примадонны не соперничали из-за кавалеров, а спали друг с другом. Однако разрыв с Фаншон Моро был столь болезненным, что Ла Мопен поклялась не заводить отношений в труппе. А поискать кого-нибудь на стороне. И она нашла, да так нашла, что это привело к самому громкому происшествию в ее биографии, очередному смертному приговору и новому бегству.

На сей раз все было гораздо серьезнее. В прошлый раз приговор был вынесен никому не интересным в столице провинциальным судом, и, несмотря на все смертные статьи, она никого не убила.

 Теперь приговор подписал сам король, а на улице лежало три трупа благородных дворян. Как сказал бы Серран, это была честная дуэль. Совершенно честная – трое против одной.

 Предстояло уносить ноги со всей возможной скоростью, и за пределы Франции. А за пределами было более чем опасно. Две сильнейших континентальных державы схватились за первенство, и полем боя стали Нидерланды, древняя Батавия. Там в итоге Ла Мопен и объявилась, в испанском протекторате.

Пару сотен лет назад Брюссель был сердцем блистательного герцогства Бургундского, красотой и роскошью двора затмевая Париж и другие столицы Европы. Но это было давно. Бесконечные войны сильно изменили город. Многие десятилетия фламандцы сражались с испанцами. По Вестфальскому договору северная часть Низинных земель оставалась за голландцами, южной по-прежнему владели испанцы. Некоторое время длился мир, но затем французский монарх обратил в сторону Батавии свой солнцеподобный лик. Его одинаково раздражали и протестанты – голландцы, нагло оскорблявшие величие Людовика ХIV, и испанцы, которые, конечно, были католиками из католиков, но претендовали на мировое господство, несомненно, принадлежавшее Франции. Сколько себя помнила Ла Мопен, французские войска всегда отправлялись на войну в Нидерланды.

Как раз тогда, когда она бежала из Парижа, они осаждали Брюссель, и французская артиллерия била по главным городским площадям. К тому времени, когда Ла Мопен прибыла сюда, французы ушли, а город восстанавливался.

Брюссель ей не понравился. Как-то ей объяснили, что название города переводится, как «селение на болоте». Лучше не скажешь. Да, все в один голос твердили, что это богатый город, центр торговли и ремесел. Но ей он показался серым и унылым. Небо, точно дым. Пышные, белотелые, точно из сала вылепленные местные дамы и девицы. И все потуги восстановить былую пышность и роскошь только подчеркивали невыносимую провинциальность этого города.

Деревня на болоте и есть. Даже оперный театр здесь именовался «Оперой на Сенной набережной». Он и правда был построен на берегу серо-свинцового Мааса, близ пристаней для баржей с сеном.

Оперный театр был первой из причин, по которой Ла Мопен задержалась в Брюсселе. Не каждый большой город в Европе мог похвалиться наличием такового, даже не каждое государство. Этот театр был построен пятнадцать лет назад прежним наместником Алессандро Фарнезе, внуком знаменитого «усмирителя Нидерландов». Наверняка он тоже скучал среди этих болот и польдеров. Фарнезе, хоть и служил испанской короне, был герцогом Пармы, а итальянцы особо чувствительны к музыке. Недаром Италия – родина оперы, и сам великий Жан-Батист Люлли в юности звался Джанбатиста Лулли.

Разумеется, оперой Люлли здешний театр и открылся, и творения Джанбатиста-Жана-Батиста по сию пору составляли основу репертуара. Так что Ла Мопен не пришлось осваивать ничего нового.

Но были и другие причины для того, чтобы прожить в Брюсселе некоторое время. Здесь плели лучшие в мире кружева, местные жители говорили по-французски, а не по-фламандски. И если местные дамы ей не нравились, оставались кавалеры. И первым из них был нынешний наместник, Максимилиан-Эммануил фон Виттельсбах. Он принадлежал к одному из знатнейших родов Европы, и не только управлял испанскими владениями, он был курфюрстом Баварии, коронованной особой. Казалось, повторяется история с Луи де Лорреном, но теперь она была не подростком, выполнявшим приказы отца и господина. Теперь выбирала она. Да и Максимилиан жил не одной славой предков, у него была собственная. Еще в молодости он отличился в войнах с турками. Он принадлежал к той плеяде доблестных полководцев, без которых пол-Европы сейчас бы носило чалму и чадру, а на церковных шпилях воздвиглись бы османские полумесяцы. Вена бы пала, если бы не Ян Собеский и его соратники – так, по крайней мере, говорили.

В последние годы Максимилиан-Эммануил воевал не столько с неверными турками, сколько с католической Францией. Свою шпагу он отдал на службу испанской короне, и причина была достаточно основательна. Максимилиан фон Виттельсбах женился на инфанте Марии Антонии, наследнице испанского престола – она была племянницей бездетного короля Карла. В качестве приданого он получил должность штатгальтера Испанских Нидерландов, и все связанные с этой должностью проблемы, в том числе военные. Несколько лет спустя слабая здоровьем инфанта скончалась, однако успела родить сына. Теперь испанскую корону должен был получить этот ребенок, благо испанцам хватило ума не заводить у себя дурацкого закона, запрещавшего наследование по женской линии, а Максимилиан-Эммануил продолжал управлять Нидерландами.

Все эти политические и генеалогические перипетии вовсе не волновали Ла Мопен. Ее волновал Максимилиан.

Разумеется, он был женат. Человек его статуса не может долго пребывать во вдовстве, это нарушает расклад политической игры. И незадолго до того, как Ла Мопен объявилась в Брюсселе, Максимилиан-Эммануил сочетался браком с очередной принцессой, на сей раз польской. Ла Мопен это тоже не волновало. Штатгальтер был первым кавалером Батавии не только благодаря должности. В кои-то веки она встретила по-настоящему отважного человека, а не просто хвастуна и забияку, который на поверку оказывался капитаном Матамором из площадной комедии. Он был настоящим королем этой страны, а Ла Мопен – королевой. А дело законной жены – рожать наследников и скучать на официальных приемах. Так, по крайней мере, думала Ла Мопен. Очевидно, некоторое время так думал и фон Виттельсбах.

Они оба ошибались.

Тереза-Кунегунда не собиралась оставаться на вторых ролях. Она была достойной дочерью Марысеньки Замойской, урожденной д’Аркьен. Эта французская дворянка древностью рода похвастать не могла, но поклялась, что коль уж судьба занесла ее в захолустную Речь Посполиту, то она сделает своего мужа не меньше, чем королем этой страны. Первый ее муж, хоть был богат и знатен, талантами, необходимыми для занятия престола, не обладал. Зато со вторым она не прогадала. Ян Собеский был одним из первых полководцев своего времени, и почитался как главный спаситель Европы от турок. Пока он сражался, Марысенька интриговала, подкупала, дергала за нитки, и Ян Собеский получил-таки польскую корону. Именно он выдал дочь за давнего боевого товарища – они с Максимилианом были знакомы еще со времен турецких кампаний. И вероятно, понял бы зятя, как мужчина мужчину и генерал генерала. Но за год до приезда Ла Мопен в Нидерланды польский король скончался. И по окончании траура по отцу Тереза-Кунегунда основательно взялась за супруга, требуя, чтоб тот избавился от метрессы. Масла в огонь подливала и теща. Поскольку монархия в Польше была выборной, Марысенька не могла пользоваться влиянием и престижем, подобающим вдовствующей королеве, а потому отбыла в Рим, где снискала милость и покровительство папы Иннокентия ХII. И тут до нее дошли известия, что ее доченька, ее обожаемая Пупусенька забыта мужем ради комедиантки. Из Рима в Брюссель вереницей полетели письма, содержавшие увещевания и угрозы. Папа благосклонно отнесся к решению вернуть блудного мужа в лоно семьи. И теща могла стращать зятя всяческими карами, вплоть до отлучения от церкви. Короче, Марысенька, Пупусенька и папа Римский взяли Максимилиана в клещи, и оказалось, что противостоять им – это вам не с турками рубиться. Он сдался и предложил Ла Мопен отступные, лишь бы она уехала из Брюсселя. Черт побери, он настолько плохо знал ее, что думал, будто ее можно купить! Он даже не решился предложить ей это лично, а прислал деньги с дворецким. Она швырнула кошелек в лакейскую рожу. Кошелек был тяжелый, и сломал дворецкому нос. Она – Ла Мопен, она приходит и уходит, когда сама пожелает. Кроме того, она просто не могла сейчас уехать. У нее был подписан контракт с театром до конца сезона. Она – певица, и не должна подводить труппу, пусть даже такую паршивую.

Конец сезона получился бурным. Один раз ее попытались застрелить на улице. Это ее-то, привыкшую ходить пешком по ночному Парижу! Она быстро заколола пистолянта – увы, слишком быстро, чтоб выяснить, кто его подослал – штатгальтер, Пупусенька, Марысенька (вместе с папой) или обиженный дворецкий.

В другой раз во время спектакля подожгли ее квартиру. Это было уже серьезнее. Она распустила слух, что собирается в Испанию – если за покушениями стоял Максимилиан, он направил бы наемников в этом направлении, чтобы не допустить появления Ла Мопен в канцелярии его сюзерена. А сама нашла укрытие – баржи с сеном оказались кстати – и стала продумывать дальнейший маршрут.

И тут из Парижа пришла весть, что она получила помилование. Отправитель письма, доставленного на условленный адрес, был одним из немногих, возможно, единственным человеком, которому Ла Мопен доверяла. Конечно, она могла ошибаться, и письмо являлось ловушкой, и она сочла бы, что так и есть, если б отправитель сообщил, что сам добился для нее помилования. Статус его отца вполне это допускал. Но он сообщал, что за нее ходатайствовал не более не менее, как его высочество брат короля.

Она так и не узнала, почему Филипп Орлеанский вмешался. Возможно, снова приложили руку Лоррены. Однако она не стала спрашивать у д’Арманьяка. Что сделано, то сделано. Смертный приговор отменен, она снова стала богиней и жрицей Парижской оперы, а Максимилиан мог обрести семейное счастье с Пупусенькой.

 

3.        Земля. Эмилия

 

За дверью послышались голоса. Костюмерша явно пыталась преградить кому-то путь, вереща, что мадемуазель готовится к спектаклю.

Черт побери, хоть какая-то польза от старухи. Все драки и любовные свидания – после спектакля, а сейчас она должна сосредоточиться. Если кто-то не понимает – его проблемы. Когда она только появилась в Парижской опере, ей пришлось с этим столкнуться. В труппе царил Дюмени, ведущий тенор. Говорили, что начинал он поваром у великого Люлли и по его протекции смог устроиться в театр. Возможно, это была только сплетня, но даже если композитор и протежировал Дюмени, голос у того был настоящий, и сделал Дюмени звездой. И это был сущий кошмар, потому что один тенор – хуже десятка капризных примадонн, и мнит себя королем мира, а всех прочих – грязью под ногами. Особенно известен Дюмени был хамским отношением к женщинам, ибо женщин тенора воспринимают как естественных конкуренток.

В ответ на его брань во время репетиции Ла Мопен предложила ему решить дело дуэлью. Он надменно заявил, что не опустится до того, чтоб скрестить шпагу с девкой. Тогда она промолчала, и Дюмени торжествовал. Но это было до спектакля. А после Ла Мопен подстерегла Дюмени в темном переулке. Раз ему так не хотелось браться за шпагу – что ж, на юге она обучилась тамошним приемам рукопашного боя, именуемого «марсельскими танцами». Она с чувством отлупила Дюмени, повозив напудренным личиком о мостовую, и отобрала кошелек, часы и прочие милые ценности.

На другой день Дюмени заявился в театр с заплывшими от синяков глазами, и поведал, что на него напала шайка свирепых бандитов. Он сражался как лев! Но их было слишком много, и он не смог отстоять подарки именитых поклонников. Тогда Ла Мопен расхохоталась, высыпала на сцену отобранные побрякушки и рассказала, как было дело. Вот так-то! Контральто круче всех, а некоторым тенорам лучше оставаться на кухне.

Отвлекшись на это приятное воспоминание, Ла Мопен не заметила, как сопротивление костюмерши было сломлено, и дверь в гримерную приоткрылась. Рефлекторно она схватила нож, лежавший на подзеркальном столике, готовясь метнуть в наглеца. Но видимо, он это предвидел и не распахнул дверь сразу, а сперва окликнул:

– Эмилия!

Улыбнувшись, она отложила нож. Только один человек звал ее этим именем, которое сам же и придумал.

На пороге стоял мужчина примерно одних с ней лет. Среднего роста, стройный, с вьющимися каштановыми волосами и тонкими чертами лица. Этого человека она была рада видеть всегда, и не за красивые глаза – а они были действительно красивые. Это был единственный мужчина, который не боялся ее после многих лет знакомства, хотя ему было прекрасно известно, насколько она опасна. Больше, чем кому-либо.

– Луи-Жозеф! – она вскочила, сжала его руки в своих. Крикнула костюмерше: – Скажи куаферу, чтоб подождал!

Потом сбросила со стула одежду, в которой явилась в театр. Ничего, старуха потом почистит.

– Садись, располагайся… Давно ты в Париже? Я думала, ты в полку.

Он писал ей при каждой возможной оказии, либо в случае необходимости, когда известил ее о помиловании. Последнее письмо от него пришло из какого-то германского княжества, и о своем приезде он не сообщал.

– Приехал на похороны отца, – сказал он.

Проклятье! Ведь она слышала, что герцог де Люинь скончался. Но ее это настолько не волновало, что она не подумала о последствиях.

– Прости. Я была бестактна.

– Ничего. Мы не были близки с отцом, ты же знаешь.

Она знала, при том что никогда не видела старого герцога. Он не посещал балов и театральных представлений. Сын фаворита Людовика ХIII и скандально известной красавицы-авантюристки, замешанной во все заговоры прошлого царствования, ударился в противоположную крайность. Он был истово религиозен, при всем своем сказочном богатстве стремился вести жизнь аскета, был близок к янсенистам – хорошо хоть, не к гугенотам, и занимался сочинением богословских трудов. К детям своим этот суровый человек не испытывал особой нежности, но, должно признаться, нанимал для них лучших учителей, достойных одного из первых домов Франции.

Это Ла Мопен узнала от человека, сидевшего перед ней. Они были знакомы десять лет, а об их встрече ходили легенды. На самом деле все было не так красиво и романтично, как рассказывали в парижских гостиных.

Они встретились в каком-то богом забытом городишке между Эндром и Луарой. Гостиница в нем была одна и, разумеется, переполнена. Там она и столкнулась с сильно подвыпившей компанией молодых офицеров, направлявшихся в свой полк.

Как раз тогда она бежала из Авиньона, скрывалась от властей, и лишний раз светиться ей было ни к чему. Тогда она действительно выдавала себя за юношу, в пути оно всяко безопаснее. Ей-богу, она вела себя тихо. Этот мальчишка-офицер сам нарвался, требуя, чтоб всякие бродяги не смели занимать место в зале рядом с благородными господами, а когда она взялась за шпагу, радостно завопил, что дуэль послужит отличной приправой к ужину.

Позже он рассказывал ей, что был уверен в легкой победе, ведь его обучали лучшие фехтмейстеры королевства. Но опыта кабацких драк с грязными приемами у него не было, а у нее учителя тоже были не из последних. Кроме того, ей уже приходилось драться, когда ставкой была жизнь. Ему – определенно нет. Когда он свалился на землю с пробитым плечом, его спутники, потащившиеся за ними в качестве секундантов, похватались было за шпаги, и тройная дуэль могла случится в ее жизни гораздо раньше, но раненый закричал:

– Довольно, господа! Я сам виноват, и это будет мне уроком.

Очевидно, кровопускание заставило его протрезветь.

Приятели потащили его в гостиничный номер, а Ла Мопен, решив, что за любезность надо платить любезностью, велела гостиничному слуге бежать за врачом. Врача в городишке не оказалось, только цирюльник. От цирюльника она и узнала имя человека, которого ранила. Брадобрей-хирург вышел из номера с круглыми глазами, и сообщил, что впервые в жизни ему приходится пользовать столь знатную особу, как Луи-Жозеф, граф д’Альбер, младший сын герцога де Люиня.

Мопен присвистнула. Разумеется, она была наслышана об этом семействе. Их статус был таким же, как и у Лорренов, хотя знатностью происхождения равняться с Лотаринским домом они не могли. Они были потомками захудалого итальянского рода Альберти, в прошлом веке осевшего в Лангедоке, где стали зваться д’Альберами. Однако отец нынешнего герцога поднялся до невиданных высот, для начала став сокольничим юного Людовика ХIII. Затем он убил Кончино Кончини, некоронованного короля Франции, помог настоящему королю утвердиться на престоле, и был осыпан монаршими милостями, включавшими титул. Впрочем, затем новоиспеченный герцог де Люинь весьма негероично помер от желтухи и был забыт всеми, включая молодую красавицу-вдову, которая вскорости вышла замуж за герцога де Шевреза.

Однако дом Люиней по-прежнему сохранял влияние при дворе. Луи-Жозеф, будучи младшим сыном, не мог рассчитывать на наследство и должен бы делать церковную либо военную карьеру. Он выбрал последнюю. Но по пути к месту службы ему не повезло встретиться с Ла Мопен. Или повезло? Она еще не определилась с этой мыслью, когда утром в дверь ее каморки постучался один из спутников молодого графа.

Мопен уже решила было, что ее ожидает новая дуэль, но глянув на посетителя, поняла, что ошибается. Тот был сильно смущен, мялся, но все же выдавил, что его друг, потеряв много крови, не может встать с постели и принести извинения лично, однако просит прощения за свое вчерашнее неподобающее поведения, и благодарит шевалье за проявленное благородство.

Тут Мопен задумалась. Видимо, граф хорошо усвоил полученный урок. А это не слишком свойственно людям – всем, не только титулованным дворянам. Это стоило оценить. А еще… еще он был очень хорош собою, не зря знаменитая своей красотой герцогиня де Шеврез приходилась ему бабушкой. А она уже несколько месяцев была одна… и почему бы не развлечься немного? Это может быть весело.

– Я навещу вашего друга и буду выхаживать его, пока он в постели, – сказала она. – А вы можете отдохнуть.

О да, она выходила больного, так что ему потом долго не хотелось ту постель покидать. Конечно, он был сильно ошарашен тем, что его победитель оказался женщиной, но расстраиваться из-за этого не стал – не Дюмени какой-нибудь, впрочем, Дюмени был позже. Они славно провели в этом городишке то время, пока Луи-Жозеф выздоравливал. А потом еще некоторое время. пока можно было откладывать отъезд в полк. Но до бесконечности этого делать было нельзя. Перед отъездом он сказал: – Я непременно тебя найду.

Мопен не поверила и не ждала, что он выполнит свое обещание. Да и зачем? Это было славное приключение, а не пресловутая «любовь всей жизни» из-за которой она вляпалась в историю на юге. И Мопен прекрасно знала, что они с Луи-Жозефом проживут друг без друга. Да и как он будет ее искать – если будет, если она сама не знает, где окажется завтра, и какое имя будет носить?

После долины Луары ее занесло в Пуатье, где она познакомилась с Марешалем. Его в ней интересовал голос, и ничто иное. Именно с ним она всерьез занялась вокалом, именно он твердил, что ее место на столичной сцене.

Но старик спивался, и делать ей в Пуатье было больше нечего. Оттуда она подалась в Руан, а потом в Париж.

Все это время она в основном занималась своей карьерой, но находила с кем провести время. О Луи-Жозефе она вспоминала с теплотой, но не тосковала о нем.

Вскоре после того, как она дебютировала в партии Афины Паллады, пришло первое письмо с обращением: «Дорогая Эмилия!»

Этим именем он начал называть ее еще в тот совместный месяц. Он считал, что имя «Жюли», данное ей при крещении, ей не подходит. Лучше бы ей зваться Эмилией. Это имя, как Жюли, имеет латинские корни, но если Юлия означает лохматая, или если угодно, пушистая, то Эмилия – сильная, целеустремленная. Разве так не лучше?

Луи-Жозефа учили не только фехтованию, герцог позаботился, чтоб у него было отличное классическое образование, на тот случай, если изберет стезю священника или дипломата.

С тех пор письма, адресованные Эмилии, приходили регулярно. Каждый раз, когда он приезжал в Париж, то навещал ее. Ни с одним мужчиной ее не связывали столь долгие и столь прочные отношения. При том, что любовная связь между ними не возобновилась. Может быть, потому что с друзьями не спят.

– Ну рассказывай, рассказывай же, как твои дела? – теребит она его.

– Сначала о тебе, – улыбается Луи-Жозеф. – Ты, знаешь ли, заставила меня поволноваться.

– А, чепуха. Даже его величество изволил высказаться, что закон, запрещающий дуэли, применим только к мужчинам. Выкрутилась бы как-нибудь.

– Но о тебе не было слышно почти два года. Болтали, правда, что ты скрывалась не то в Испании, не то в Неаполе под видом горничной какой-то графини.

– А ты поверил?

– Я – нет. Что бы ты да выдержала обличье горничной?

Когда-то она довольно долго продержалась в обличье послушницы, но не стоит об этом напоминать.

– Другие поверили, и это хорошо. Но я слишком хорошо, представляю, куда тебя может занести. Особенно во время военных действий.

– Оставим это. Я здесь, я в безопасности и пою Цереру. Так что не увиливай от ответа, и рассказывай о себе.

– Что ж. Я подаю в отставку.

Она сдвинула брови. Луи-Жозеф был еще молод, и не обладал склонностью к безделью. Напротив, он был энергичен и честолюбив.

В дверь поскреблись.

– Мадемуазель, пора укладывать волосы… – послышался гнусавый голос куафера.

– Я же сказала – подождать! – рыкнула она, и кивнула Луи-Жозефу. – Что значит – в отставку? Должна же быть причина!

– Причина, как всегда, в том, что младшим сыновьям всегда приходится самим прокладывать дорогу, зато им не ставят в упрек, если они предлагают свои шпаги иностранным государям.

Это она могла понять.

– И кому же ты собираешься служить? Габсбургам? Английскому королю?

– Нет, – спокойно сказал он, – дому Виттельсбахов.

– Так, – протянула она, – таак…

Неужели, черт возьми, она настолько ошибалась в нем? Она очень старалась сдерживать ярость. В конце концов, она уже не в тех летах, чтоб с места в карьер бросаться в драку. Но Ла Мопен ждала предательства от кого угодно, только не от д’Арналя.

– Стало быть, тебя подослал дорогой Макс. И что он от меня хочет? Опасается, что я продам голландским издателям его письма? Ты не втолковал ему, что я храню письма только от одного человека – от тебя? Или он для верности приказал организовать мое убийство?

Гнев клокотал в ее горле, и Луи-Жозеф предупредительно поднял руку.

– Погоди, дай договорить! Я знаю, что ты не интересуешься политикой, и можешь не знать, что инфант скончался.

– Мне-то что с того?

– То, что Максимилиана-Эммануила более ничего не связывает с испанской короной. Он обязан сложить с себя звания штатгальтера и покинуть Брюссель. И это еще не все. Папа Римский при смерти. Теща Максимилиана потеряет своего покровителя и поддержку Рима. Я пришел рассказать, что с их стороны тебе больше ничто не угрожает.

Она глубоко вздохнула. Все-таки хорошо, что удалось сдержаться. Ну, почти.

– Что ж, спасибо за заботу. Но, – она взглянула на собеседника, – я поняла, какая мне польза с этих пертурбаций. А тебе? Что делать сыну герцога де Люиня в какой-то Баварии? Пиво пить? – она с отвращением поморщилась.

– Сразу видно, что ты не политик, – ответил внук величайшей интриганки прошлого века. – Смерть инфанта меняет весь расклад европейской политики. Испанская корона владеет величайшей державой в мире, и при этом у нее больше нет прямого наследника. А это значит, что на наследство будут притязать все, кто имеет на него хоть какие-то права.

– Его величество? – при всем своем равнодушии к политике, Ла Мопен помнила, что первой супругой Короля-Солнце была испанская принцесса. И Людовик при сложившейся ситуации непременно постарается усадить на трон одного из своих внуков. Да, во Франции не признают наследования по женской линии, но у испанцев другие законы.

– И не он один. Слишком велик приз. Карл Испанский болен, долго он не протянет… а потом грядет большая война, моя Эмилия. И мы не знаем, кто в ней выиграет, а кто проиграет. Но награду постараются получить многие. И…

– Это еще не все? – Она усмехнулась.

– Вот именно. Бавария сама по себе ничего не значит. Но курфюрсты Баварские входят в число князей, из которых избирается владыка Священной Римской империи.

– Значит, Макс, потеряв власть над Нидерландами, может в итоге еще и выиграть… и ты вместе с ним. Что ж, играй в эти свои игры. У меня игры другие. Богини на сцене. Буду потрясать копьем, как положено Палладе, или рыдать, как сегодняшняя Церера…

Зазвонил колокольчик в коридоре, извещающий о начале представление.

– Ох, ты же не успела сделать прическу!

– Плевать. Выйду с распущенными волосами. Церера в отчаянии, это вполне естественно.

– Но это против сценических правил.

– Когда это я соблюдала правила? Скажут – еще одна выходка Ла Мопен. Ужаснутся. Посплетничают, и все.

– Это верно. Но, знаешь, Эмилия, не думаю, что Церера – это подходящая тебе роль.

– Это партия контральто.

– Я понимаю. Но Церера – это богиня плодородия. Разве это похоже на тебя? Если уж на то пошло, тебе больше пристало быть Прозерпиной. Богиней цветов и молодой травы. Из-за того, что она проглотила три зерна граната, проросшего из крови Диониса, она обречена стать женой Плутона и всю зиму проводить в подземном царстве. Но настанет весна, трава прорастет сквозь землю, и Прозерпина вернется…

Луи-Жозеф получил очень хорошее образование, он прекрасно знает античных поэтов, и разъясняет Ла Мопен смысл мифологических сюжетов, в которых она играет. Он собирается еще поведать, что еженощно Прозерпина поднимается на небо, став созвездием Девы, чтобы Церера, тоскующая по дочери, могла ее увидеть, но колокольчик продолжает надрываться, и графу приходится покинуть гримерную.

Музыкальная трагедия «Прозерпина», авторства Жана-Батиста Люлли, начинается.

Публика потрясена, увидев, как на сцену выходит женщина, чьи темно-рыжие волосы свободно окутывают позлащенное одеяние богини. Все совершенно уверены – Мопен нарочно решила нарушить всяческие приличия, чтобы привлечь к себе общее внимание. Надо сказать, это ей удалось. Завтра об ее выходке будет говорить весь Париж. А сейчас и правда, все взгляды прикованы к рыжеволосой певице.

Женщина в глубине ложи также не отрывает от нее глаз. Собственные волосы женщины, темно-русые, собраны в высокую прическу, перевитую нитями жемчуга, лицо скрывает маска.

На том балу, где они встретились, маски она не носила. При дворе это не принято. Но и при дворе есть люди, постоянно нарушающие правила – в первую очередь, Месье, пригласивший на бал скандальную певицу, протеже Лорренов.

Певица вздумала прилюдно приударить за тихой белокурой красавицей, носившей жемчуга. Тогда окружающие были в куда большем шоке, чем сейчас. Нашлись желающие защитить честь маркизы де Флоренсак, причем ни один из них не был мужем маркизы. Чем кончилась та тройная дуэль, всем известно.

Муж маркизы не стал вмешиваться и тогда, когда она стала объектом пристального внимания дофина. Напротив, дал понять, что открытое сопротивление было бы для него опасно. Маркиза бежала – туда, куда наследник французского престола всяко не мог за ней последовать – в Испанские Нидерланды.

В Брюсселе она вела жизнь уединенную, и старалась не показываться на публике. Но все равно снова увидела рыжую певицу, которая повсюду показывалась вместе с наместником. Стало быть, певица забыла о маркизе. А маркиза не решилась подойти и напомнить.

Не решается и сейчас, вернувшись во Францию. У нее все благополучно, она примирилась с мужем, а дофин оставил ее в покое. Большую часть времени она проводит в своем поместье, в Париж приезжает только посетить оперу, в те дни, когда поет мадемуазель Мопен.

Может быть, когда-нибудь она все-таки наберется смелости…

 

  1. Воздух. Эпилог

 

Летом 1705 г. мадемуазель де Мопен, будучи на вершине театральной славы, став первой в истории контральто, для которой создались главные партии, внезапно оставила сцену.
Говорили, что причиной стала внезапная смерть Мари-Луизы де Шатонеф де Лестранж, маркизы де Флоренсак, с которой Ла Мопен была близка в последние годы. Маркиза скоропостижно скончалась 2 июля того же года от лихорадки, и для Ла Мопен это стало ударом.

Говорили, что причиной и впрямь послужила смерть близкого человека, но вовсе не маркизы, а законного супруга певицы, сьера де Мопена, которого она совсем не знала в юности. Якобы в 1700 году он вернулся в Париж и воссоединился с женой.

Говорили также, что все это выдумки чувствительных салонных дам, а у Ла Мопен просто очередные трения с законом. Ее снова должны были арестовать не то за убийство, не то за членовредительство, и на сей раз некому было за нее ходатайствовать.

Так или иначе, в последний раз блеснув в комической опере господина Ла Барра «Венецианка», Ла Мопен уехала в Прованс и постриглась в монахини. Через два года дошли слухи об ее смерти, предположительно от чахотки. Очевидно, эти слухи были правдивы, потому что больше никто и никогда ее не видел.

Первый биограф Ла Мопен нарисовал обстоятельства ее кончины в тонах страшных и поучительных. Будто бы из-за того, что Ла Мопен была грешницей и творила зло перед лицом господа, она была лишена права на погребение, и ее тело выбросили на свалку. Нет никаких свидетельств, подтверждающих или опровергающих это. Правда в том, что никто не знает, как и когда она умерла и где ее могила.

Война за испанское наследство, охватившая не только Европу, но и заморские колонии, длилась много лет. В итоге Людовик XIV добился для своего внука испанской короны, но это никак нельзя было назвать победой. Франция потеряла многие свои владения и право на гегемонию на континенте.

Максимилиан-Эммануил не стал императором. Им стал старший сын Максмилиана и Пупусеньки. Впрочем, он был последним выбранным императором, его сменила наследственная монархия Габсбургов.

Луи-Жозеф д’Арналь сделал на имперской службе прекрасную карьеру, выгодно женился, получил титул принца, дожил до глубокой старости.

Его письма были опубликованы голландскими книгоиздателями. Теперь о нем вспоминают лишь из-за писем к Эмилии.

Каждую ночь в небе сияет созвездие Девы, посвященное то ли воинственной Палладе, то ли Прозерпине, царице подземного царства.

Больше ничего.

Только музыка.

 



Комментарии

  Георгий  ЛОРДКИПАНИДЗЕ   ТРИУМФАТОР


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман