Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22    23    24    25      



Елена  КУШНИР

  ЧУМНОЙ ДОКТОР 

     На нашей планете существуют бедствия и жертвы, и надо по возможности стараться не встать на сторону бедствия.
    Альбер Камю «Чума»
    
 

1

 

Земля безобразна. Истерзана и вывернута наизнанку, перекопана повсюду, и он думает: «Как рытвины после оспы на лице».

Это лицо корчится от ударов.

Места ему незнакомы, но он чувствует, что это не другой край света, не заморские страны и не сказочные острова. Эти пологие берега находятся где-то неподалеку, лишь поменялись со временем.

«Франция или Фландрия?» – гадает он.

День ясный и солнечный, наверное, он был тихим, но люди убрали тишину. Они засели в ямах и земляных рытвинах, огороженных грудами мешков. Все перепачканные, в застывших грязевых корках. На них простая и грубая одежда из тускло-зеленой ткани. Похоже, солдатская форма.

Большинство держит в руках ружья наподобие аркебуз, но с заостренными железными наконечниками, приспособленными к узким стволам. Кто-то стреляет из маленьких ручных пушек, выплевывающих крошечные ядра одно за другим. Из дул вылетает грохот, разрывающий пыльный воздух на части.

Он еще не видел такого оружия, но не раз слышал выстрелы, и они не пугают его.

Пугает другое.

Оно появляется со стороны противника, идущего на тускло-зеленых солдат. Неприятель тоже тускл, издалека он кажется выкрашенным тем же глухим оттенком зелени, что и люди в ямах за ограждениями из мешков, но лица наступающих солдат под островерхими шлемами закутаны в обмотки белой ткани.

Шествие вражеской армии неспешно и неумолимо. Впереди людей шагает болезнь. Она приняла форму облаков, которые безликий враг гонит перед собой; густые и плотные, они летят невысоко над изрытой землей…

Но постойте, облака никогда не летают так низко, и скопления воздуха в небесной вышине всегда белы или серы, как хорошо выстиранное или грязное белье. Тогда что же это такое? Что?

Дым чудовищного, небывалого цвета, точно светящиеся гнилушки на болотах. Какой-то поднявшийся из зараженных топей туман или курения ядовитых трав. Они наверняка ядовиты, ибо люди в ямах, вдохнув отравленных испарений, хватаются за горло, их лица искажаются в гримасах боли, они задыхаются, кашляют, падают на колени и валятся на спины, пытаются бежать и ползти, бросив оружие и не слушая командирских приказов, эти солдаты умирают, а противник, выступающий из-за гряды желто-зеленых облаков, добивает оставшихся, вонзая железные острия в трясущиеся тела, а где-то, на самой окраине зрения, возвышается одинокая фигура в черном монашеском клобуке; голова скрыта под нависающим капюшоном, но он чувствует, он всегда чувствует устремленный на него взгляд, словно сдирающий все защитные покровы, взгляд оставляет его обнаженным и бессильным перед новым зрелищем людских смертей, взгляд приколачивает его к месту и заставляет смотреть на то, что он не может, никогда не может предотвратить…

Доктор проснулся.

Сердце дергалось в груди, как висельник в петле. В глотке стыл привкус его крика.

– Господи, помилуй…

Шепот остался лежать на языке.

Ночь в комнате подернулась ядовитой желто-зеленой пеленой, и разум утягивало обратно в трясины кошмара.

Сны становились все ярче и разнообразнее, страшные образы еще долгие минуты отражались на изнанке его век после пробуждения, а затем преследовали днем. Ему были знакомы видения, посещавшие после приема удивительных смесей, чьим основным компонентом был мускатный орех, но то был совершенно иной опыт. Какие бы красочные и причудливые образы ни посещали его в фантасмагорических видениях, они не могли сравниться с его собственными снами, столь осязаемыми, объемными и живыми, что казалось – он может дотронуться до людей или предметов рукой, и они не исчезнут, не истают и не изменятся.

Главное же отличие составляло то, что в его снах присутствовали лики ужаса. Пожары, войны, неукротимое буйство стихий, убийства, взрывы, разрушения поселений, голод, болезни… Зло часто оставалось безликим, но мнилось: он слышит, как скрипят жернова, перемалывающие в пыль кости и судьбы.

То, что он видел, было трудно понять, и едва ли что-то удавалось объяснить. Жизнь в его снах была почти такой же пугающей, как и смерть. Испещренные тысячами световых оспин дома, похожие на отрубленные ноги колоссов, протыкали мягкое брюхо неба. Высоко парили механические летающие птицы и опускались под воду стальные киты, во чрево которых, будто брошенные на испытание Ионы, набивались матросы. Громыхающие короба мчали с невиданной скоростью по дорогам, вымощенным железом и застывшей смолой. Шли дожди, они были чисты и прозрачны, но оборачивались ядом и кислотой: чернили листву, выжигали посевы, точили камень.

Часто образы, представавшие перед ним, вовсе не поддавались никакому толкованию. Он видел город, поднятый со дна болот и оставшийся стоять на фундаменте из скелетов. Видел железного орла, тень которого накрыла собой полмира. Видел, как ребенок неопределенного пола лакает из пивной бочки, в которой варится в грязно-белой пене коронованная голова. Видел армию, идущую сквозь пожар прямиком в лапы грозно рычащего зверя, а после – снежный буран, заметающий трупы. Видел двух схватившихся львов, молодого и старого, старый был сильнее, но молодой вооружился охотничьим копьем и пробил ему через глаз череп.

Он видел все это и хотел забыть, но в каждом его сне появлялся человек в черной рясе, подцеплял его взглядом на крюк, и этот крюк вонзался в мозг, застревая так глубоко, что невозможно было извлечь. Черный монах заставлял хранить увиденное в себе, мучиться и помнить, помнить…

Пошарив в темноте, он нащупал платок, который клал на табурете у кровати каждую ночь. Вытер пот со лба сухой тканью. За окнами валили на раскисшую землю потоки ливня.

Это промозглое серое лето принесло с собой наводнения, затхлую сырость и умножение грязи, быстро расползшейся по всем закоулкам города, обычно поддерживаемого властями и жителями в относительной чистоте.

С грязью она и заявилась.

– Старая подружка, – невесело хмыкнул он.

О да, они были давно и хорошо знакомы. Сколько раз он наблюдал ее горделивое шествие в толпе подданных, разносящих ее нечистое дыхание повсюду на кончиках тоненьких хвостов и проворных лапках.

Ее юркие маленькие тени сновали по улицам и площадям, в домах и церквях, в лачугах бедняков и особняках богачей. Крысы выгрызали ей дорогу, и она шла все дальше, покрывая новые города своим грязным плащом. Каркассон, Тулуза, Бордо, Ажен, Марсель и теперь Экс, все их почтило своим посещением ее черное величество, пред которым склоняют головы императоры, папы и короли.

Чума.

Он знал, что его она не тронет, хотя они и не заключали договора. Просто знал, потому и кидался бесстрашно в ее самые пылающие очаги с тех самых пор, как был неоперившимся юнцом, недоучившимся студентом славного университета Монпелье, до хрипоты спорившим со своими почтенными учителями или тупевшим на лекциях под однообразный, высасывающий последние мысли бубнеж:

– Запомните, невежды, что каждая болезнь организма происходит от неправильного разлития четырех его соков… Естественная пневма, как установлено отцом медицинской истины сиятельнейшим Галеном, находится в печени, кою следует считать источником всяких волнений и вожделений… Разгоряченную лихорадкой кровь всегда надобно выпускать… Польза очистительных клистиров да пребудет несомненной…

Лишь одного преподавателя, увы, недолго пробывшего в университетских стенах, и можно было выносить. Острый на язык молодой доктор о клистирах говорил не совсем почтительно, в неизменной пользе кровопусканий сомневался, дерзко высказывался о необходимости введения повсеместных трупных анатомий, да еще и передразнивал других преподавателей так, что можно было со смеху лопнуть.

Бывало примет величественную позу и гнусавит с надутым профессорским видом:

–  Польза очистительных клистиров да пребудет несомненной...

А потом как заржет ослом! Вся аудитория сотрясалась от хохота и не скупилась на аплодисменты.

Да, веселый был человек мэтр Франсуа Рабле. Он теперь в Лионе, лечит больных и пишет книжки, говорят, самые смешные на свете. Надо бы почитать его сочинения, да все недосуг. Чума пожирает жизни и время. Тому уже сотня дней, как он начал против нее новый поход, и конца-края ему пока не видно. Сильна чума здесь, в Провансе, очень сильна, и не устает косить.

Его самого она пощадила, но наказала сурово, чтоб не забывал – кто в этом королевстве хозяин. Забрала любимую жену Мари и двух малых деток, с тех пор он все один да один. На поиски супруги времени нет, как и на чтение литературных сочинений. Он привык, только горько быть одному, холодно в стылой постели, раньше Мари утешала его после кошмарных пробуждений, горячила поцелуями кровь, тихим и ласковым шепотом прогоняла самую темную хмарь с души…

Он больше почувствовал, чем увидел бледные пальцы рассвета, протискивающиеся между деревянных ставен. Пора было подниматься.

Доктор знал, что за ним скоро придут и призовут в следующий дом. Никаких предсказателей для этого было не надо. Просто наступил новый день, а дни теперь одинаковы, как дождевые капли.

Чумные дни.

 

2

 

У кровати сонно моргала единственная свеча с огоньком слабым, точно предсмертное дыхание. Запертое окно пропускало лишь узкую полосу белесого света.

Таким образом в комнате больного уютно расположились полночь и вонь.

Стоя на пороге, доктор брезгливо поморщился, но вовсе не от дурного духа – за годы долгой практики нос хорошо приучился к смраду немытых тел, нагноений, испражнений и едких алхимических смесей. Его нос никаким зловонием не испугать, а покривился он просто с досады. Пробормотал:

– Что за люди! Все, как один, закрывают окна. Не дай Бог, страдалец глотнет свежего воздуха…

За спиной ожидал его указаний Жером, толковый и проворный малый лет пятнадцати, племянник аптекаря Меркюрена, замерший наизготовку с внимательностью резвой охотничьей собаки, чтобы в любой миг кинуться на болезнь по велению мэтра. На плече у юноши висела вместительная торба с пилюлями, мазями, льняной ветошью для повязок и набором лекарских инструментов.

Паренька теснила в сторону широкими юбками и пышными телесами супруга болящего госпожа Турель, весь облик которой в прежние дни праздновал полнокровие. Но беспокойство за мужа стерло сочный румянец с ее приятно округлых щек. 

– Мэтр, что же делать? – причитала она, заламывая пухлые ручки, в которых комкала растерзанный кружевной платок. – Мы и кровь ему пускали, и пиявок ставим, и клистир дважды в сутки, мэтр Шольяк к нам приходит для этого дела. А уж молебны я заказываю с первого дня, как мой Луи занемог. У постели его горит освященная свеча. Но ему ничего не помогает!

И горестно хлюпнула покрасневшим носом.

Доктор, выслушав жалобы, только завел к потолку глаза. Ничего нового ему не сообщили. Кровопускания, клистиры, пиявки. Верная супруга в самом деле предприняла все необходимое, чтобы упокоить своего драгоценного окончательно. Однако винить ее нельзя. Все они поступают одинаково, ведь не знают, как еще поступать.

– Раскройте, – распорядился он, указав на ставни. – И больше не запирайте, окно в комнате должно оставаться открытым, если только не будет грозового ливня. Больному необходимо дышать полной грудью, поскольку свежий воздух обладает целительной силой. Вы поняли меня, сударыня?

Но госпожа Турель колебалась, и пухлое лицо ее собралось в недоверчивые складки под белым чепцом.

– Однако мэтр Шольяк говорил… – начала она, но времени на диспуты и бесплодные пререкания у доктора не было.

– Мадам, вы сами решили меня пригласить, – сказал он и повесил паузу для значительности. – Коли уж вы мне доверились, извольте исполнять мои предписания и ни в чем не перечить. Кроме того, мне нужен свет, чтобы осмотреть вашего супруга, а у вас тут хоть глаз выколи. Распахните же ставни, принесите свечей и чашу для омовения рук. Немедля!

Суровость и властность тона возымели нужный эффект, и складки под чепцом выстроились почтительными рядами.

Забегали слуги и служанки, суетливо застучали подошвы башмаков, заворошился в коридоре сквозняк любопытных шепотков – все домашние высыпали поглазеть на диковинного врача, о котором много болтали в городе, так и не решив, кто он такой: шарлатан, чернокнижник иль чудотворец.

Он проследовал к постели больного, пробудившегося от лихорадочного забытья и дорожек серого света, пролегших до его постели из раскрытого окна.

– Нанетт, что там? – проговорил Турель спертым, застоявшимся от горячки голосом. – Кто пришел?

– Ах, дружочек, это новый врач! – воскликнула мадам, пробираясь в комнату вслед за доктором и вновь оттирая в сторону молодого Жерома. – Тот самый, что вылечил жену мэра, и сестру нотариуса, и господина Атталя, и дочку господина Широ, и старуху Мартен, хозяйку харчевни.

– Она вчера скончалась, – сдержанно сказал доктор. – К моему великому сожалению.

У пожилой женщины осталась внучка четырнадцати лет, и теперь бедной девушке предстоит в одиночку вести дела заведения, отбиваясь от пьяных любителей кутежа, которых ничуть не убавилось с приходом чумы. Напротив, все только рады залить глаза, находя днем утешение в церкви, а вечером развлечение на дне винной бутылки.

Госпожа Турель, услышав эту новость, обратила на него взгляд, в котором пробивались ростки недоверия.

– Но ведь супругу мэра вы исцелили?

– Да, мадам, – сухо уронил доктор и наконец приблизился к кровати господина Туреля, наступив на что-то круглое вроде мяча, отчего едва не свалился с ног. Присмотревшись, обнаружил еще несколько таких же предметов, разложенных на полу. Распознал в запахе характерную слезную горечь и возмутился: – Бога ради, почему в комнате валяется лук?

– Мэтр Шольяк велел взять четыре очищенных луковицы, дать Луи подержать их в руках и положить у кровати на десять дней, чтобы они впитали заразу. А после закопать глубоко в землю, – с младенческой невинностью объяснила мадам. – Уже три дня как лежат.

– Стало быть, через неделю впитают? – Усилием воли доктор запер в горле рвущийся наружу смешок. – Сударыня, боюсь, лук вам ничем не поможет. Прошу вас собрать его с этой неподходящей грядки, унести и больше рядом с больным не класть. Луковый дух затрудняет вашему мужу дыхание, и без того тяжелое.

Недоверие в ее глазах зацвело пуще прежнего.

– Однако мэтр Шольяк… – завела мадам уже знакомую песню, но напоролась на стену сурового взгляда доктора и покорилась, призвав любопытный нос, торчащий в дверях. – Франсуаза, поди сюда и прибери, мигом! – Обратилась к доктору молящим тоном: – Мэтр, можно нам хотя бы закопать их в саду? Все ж они три дня пролежали.

– Нет, мадам, – отрезал он. – Бросьте в огонь. Дожди нынче льют, не переставая. Землю размоет, и зараза, если она попала на луковицы, проникнет в воду. Или раскопает собака в саду и чума перейдет на животное. Кто-то его погладит и сам заразится. Это опасно, сударыня.

Он не знал в точности, способны ли овощи вмещать в себя чуму, но предпочитал не рисковать, как и в случаях с зараженной одеждой.

– Нет, я велю их закопать, – упрямо тряхнув разрумянившимися щеками, заявила мадам Турель. –  Вдруг поможет?

– Вы обещали слушаться! – прорычал доктор.

В домах заболевших он дольше спорил с родней, чем занимался лечением.

Она нехотя кивнула и сделала служанке знак. Не было почти никаких сомнений, что после его ухода она велит зарыть проклятые луковицы в землю.

Выругавшись про себя, он приступил к осмотру. Дела господина Туреля были не столь уж плохи, в особенности если принять во внимание обильные кровопускания и щедрые клистиры, еще сильнее ослаблявшие организм. Нарывы надуты до размеров куриных яиц и не темнеют, в паху уже смягчились и начали рассасываться. Пульс частый, но не прерывистый, кожа бесцветная, мокрая и жаркая, точно раскаленная печка, значит, разгоряченная кровь борется с болезнью. Хвала лихорадке!

Доктор вынес свой вердикт, вызвавший облегченный вздох и слезное лопотание супруги, и приступил к рекомендациям.

– Держите комнату в чистоте и постельное белье в свежести. Ночной горшок выносите сразу же, как он сделает свои дела. Обтирайте тело влажной тканью, чтобы собрать выделения и грязь. Давайте ему много пить, а воду набирайте…

– Постойте, постойте, – вдруг прервал господин Турель своим сиплым спотыкающимся голосом. – Отец Моро окроплял меня вчера святой водой, а вы велите обтирать. Но святая вода от этих обтираний пропадет.

– Пусть окропляет каждый день заново, – предложил доктор.

– Отец Моро не станет приходить ко мне каждый день. Да и накладно выходит.

– Значит, обойдетесь пока без святой воды.

– Вы говорите, как безбожник! – воскликнул Турель, от негодования перестав спотыкаться, и сделал усилие приподняться с подушек.

– Я говорю, как врач. Тело должно быть чистым.

Но Турель уперся как баран:

– Я не желаю, чтобы меня лечил безбожник. Мэтр Шольяк…

Доктор заскрипел зубами.

– Мэтр Шольяк лечил вас луковицами и выпускал животворную кровь, которая сражается с болезнью! Если вы хотите поправиться, вам придется мне покориться. Вы слишком слабы, чтобы принимать ванны, однако чистоты можно добиться и обтираниями. Когда выздоровеете, хоть купайтесь в святой воде, сударь. Я ничего не имею против.

– В самом деле, дружочек, – неожиданно вступилась госпожа Турель, заговорив воркующим, смягчающим сердце тоном. – Послушайся мэтра, он все-таки поставил на ноги супругу мэра, значит, знает, что делает. А святой воды я раздобуду в избытке, не тревожься, мой ангел.

– Ну, хорошо, хорошо, – вяло ответствовал больной, падая обратно на кровать. – Если уж действительно супругу мэра…

Воспользовавшись затишьем, доктор продолжил.

– Воду набирайте не в колодцах и не в реке, а в том роднике, что бьет в лесу, сейчас лишь она чиста и безопасна. Пусть больной не пьет вина, и подавайте ему только легкие блюда. Никакого мяса, в первую очередь свинины.

– Свинины? – встрепенулся Турель, сделав новую попытку сесть. – Чем вам свинина-то не угодила?

– Это слишком жирное мясо, которое трудно переварить желудку.

– Да? – Налитые горячечным блеском глаза Туреля сплющились в две щелки. – Только в этом все дело?

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – сказал доктор, но он, конечно, все прекрасно понял.

Турель, не прекращая сверлить его недоверчивым взглядом, задумчиво жевал губу. За воспаленными глазами вызревало подозрение.

– А вы, мэтр, часом не еврей?

– Я католик, – спокойно ответил врач. – Католик иудейского происхождения, если вам так угодно, сударь.

– «Если вам так угодно», – насмешливо передразнил Турель. Горячка злости поджарила его восковое лицо: – Что ж, теперь мне все ясно. Хотите, чтобы я отказался от святой воды и питался бы вашими помоями? Сделался бы одним из вас, христопродавцев, и угодил бы в ад? Не бывать этому!

Врач услышал, как где-то смеется чума.

Она побеждала, потому что ей подыгрывали люди.

Наверное, она будет побеждать всегда.

– Я хочу лишь одного – чтобы от вас отступила болезнь, – сказал он. – Вы ошибаетесь в отношении меня. Я был крещен в младенчестве, и сейчас такой же христианин, как и вы. И я могу вам помочь, если вы мне это позволите.

Тяжелое дыхание рушилось на постель. Напряженная тишина застыла в комнате и за порогом. Все ждали.

Потом человек повернул голову к жене.

– Нанетт, – сказал он, – я не буду лечиться у христопродавца. Позови обратно мэтра Шольяка, а этот, – он послал доктору презрительный кивок, – пусть уйдет.

В обезлюдевшем коридоре пышные юбки мадам Турель смущенно терлись о стены.

– Извините, мэтр, – бормотала она, растерянно разводя руками, – мне так жаль. Понимаете, мой муж очень набожный человек…

– Попробуйте его уговорить, – сказал доктор. – И заклинаю вас не звать злосчастного Шольяка, он его уморит.

– Но ведь Луи пока жив, – госпожа Турель истово перекрестилась. – Может, прежнее лечение не столь уж худо?

– Ваш муж жив не благодаря этим методам, а вопреки им. Жером, – обратился он к своему юному помощнику, – подай мне пилюли.

Молодой человек мигом вытащил и передал нужную коробочку, и доктор показал госпоже Турель ее содержимое – ароматные розовые шарики.

– Давайте ему эти пилюли как можно чаще. Пусть он не глотает их, а держит под языком и медленно рассасывает.

– Что в них? – прошептала она с благоговейным ужасом.

– Ничего страшного. – Тень улыбки легла доктору на губы. – Только сушеные травы, истолченные апельсиновые корки и лепестки роз.

– Разве это может помочь при болезни?

– Состав способствует восстановлению сил. Многие женщины в деревнях знают о целебных свойствах растений.

Мадам Турнель испуганно зашлепала ресницами.

– Вы говорите о ведьмах?

– В употреблении растений не больше ведьмовства, чем в рецепте великого Галена, советовавшего умываться трижды процеженным настоем лаванды, календулы и чистотела для избавления от морщин.

– В самом деле? – полюбопытствовала она.

– Да, только собирать травы нужно непременно во второй рассветный час, когда в них скапливаются чудодейственные омолаживающие соки.

Солгал доктор, не моргнув глазом. Как раз для таких случаев он сочинил множество замысловатых рецептов с упоминанием того единственного врача, которому все доверяли. Славный Гален послужит доброму делу, а дама пусть себе собирает по утрам травы и варит настои без вреда для здоровья. Глядишь, даже омолодится от веры в чудодейственность соков.

– Значит, никакого черного колдовства в ваших пилюлях нет? – уточнила она.

Доктор помотал головой.

– Поклянитесь своим спасением!

– Клянусь в этом спасением своей души, – заверил он, вручая коробочку, на которую женщина заворожено уставилась.

Внезапно спохватилась:

– Ох, я чуть не забыла. Ваша оплата!

Кошелек был весьма увесистым, и доктор с достоинством поблагодарил, пообещав заглянуть через два дня, чтобы осведомиться о состоянии здоровья господина Туреля. Он понадеялся, что за это время на полу в спальне хотя бы опять не вырастет лук.

Пустая улица проседала под тяжелой пятой дождя.

Доктор с помощником сразу вымокли до нитки и заспешили вперед по скользким камням, быстро перебирая ногами.

– Ну, Жером, что скажешь? – Пришлось перекрикивать протекающее небо.

– Если позволите, скажу, что люди в большинстве своем сущие ослы! – воскликнул юноша, укрепившись в этой нехитрой истине.

– Не стоит оскорблять ослов, – улыбнулся доктор, плотнее кутаясь в плащ. – Это выносливые, полезные и совсем не глупые животные. Послушай, – он взвесил на ладони полученный кошель, – давай заглянем перед больницей к Нинон, «Охотник и рог» нам почти по дороге. Хочу отдать девушке эти деньги, я ведь перед ней в долгу.

– Но почему, мэтр? – удивился Жером.

– Я не спас ее бабку.

– Вы в этом не виноваты.

– А кто виноват?

– На все воля Божья, – неуверенно сказал Жером. – Видно, пришел старухе срок.

Но доктор, казалось, его не слушал и заговорил, обращаясь к самому себе.

– Она прилежно исполняла мои предписания и все равно умерла. Я знаю, что могу сделать очень мало. Это ужасно признавать, но мы совершенно бессильны перед чумой. Возможно, однажды люди найдут способ…

Тут он заметил ребенка и осекся. Он мог бы поклясться, что еще миг назад на улице не было маленькой нищенки, сидящей в грязи у заколоченной галантерейной лавки.

Девочка в обносках водила руками по серому вареву земли. Ее влажные рыжие волосы стекали на острые голые плечи.

Вдруг она подняла на него глаза.

Он замер.

Словно ледяная игла вошла в сердце. Покачнулась, поплыла, подтаяла мостовая под подошвами башмаков.

Камень таял, таял и проваливался, утягивая за собою вниз, в беззвездную, вращающуюся перед глазами темноту.

Время шло, а темнота не кончалась и ходила по кругу, он не смог бы сказать, сколько времени миновало с тех пор, как он очутился здесь: минуты, часы, столетия, может, весь мир успел раскрошиться и стать трухой, а он выброшен во внешнюю тьму, как угодивший в ад грешник, надо бы помолиться, да рассыпались по закоулкам памяти все заученные с детства слова…

Потом он увидел.

Огромное помещение, заполненное вещами и людьми. Тухлый желтый свет льется на железные кровати, отгороженные друг от друга холщовыми стенками. Под тонкими одеялами лежат коротко остриженные существа-скелеты. Между рядами медленно передвигаются мужчины и женщины, одетые в белое с изображеньями алых крестов. Лица скрыты под ткаными полумасками, как у блекло-зеленых солдат, гнавших перед собою ядовитые облака.

Он слышит слова, часть которых звучит, как выдуманный язык, они доносятся отовсюду и ниоткуда, ему просто вкладывают их в уши.

«Тиф».

«Испанка».

«Грипп».

 «Пневмония».

 «Легочная форма», «патология», «инфекция», «бактерии», «эпидемия», «пандемия»…

–  Охлаждайте пациента хоть льдом, – говорит кто-то.

– Холод – это смерть: когда человек холодный, он умирает, – возражает другой.

– Соблюдайте тишину и покой, и не надо ему давать много лекарств.

– Я считаю, что лекарства необходимо использовать. 

– Я испробовал их все – дай бог, чтобы половина из них работала. 

– Они умирают от осложнений.

– Течение болезни непредсказуемо…

Темнота снова ширится и поворачивается другим боком, через нее медленно сочатся краски.

Теперь свет холоден, беспощаден и бел, перегородки между кроватями сделаны не из холста, они почти прозрачны, а лежащие за ними тела обнажены и покрыты блестящей паутиной. Ввалившиеся, туго стянутые рты обметала боль, по разгоряченной коже пробегает липкая рябь озноба, но люди не шевелятся, словно уже мертвы. Они спят, но этот сон неестественен, как снег в кипящем котле.

Человек в длинной голубой рубахе устало трет лоб. Внезапно смеется долгим отчаянным смехом.

– У них выпадают зубы. Как в чертовы темные века!

Голоса, вступающие вслед за ним, принадлежат привидениям или духам.

– Хуже всего то, что возможно бесконтактное заражение. Если не помогает полная изоляция, то что нам поможет?

– На сегодняшний день летальность составляет сто процентов.

– И Азия тоже. Первый случай…

– Мутация вируса…

– Вакцины не существует…

Он очнулся от собственного вопля, раздиравшего горло, и от того, что его трясли за плечи.

– Мэтр, что случилось? – Перепуганный голос колотил его по лицу. – Мэтр, с вами все хорошо? Вам дурно? Вы не заболели?

– Да, да, все хорошо. – Он с трудом вытолкнул слова. – Все хорошо, я только…

Колени подгибались, как ивовые пруты, и он бы упал, если бы его не поддержал Жером.

– О, пресвятая Дева, защити нас! – Юноша чуть не плакал. – Ах, не дай Бог болезнь затронет и вас, мэтр! Это станет погибелью для всех.

Взгляд черного монаха еще держал на крюке.

«Видение, – думал он, – видение без сна. Что это значит? Значит ли это, что я видел?.. Господи, Господи, зачем мне только все это?»

Но обманываться дальше он не мог. Должно быть, он догадался уже давно, лишь не желал себе в том признаваться.

Сколько ужаса, сколько зла, сколько смерти в мире…

Жизнь – словно вечно тонущий корабль.

– Девочка, – вспомнил он. – Здесь была нищенка в лохмотьях.

Жером затряс головой, его побелевшее, мокрое от дождя лицо совсем стер страх.

– Здесь не было никакой девочки, мэтр.

– Такая рыженькая, играла в грязи…

– Нет, нет, никого тут больше не было, только мы.

Мысли варились вяло, расплываясь пятнами света, как солнечные блики на воде.

Но понимание пришло.

– Да, верно, – прошептал он, – только я могу такой ее видеть.

– Вы точно не заболели, мэтр? – спросил Жером, опасаясь отпускать его.

Доктор поднял голову, подставляя пылающее лицо под тарантеллу холодных капель. Вдохнул полной грудью дождь и выдохнул решимость.

– Конечно, нет. – Он устало улыбнулся, стараясь ободрить мальчика, и мягко отвел его дрожащие пальцы от своих плеч. – И больше не тревожься об этом. Ибо я точно знаю одну вещь.

Жером хлюпнул носом, его слезы были цвета дождя.

– Какую вещь, мэтр?

– Нострадамус не может заболеть чумой.

 

3


Доктор Нострадамус стоял во дворе церкви Сен-Жан-де-Мальт, отведенной для больничных нужд, и ругался, как пьяный подмастерье сапожника.

– Олухи! Мерзавцы! Болваны! Чтоб вас черти взяли, шлюхины вы сыновья! Кишками папы клянусь, свет еще не видывал таких идиотов!

Ливень сбивал его слова в лужи на дворовой брусчатке, но часть ругани долетала до тех, кому предназначалась. Гастон и Николя, двое здоровенных детин из числа тех, кого парламент города выделил доктору в помощь для борьбы с чумой, угрюмо косились на мыски своих деревянных башмаков. Гастон, стащив рабочую перчатку, грыз желтую мозоль на красном пальце. Длинный и широкий Николя, сгорбившись и развесив руки по грубо вытесанным бокам, стоял грузно и нелепо, будто выросший посреди слякоти замшелый валун.

– Сколько раз я вам говорил, а? – буйствовал Нострадамус. – Не сметь сжигать здесь трупы! Говорил или нет?

– Говорили, мэтр, – нестройно промычали парни.

– Больные видят из окон. Скорбное зрелище угнетает их дух, что плохо сказывается на выздоровлении. Это вам ясно?

– Ясно, мэтр, – ответил Гастон и почесал себе зад.

Николя согласно булькнул.

– Трупы сжигайте только за городскими воротами. – Нострадамус кивнул на носилки. – Забирайте их отсюда, кладите на телегу и везите.

Парни в лад застонали.

– Но дождь идет, мэтр, уж так льет сегодня, так льет, – жалостливым голосом проговорил Николя. – А идти далеко.

– И стемнеет скоро, – поддержал Гастон. – Неужто в ночи пойдем?

– Вдруг разбойники нападут?

– Или того хуже?

– Что же хуже? – Николя удивленно задрал толстые брови.

– Сам знаешь, где покойники, там вечно всякая нечисть ошивается. – Гастон наставительно поднял палец с покусанной мозолью. – А в тех местах за городской чертой уже кого-то встречали, злого духа или демона.

– Откуда знаешь?

– Мне пекарь Брюэ говорил. Вез на днях муку и сам видел. И еще, говорит, колдун там бродил, разрывал землю и собирал пепел мертвяков для черных обрядов.

– Господи, помилуй. – Николя боязливо втянул свою валунную голову в плечи и перекрестился. – Нельзя сейчас туда идти. Надо до утра подождать.

– Или вовсе пару дней, – предложил Гастон. – Чтоб еще покойников прибавилось и скопом всех забрать. Я видал, многие на ладан дышат.

– Оливье-то, печник, совсем плох, – оживился Николя. – Бог даст, к завтрему помрет. Мы бы его заодно и прихватили. А то чего нам лишний раз топать?

И поглядели с надеждой на доктора.

От гнева у Нострадамуса помутился взор, и две уставившиеся на него рожи искривились до животного уродства. Глаза мужичья показались ему двумя парами ржавых гвоздей, вбитых в покосившийся забор. Столько же в них смысла.

Значит, пока он ведет свой рыцарский поход против заразы, этот тупой скот мечтает, чтобы болезнь прибрала несчастных – поскорей да побольше! Как будто недостаточно обезлюдел город, как будто мало в нем смерти. Как будто они с чумой ведут свой затянувшийся бой на равных.

– Сукины дети! – взревел разъяренный доктор. – А ну не рассуждать! Делайте, что вам велено. А коли снова увижу, как в мое отсутствие жжете тут трупы, пожалуюсь попечителям здоровья. Пусть вам влепят с десяток горяченьких, чтобы неделю сесть не могли!

– Но, мэтр, скоро стемнеет совсем, – заныл Гастон, хотя сумерки еще не растекались на горизонте и бледный день пока держал оборону.

– Вы же слыхали, на пепелище демоны ходят.

– Или злые духи!

– И колдуны ворожат! А они еще страшнее. Демона можно молитвой отогнать, а колдунов чем отгонишь? У меня и амулета подходящего нет.

– И у меня!

– Был, да куда-то запропастился.

– А мой жена-дура сестрице своей отдала, когда та в Марсель ездила за любовным зельем. Ну, чтобы ведьма на нее порчу не нагнала, пока свои настои варила. Сестрица, дрянь такая, до сих пор не вернула.

– Раз там колдун ходил, считай, пропадем оба. И кто вам станет мертвяков таскать? А ежели вы думаете, что пекарь наврал, то Брюэ врать не станет, не из таковских он, чтобы выдумывать.

– Точно, не из таковских.

– Не пойду, – заключил Николя. – Страшно.

– И я! – выпалил Гастон. – И мне.

Оба, нахохлившись, выставили вперед бычьи шеи и подбородки, вылупили глупые свои зенки, помотали головами и застыли.

Два упрямых мула, и хоть ты плетью хлещи, грозись самыми страшными карами, даже морковкой перед носами маши – с места не двинутся.

Дождь зарядил пуще прежнего, застучал по серым камням, надувая на них пузыри. Капли били с молодецкой удалью по крышам и срывались оземь, ветер тянул свою погребальную песню. Сама природа, казалось, была против доктора Нострадамуса и людей, выступая на стороне бед и чумы.

С тоскою поглядел он на тела, уже скованные смертным окоченением. Сегодня их было двое – Пьеретта, молодая женщина, что почти десять дней пролежала в лихорадке, да так в ней и сгорела; и безымянный мальчишка лет четырех, подобранный вчера Жеромом на улице, куда его выгнали умирать, босого и в одной рубашонке. Бывало, родители поступали так, пытаясь спасти остальных детей. Мальчик был совсем плох, и Нострадамус с самого начала понимал, что долго он не протянет. А вот Пьеретта удивила его тем, что не выжила, и сейчас он смотрел на ее закаменевшее тело едва не со злостью – злился на нее, на себя, на Бога, мир и чуму.

На все и на всех.

Тянуло махнуть рукой, сказав Николя и Гастону:

– Ладно, бездельники, тащите их обратно внутрь. Завтра пойдете. Оливье-печника, а то и половину остальных заберете и отправитесь жечь. Черт с вами, черт с ними. Со всеми нами – черт.

Трупы раскисали на дожде, точно две выеденные жучком пустые коряги. Лежали, безразлично прикрыв глаза. Им уже было все равно, когда их сожгут или где бросят. Отмучились.

А он еще здесь! И другие тоже.

Он вспомнил, как прибыл в Экс после Марселя, откуда разлетались вести об его победах над черной болезнью. Власти сами пригласили его, выказав в письме все положенные знаки уважения и приложив немалую сумму денег. Совсем не то, что было в Ажене, когда умерли Мари и малыши, и все стали шушукаться, мол, что за доктор такой – чужих спасает, а своих не сумел уберечь? Недруги его тогда сильно обрадовались, раздулись на его несчастьях, как на дрожжах, написали в Тулузу донос, и скоренько после этого прибыл приказ явиться к инквизитору, держать ответ за вольнодумные речи, колдовство и поклонение сатане.

В Тулузу он не поехал, зная, чем это кончится. Сбежал из французского королевства, отправился в странствия и вернулся только через шесть лет. И тут уж она его дожидалась в Марселе, верная приятельница, зачинательница его славных побед, со своей облезлой крысино-блошиной стаей. Распахнула объятия, улыбнулась ему липким ртом, сплюнула кровавую мокроту:

– Здравствуй, дружок.

Экс встретил его трупным пиром. Покойники валялись на улицах вперемешку с отчаявшимися людьми, завернутыми в две простыни. Некоторые отправлялись прямо на кладбище и ложились рядом с могилами. Еще живые, хоронили себя, не веря в наступление следующего дня и спасение. Половина улиц заросла сорной травой, мрачная тишина и слезные стоны поселились в городских закоулках. Воистину, плач и скрежет зубовный. Посреди живых мертвецов ходил самый красноречивый местный священник, отец Моро из собора Святого Спасителя, и всем объяснял причину свалившейся на город напасти и тяжкую их вину:

– «Что вопиешь ты о ранах твоих, о жестокости болезни твоей? По множеству беззаконий твоих Я сделал тебе это, потому что грехи твои умножились»[1].

Доктор взялся за дело. Покойников велел отделить от живых, на самых слезливых страдальцев орал:

– Пожгу с мертвецами в одной куче, коли не встанешь! Что, совсем веры не имеешь? Господь наш сказал здоровому человеку: «Встань и иди». Ты кто такой, чтобы ослушаться? А ну, подымайся, дурак! 

Отзвуки его сердитых криков катились по улицам, рассеивая тишину и стоны. На городской площади глашатай объявил, чтобы все слушались указаний нового доктора и не чинили ему препятствий. Не всегда так выходило, но главные его распоряжения выполнялись. Трупы с улиц собрали, отвезли за городские ворота и сожгли. С тех пор никому залеживаться не давали. Воришек и нищих, норовящих стащить с покойников чумную одежду, ловили и наказывали. В больнице, размещенной при церкви, соблюдали чистоту. Исправно выносили горшки, отмывали рвоту и кровь, меняли больным постельное белье и подметали – каждый день деловито шуршали по полу метлы. Воду для питья доставляли в отдельной бочке и набирали только в лесном роднике.

И стал в городе Эксе меньше умирать народ.

Нострадамус с аптекарем Меркюреном наладили изготовление розовых пилюль, доктор сам раздавал их болящим. Тем, кто лежал в бреду и не мог раскрыть рта, раздвигал губы и проталкивал меж зубов. Не боялся трогать, даже перчаток не надевал – твердо верил, что не коснется его зараза. Вскоре пошло поверье: если быть ближе к доктору, то и тебя минует чума. Нострадамус позволял множиться слухам, пусть люди верят, это иногда само по себе способно творить чудеса.

Но чудес просто так не бывает, нужен усердный труд. А от него устаешь, истончаются со временем силы.

Вот и сейчас – не спал двое суток, не ел ничего с утра и едва уже помнит, каково это – жить без чумы…

– Надо идти, – сказал он Николя и Гастону, двум своим упрямым мулам, впряженным в ту же чумную тележку. Заговорил без злости, но твердо: – В один день забросим работу, поленимся на другой, на третий все вернется, как было. Снова люди на кладбища в простынях побредут, и весь город вымрет. Стоял когда-то Экс на Провансе, и не будет его. Одни пустые стены останутся.

Покачалась валунная голова.

– Мэтр, разве же это от нас зависит?

Дождь словно бы притаился, тоже хотел послушать ответ.

– А от кого? – сказал Нострадамус.

Для ободрения наврал парням с три короба. Говорите, демоны витали на пепелище? То вовсе не демоны были, а феи – духи умерших, попавших в чистилище. Отпевают-то сейчас кое-как, они и явились с того света требовать достойную заупокойную мессу для своих душ в церкви. Если заметите такую фею, ей скажите: ступай в собор Святого Спасителя, к отцу Моро, он разберется, это по его части.

– Колдуна опасаетесь? И напрасно, заверяю вас как человек, сведущий в тонкостях астрологических наук. Что у нас с расположением звезд?

Посмотрел на рыхлое серое небо, прищурился, пробормотал пару латинских слов и пару тех на иврите, которым дед Жан когда-то учил.

– Ага, значит, Марс находится в квадратуре Урана и Плутона, а в эту пору темная ворожба лишается сил. Ничего вам не сделает этот колдун, а если зыркнет неприязненно и кинет проклятье, так вы ему в спину три раза плюньте и прочтите про себя «Отче наш», он сразу и сгинет.  

С тем напутствием и отправил.

Закрутились колеса, зацокали по камням тяжелые деревянные башмаки. Пьеретта и безымянный мальчишка ехали по своей последней дороге. Ливень перестал, но еще моросило, и первые лиловые мазки сумерек ложились на блеклое небо.

Той ночью доктор Нострадамус не устоял против усталости и задремал на часок. Сморило, когда густая смола темноты так плотно забилась под веки, что больше не получалось расклеить ресницы.

Привиделась ему равнина, до того огромная, что нельзя было объять взглядом, хотя он смотрел на нее с большой вышины, сталкиваясь с облаками лбом.

На выцветшей прошлогодней траве лежали тела в багровых язвах и черных бубонах. Женщины и мужчины, дети и старики. Сотни, тысячи, десятки тысяч…

Катилась тележка, устланная свежей мягкой соломой, еще пахнувшей солнцем и горькой свежестью трав.

Обряженные в чистые белые одежды Николя и Гастон, тихие, строгие и торжественные, поднимали на руки мертвых людей, бережно обнимали и прижимали к груди, как любимых сестер и братьев, а затем опускали в тележку. С нее покойники исчезали, и приходил черед другим.

В том сне не встретился Нострадамусу знакомый черный монах, видно, не его это было место. Да и Бог с ним, с монахом. Не до него сейчас, когда есть дела поважнее грядущих кошмаров.

Есть работа. И кто-то должен делать ее.

На горизонте занималась заря, нежные розовые лучи пробивались сквозь серую холстину уходящей ночи, мертвецы ждали своего часа, шли все дальше Николя и Гастон, и не было у смерти никогда лучших ангелов.  

 

4

 

Помещение, в которое привели Нострадамуса, так напоминало его собственную комнату, что при входе даже померещилось, будто очутился он дома. Вот уже несколько лет как доктор поселился со своей второю женой Анной в маленьком городке Салон-де-Прованс, уютном, беспечальном и тихом. Там солнце разбрасывает лучи по красной черепице крыш, греет шершавый белый камень богатых домов и сыплет золотистый песок на желтые своды городской ратуши, поднимающей тонкую шейку центральной башенки к небу. Кучно растет пурпурный виноград, и масляной зеленью гнутся оливы. Рдеют в пышной тяжести розы, легко порхают алые бабочки маков, и прихотливое кружево ирисов стелется на изумрудном покрывале равнин. Нежатся в благоуханье лавандовые поля, дремлют голубые холмы. Рай, да и только, как и любое место, где нет мора, голода и войны.

Весь город и его окрестности спят сладко, Нострадамус спит плохо и записывает теперь каждый свой сон. Пробудившись посреди ночи, поднимается с супружеской постели и отправляется к себе в кабинет, где висят на стенах затемненные зеркала. Полки и шкафы заставлены перегонными колбами и сосудами, кристаллами и гадательными шарами, звездными картами и старинными свитками, исписанными вековой пыльной мудростью. Всей этой чепухой, с которой он возится долгие годы, ища ответы, но ответов нет, ему просто по-прежнему снятся дурные сны, из которых он вычленяет то, что может.

Он не думал, что попадет в Париже в святилище астролога и алхимика. И конечно, не представлял, что принадлежать оно будет женщине.

Она сидела на жестком стуле, склонив голову к книге, и читала. Внимательно и скоро бегала взглядом по лесенкам строк, ни на одной не споткнувшись. Светло-рыжие кудри пушились там, где их не стягивал металлический обруч простого головного убора. В ушах покачивались в такт движениям головы мелкие жемчужины серег. Высокий белый воротник безжалостно обрезал ее шею, уткнувшись в костистые щеки. Длинный, сильный, с заметной горбинкой нос иногда совсем не изящно втягивал воздух.

Запах от нее исходил необычный. Трудно было сказать, что в нем от женщины, а что от духов. Как алхимик, врач и житель Прованса ароматы Нострадамус различал хорошо. Но тут мог опознать один розмарин. В духах эта дама определенно знавала толк.

Была она низка ростом, нехороша и худа, как жердь, красотой отличались лишь ее маленькие детские руки, светившиеся в полутьме комнаты гладкой мраморной белизной. Ножка, которой она постукивала об пол, тоже была необычайно мала. Почтительно опустив глаза, Нострадамус изучал узорную туфлю на высоком каблуке, высунувшуюся из-под подола платья.

Высокие каблуки, вилки с двумя зубцами, посуду из материала с блестящей нарядной росписью, прозванную «фаянсом», и многое другое некогда привезла эта женщина во Францию вместе с собой. Моды французы восторженно переняли, а спасибо ей не сказали.

Всем было известно, что придворные дамы ее презирают, муж изменяет, а его любовница во всем заняла ее место, разве что титула не носит и законных детей не рожает. Любая базарная торговка и лавочница скажет, что ни одну другую женщину в стране так не оскорбляют.

Но доктор Нострадамус сказал бы совсем другое.

Он сказал бы:

– Эта женщина умеет ждать.

Он стоял в присутствии королевы Екатерины Медичи, которой вручил свой первый печатный сборник пророчеств, уже наделавший в провинции шуму. Слушок пошел гулять по стране и добрался до Лувра. Какой-то провансальский докторишка предрекает скорую гибель короля!

Его величество Генрих II от этой новости отмахнулся. О смертях королей не болтает только ленивый, правда, громко об этом говорят лишь дураки и безумцы. Этот самый… как его звать? Нострадамус может оказаться и тем, и другим. Нечего мне докучать пустяками.

Но Екатерина, привезшая с собой из Италии вместе с каблуками и вилками целый штат алхимиков и астрологов, решила иначе.

Оторвавшись от чтения, королева посмотрела на доктора выпуклыми бледно-серыми глазами, и морок овладел им снова.

«Рыжая нищенка в грязи…»

Наваждение рассеялось, едва она захлопнула книгу и пропела глубоким грудным голосом, во стократ сильнее и больше этой маленькой женщины:

– È sorprendente. Это поразительно. Ваша работа потрясает, мой дорогой доктор Нострадамус.

И едва невольная улыбка от королевских похвал наползла на его губы и облетела певучая итальянская мягкость ее звучного голоса, как она, склонившись вперед, спросила остро и жадно:

– Значит, мой муж умрет?

Вопрос означал, что она решила быть с ним полностью откровенной. Чего это ему будет стоить, он пока не знал. Может, получит мешок золота, от которого бы не отказался. Может, придворную должность, которой не желал. А, может, стакан воды из красивых белых ручек самой королевы, приди ей в голову идея присыпать свою откровенность холодной землей. Поговаривали, что когда-то она напоила дофина Франциска, старшего брата своего супруга. Дофин разгорячился в жаркий день, играя в мяч, а Екатерина случилась рядом и услужливо поднесла своему деверю холодной водички. Ни разу, не болевший силач Франциск слег на следующий день с какой-то странной чахоткой и уже не поднялся, младший брат его Генрих стал королем, а Екатерина – королевой.

Впрочем, вздор. Будь это правдой, она бы давно отправила на тот свет ненавистную Диану Пуатье, всесильную фаворитку своего мужа. А может, Генрих это отлично понимает и давно предупредил любезную супругу о последствиях, велев ей держать свой арсенал Медичи от Дианы подальше. Кто знает? Во всяком случае, не доктор Нострадамус. Он не карточный гадатель, в мелкой людской возне не разбирается, смотрит далеко сквозь завесу, она пыльная, грязная, вся в прорехах и торчащих нитках, но что-то открыто ему и не дает спать ночами, что-то ему открыто…

– Мадам, я не знаю, – ответил он королеве. – Будущее не высечено в камне, оно всегда может перемениться. Несколько раз мне являлось видение о сражении двух львов, старого и молодого. Я видел золотую клетку, за которой прятался старый, и видел, как молодой пронзает его копьем сквозь глаз, держа оружие в передних лапах, как держал бы человек. Видел мучительную смерть и агонию. Откуда мне известно, что дело касается возможной гибели короля? Этого я не смогу открыть вам и под пытками, ибо сам не понимаю.

Екатерина откинулась назад на спинку стула. Зажмурилась. То ли о пытках задумалась, то ли о чем другом. Закусила подкрашенную кармином губу. Зашептала, быстро нанизывая слова, будто колдовской заговор.

– Если лев, значит, все правда, должно быть правдой… Щит с изображением льва, любимый его щит, талисман… Выходит с ним на каждый турнир, говорит… Как это? «Combattere come un leone», сражаться, как лев. Хочет быть во всем подобен своему отцу, королю-рыцарю Франциску I. Доблесть – его слабость. Это очень опасно, я всегда знала, что это очень опасно, его дурацкие игры, но он не слушает, никогда меня не слушает, а шлюха спорит со всем, что я ни скажу, мне назло, потешается надо мною, дрянь... Что ж, прекрасно, пусть спорит. Помоги же мне, святая Мадонна, помоги…

Она прервала свое напевное бормотание и поднялась так резко, что книга пророчеств упала с колен. Движения и выражение глаз преобразили королеву. Буря, бушующая под холеной кожей. Екатерина сдерживает ее, но только пока.

– Ах, простите, – она всплеснула руками с девичьей живостью и звонко рассмеялась. В этот момент легко было представить ее в родной Флоренции, юной, любознательной и счастливой: – Я невольно обидела вашу чудесную книгу.

Нострадамус поднял и с поклоном протянул «Пророчества» королеве. Она бережно положила книгу на столик.

– Благодарю вас за этот дар, доктор, – она тонко улыбнулась, – воистину драгоценный и своевременный. Сейчас я распоряжусь, чтобы вас проводили в отведенные вам покои. Завтра я представлю вас своему супругу, и мы как два астролога, которым ведомо будущее, сделаем все, чтобы убедить его величество поберечь себя на грядущем турнире. Лучше всего, если мой супруг вовсе откажется от сражения. Они намного опаснее, чем он полагает. Никто не сочтет его трусом, если он, сообразно своему королевскому сану, не захочет рисковать. Я очень постараюсь это до него донести. А вы поможете мне, не так ли?

Нострадамус помедлил.

Он был врачом и не мог допустить, чтобы с его попущения прервалась жизнь. Он привез в Париж бумагу с горстями путаных слов, а не смерть.

Но смерть уже была там, куда он приехал.

Она всегда поспевает раньше.

– Выбор мы предоставим самому королю, – королева опять произнесла это с удивительной чарующей мягкостью. – Это будет его решением. Вы всего лишь выступите вестником звезд.

– А вы, мадам? – спросил Нострадамус.

Он не боялся.

– Я? – Екатерина усмехнулась. В ней не было ни злорадства, ни торжества и ни капли яда. Она лишь хотела поймать в горсти звездный свет, пока он проливался в ладони. Ей удалось узнать, куда лучше встать, чтобы ухватиться и не упустить милость небес:

– Я облачусь в траур по королю и буду носить его до скончания дней, оплакивая свою любовь и пестуя свою ненависть. Понимаете, дорогой доктор, – она снова склонилась к нему и уронила голос до шепота, – я слишком долго ждала. Итак, до завтра?


 

5

 

На следующий день все вышло так, как предвидел Нострадамус и желала Екатерина.

Доктор встретил высокого, еще нестарого темноглазого и темноволосого человека с плечами кузнеца, руками камнетеса и ногами танцора. Линия Валуа отличалась мужицкой крепостью, оконфузившись всего одним нездоровым королем, Карлом VI Безумным. Но даже сумасшедший Валуа правил и прожил дольше, чем иные здоровяки. Это королева Екатерина происходила из дома, один из правителей которого даже насмешливо звался Пьеро Подагрик. Род Медичи исправно поставлял целителей и болезни.

В кресле рядом с королем, гордо выпрямив спину, сидела женщина в черно-белом наряде, увешанная гроздями бриллиантов и крупными жемчугами. Драгоценности бросали отсветы на ее лицо, благодаря чему кожа казалась свежее. Ей могло быть тридцать лет или пятьдесят, статная фигура принадлежала нерожавшей цветущей деве, взгляд – старухе, крепко держащей в кулачке ключи от закромов. При виде королевы дама приняла особенно высокомерный и непреклонный вид, сделавшись, как живая статуя. На доктора посмотрела всего раз, презрительно искривив губы.

Герцогиня де Валантинуа, госпожа де Пуатье. «Морщинистый гриб» и «первая из красавиц», «светоч двора» и «алчная ведьма», «богиня Диана» и «старая кобыла» – кому что больше нравится или отвечает интересам сегодняшних интриг.

Король слушал свою жену скучливо, Нострадамуса – не скрывая брезгливой гримасы. Отказаться от участия в турнире? Не выйти на поле? Опасно? Дражайшая супруга, да вы совсем голову потеряли со своими магами и гадателями на куриных потрохах. Был ведь уже другой астролог, один из вашей итальянской свиты, как его звали? Какой-то Луковый Горемыка…

Диана де Пуатье громко расхохоталась.

– Лука Горико, – спокойно поправила Екатерина. – Он предрекал для вас смертельную опасность на сорок первом году жизни, советуя избегать военных действий. Грозил слепотой и даже погибелью, если вы возьмете в руки оружие. Вам как раз недавно исполнилось сорок лет, государь.

– Я помню запугивания того шарлатана, – сухо промолвил король. – А теперь вы притащили нового. И он советует избегать не только войны, но даже простых мужественных развлечений? Что же дальше, мадам? Сидеть на троне, обложившись подушечками? Вам не стоило утруждаться, я не стану слушать всякую околесицу. Можете не сомневаться, я обязательно приму участие в поединке.

– Браво, сир, браво! – воскликнула Диана и зааплодировала. – Вы всегда поступаете так, как полагается настоящему воину и рыцарю.

Надменный и торжествующий взгляд полетел в королеву, как плевок.

Екатерина Медичи не выдала никаких чувств.

– Сир, мне остается лишь покориться вашему решению, – сказала она. – Я сделала все, что могла.

«И даже больше, – подумал Нострадамус. – Привела к нему двух астрологов, а не одного. Наверное, ей удалось бы обойтись и без меня».

Он попытался понять, превратил ли предсказание в приговор, но не смог или не захотел на это ответить.

Когда двери залы захлопнулись, Екатерина подхватила его под локоть, увлекая по коридору за собой.

– Теперь я желаю, чтобы вы познакомились с моими детьми. Я собрала всех, кроме своего младшего сына Эркюля, он еще не оправился от болезни и остался в Блуа. Я уверена, вам удастся определить судьбу моих крошек.

– У меня вряд ли это получится, мадам, – предупредил Нострадамус. – Видения никогда не приходят по заказу. Конечно, я могу составить их гороскопы…

– Это само собой, – нетерпеливо оборвала королева. – Но я все же прошу вас попытаться.

Властители не просят, а приказывают, и Екатерина ясно дала это понять своим тоном и слишком уж сладкой улыбкой.

– А если вам не понравится то, что я увижу? – спросил Нострадамус.

– Я всегда предпочитаю знать, к чему мне готовиться, мэтр. Как иначе сражаться с роком? Предупрежден – значит, вооружен.

«Или обескуражен. Или сбит с толку. Или запуган до потери соображения…»

У него разболелась голова.

Коридоры тянулись бесконечно, людные и пустые, слабо освещенные факелами и погруженные в топкий свинцовый сумрак. Дворец был огромен, как город, и жил по законам, которых Нострадамус не понимал. Вот шепчется у окна парочка женщин с лицами хорошеньких куниц, руки сложены за спинами, и ему мерещится, что обе держат заточенные стилеты. Вот томный и накрашенный, как лицедей на подмостках, молоденький щеголь выслушивает сурового рокочущего господина в простой темной одежде; юнец хлопает ресницами, округляет насурьмленные брови, распяливает напомаженный рот, а сам украдкой обрывает кружево с рукава, от скуки или со злости. Вот чинно ступает пожилая дама, волочащая на себе красный парчовый шкаф и широкие золотые цепи, а рядом с ее громоздкими фижмами вьется карлица в таком же наряде, как у госпожи, и вопит во весь голос:

– Мадлон – дура! Дура Мадлон!

И похожи эти диковинные люди меж собою только в одном. Все притихшие, как на поминках. Завидев королеву, приседают в реверансах, низко кланяются, шелестя угодливыми шепотками:

– Ваше величество, ваше величество, государыня…

Одна карлица не обращает на королеву внимания, и ее вопль тянется за ними, как шлейф, разнося по щепкам настороженную тишину дворцового лабиринта.

– Мадлон – дура! Дура Мадлон!

Наконец пришли.

Екатерина ввела Нострадамуса в просторный зал, где собрались дети в окружении нянек, мамок, кормилиц, служанок, камеристок и маленьких собачек, чье задорное тявканье вплеталось в хоровод голосов.

– Отдай, Марго, отдай! Это моя кукла.

– Нет, моя!

– Мадмуазель Клод, отойдите от окна! Чего доброго, опять подхватите простуду.

– Хорошо, мадам д'Юмье, я отойду.

– И накиньте шаль. Не стоит рисковать перед свадьбой.

– Да, мадам.

– Мсье Шарль, вы опять перепачкались! Хватит набивать пирожными рот, скорей вытирайтесь, сейчас придет ваша матушка.

– Мари, смотри, этому удару меня вчера научили. Он называется «польский выпад» или «испанский бросок», я забыл. Видишь?

– Да, мой принц, это очень… Как это правильно говорить? Отважный и мужественный.

– Я тебя сейчас поймаю и поколочу!

– Не поколотишь, силенок не хватит, только маменьке нажалуешься. Ты же девчонка!

– А ты, ты… Дрянь и шлюха!

– Шарль, иди сюда, меня обижают! Братик, сюда!

– Не смей ее трогать!

– Ваши высочества, уймитесь! Как не совестно драться? Что скажут госпожа Диана и королева?

– Гав-гав!

Гомон стоял неимоверный, но после затхлой тишины коридоров Нострадамус был рад очутиться в шумной детской.

Завидев королеву, все прекратили возню. Девушка, сидевшая с книгой у окна, быстро поднялась и сделала глубокий реверанс.

– Ваше величество, – церемонно произнесла она и словно подала остальным пример.

Дети послушно изобразили пантомиму придворных, застыв в приседаниях и поклонах. После этого их развели в разные стороны, с немалым трудом расцепив двух девчонок, дравшихся из-за куклы.

Екатерина проследовала в центр залы и представила доктора:

– Дети мои, перед вами мэтр Мишель Нострадамус, великий астролог и прорицатель.

Так его пока не называли. Он примерил слова на себя и нашел, что этот звездный плащ ему слишком велик. Передвигаться в нем будет неудобно.

Собравшиеся смотрели на него во все глаза, младшие дети ерзали на месте от любопытства.

Королева начала обход, держа Нострадамуса под руку и поочередно подводя к каждому.

Первым оказался тщедушный юноша лет четырнадцати, который показывал фехтовальный удар даме, говорившей на ломаном французском. Принц держал тренировочный меч, сжимая клинок в руке неловко и вяло. Он был копией Екатерины, вымоченной в семи водах, процеженной и лишенной свойств – дурных и хороших.

– Мой старший сын Франциск, – сказала королева и прибавила, словно не до конца была в этом уверена: – Будущий король Франции.

Неуверенность легко было понять. Дофин выглядел чахлым заморышем. Доживет ли до коронации?

– Я рад приветствовать вас, месье. – Он кивнул Нострадамусу с отрепетированной благосклонностью и указал на свою спутницу: – Представляю вам мою супругу Марию Стюарт, королеву Шотландии.

Юная королева казалась очень приветливой и старательно повторила вслед за своим супругом:

– Я рад приветствовать вас, месье.

Кто-то захихикал над ее ошибкой, и она смущенно зарделась. Ее очень портило платье тяжелого темного бархата и головной убор с длинной черной вуалью. Кто придумал рядить такую милую деву под кладбищенскую ворону? Кто затянул на тонкой шейке удавку из густо-красных, горящих зловещим огнем рубинов?

Второй мальчик, к которому Екатерина подвела Нострадамуса, держал столько рубинов, что камни сыпались сквозь пальцы. Неуклюжий толстячок в горностаевой мантии. Она велика ему, как Нострадамусу – звездный плащ. Путается под ногами, стесняет. У мальчишки круглые, измазанные сладким кремом сытые щечки и голодный запуганный взгляд.

– Опять объедался? – недовольно поморщилась Екатерина. – Мой средний сын Шарль-Максимильен, мэтр Нострадамус. Извольте видеть, грязный, как свинопас.

Принц вспыхнул и потупился. Слезно пролепетал:

– Простите, мадам…

– Не хлюпай носом, – бросила королева и повернулась к пухленькой малышке с живыми блестящими глазами. – Моя младшая дочь Маргарита.

Это прозвучало суховато и безлично, но маленькая принцесса не расстроилась, в уголке ее рта свернулась улыбка, ласковая и игривая, как котенок.

– Марго, реверанс, – напомнила мать.

Девочка послушно поднялась, и с ее колен рассыпалась горсть рубинов, раскатившихся по полу, но, казалось, никто этого не заметил.

Нострадамус изумлялся все сильнее. Горностаевая мантия в детской? Россыпи драгоценных камней? Неужели королевским отпрыскам дают с ними играть? А еще говорят, казна пуста.

Приблизилась девушка, читавшая у окна Часослов. Ей достались дары крови Валуа: высока, хороша и здорова хотя бы на вид. Ее тоже упрятали под глухой старушечий черный. Сдавленную железным корсетом грудь перечеркивал огромный католический крест поверх испанского герба с Геркулесовыми столбами. Принцесса двигалась по жестким линиям, будто на шарнирах. Чем дышать и как шевелиться, когда вся перетянута, что твоя колбаса на веревке?

– Принцесса Елизавета, моя старшая. – Екатерина, поведя рукой, представила дочь, словно любимую лошадь из конюшни, с той же гордостью владелицы редкой породы.

Ее сестре сделала знак, чтобы не поднималась, и неожиданно заворковала:

– Душенька, не вставай. Бедняжка Клотильда недавно сильно болела. Ужасно некстати, ведь у нас скоро свадьба. Мы сегодня чувствуем себя лучше, cara mia[2]?

– Да, матушка. – Ответ затерялся в кашле, вызвавшем среди нянек переполох, и Екатерина распорядилась, чтобы дочь немедля уложили в постель.

Принцесса заковыляла к выходу. И впрямь, бедняжка, собравшая букет наследственных хворей Медичи. Косолапые подагрические ноги, кривая спина и выступающий под шелками горб. Но все же ради робкой болезненной дочери Екатерина воздвигла теплую улыбку на лице. Должно быть, жалеет ее. Или отдыхает с нею рядом от ненависти и любви, эта девочка – словно тихая вода, рядом с которой покойно и приятно сидеть на берегу.

Королева выпустила руку Нострадамуса, чтобы сотворить объятие, еще более нежданное, чем прежнее воркование. Она обвила руками плечи ребенка, просияла и выдохнула сладко, как любовнику после разлуки:

– Алессандро…

Все остальные для нее исчезли в эту минуту. Зал опустел, а может, и мир, остались Екатерина и ее маленький бог.

Овладев собой, представила дитя по правилам приличия:

– Мой сын Александр-Эдуард.

Тоненький, неправдоподобно миловидный мальчуган, которого Нострадамус принял за девочку, когда дети ссорились из-за игрушки. И как было не обознаться? На устроенном в детской турнире странных одежд этот принц выходил победителем. На нем красовалось девичье платье, но мать, похоже, считала это совершенно естественным, и лишь добродушно попеняла:

– Почему вы опять повздорили с Марго?

– Она отобрала куклу, с которой я сплю, – пожаловался мальчик. – А я только с нею могу крепко спать и не бояться темноты.

Сестра показала ему язык и, дразня, повертела отнятой игрушкой.

Екатерина мягко рассмеялась и погладила сына по голове, с видимым удовольствием пропуская пальцы сквозь его черные, слишком длинные для мальчика волосы.

– Ты спишь так крепко вовсе не из-за куклы, – пропела она тем своим голосом, что был больше нее. – Dormi così bene, figlio mio, perché sai di essere amato, vero[3]?

– Certo, mamma[4], – диковинный принц улыбнулся, но потом опять принял капризный и обиженный вид. – Я все равно хочу куклу назад.

– Марго, – Екатерина строго посмотрела на дочь. – Верни брату.

– Ни за что! – завизжала Маргарита и вскочила с места. – Он сам кукла, зачем она ему?

– Гадкая девчонка! – Александр-Эдуард топнул ногой и, вырвавшись из объятий матери, бросился на сестру. – Sei grassa e brutta![5]

Его платье лопнуло в боку, из разошедшегося шва посыпались рубины, все больше, больше, больше…

Мостовая дрожит от топота. Трупы валяются на каждом шагу, раздетые донага, искромсанные и выпотрошенные, как мясные туши. Он повидал столько ужасов, но только что видел самое страшное. Группка детей, тащившая младенца в свивальниках. Они бросили его на землю и принялись избивать камнями и палками, заливаясь довольным смехом: «Жанно, гляди, череп треснул!» Играющие дети в гудящем от колокольного звона бессонном городе. Кто-то стреляет из окна по бегущему человеку и кричит: «Попал, попал!» Жертва поднимается и пытается идти дальше, приволакивая ногу, но пробегающие мимо стражники добивают ее алебардой… Рыжая нищенка. Она встречается ему повсюду. Он заметил ее вечером у горящей лавки, ночью у дворца, сейчас на берегу вонючей грязно-алой реки, похожей на воспаленный язык. Он идет дальше. Как его зовут? Он не помнит. Не знает. У него нет имени, только глаза и уши. Он слышит срывающиеся хриплые стоны: «Мадам, Богом заклинаю, спасите меня!»  Он слышит свист пуль и мечей. Он слышит вопли и плач… Отрубленную голову седобородого человека подают в Ватикане на обеденном столе, папа римский в полном облачении берет нож и вилку, отделяет лоскут забальзамированной плоти, проглотив, сыто рыгает. Болезненно худой молодой мужчина тоже отрезает кусок, забрасывает в рот и неохотно начинает жевать, давясь рвотной судорогой. Не выдержав, выплевывает мясо прямо себе на колени. «Опять перепачкался, как свинопас», – пеняет ему мать…

На изнанке нынешней ночи горят свечи, пахнет ладаном, мужским семенем, духами и миррой, будто церковь поместили в бордель. На застеленной шелком резной кровати лежит кукольный мальчик в погребальном саване, распахнув огромные глаза и молитвенно сложив тонкие руки. Он ждет. К нему приближается босоногий человек в рясе с перекошенным от ненависти лицом. Замах. Кинжал входит под ребра так глубоко, что скрежещет о кость. Рубины сыплются на мраморный пол, высоко взлетает торжественный скорбный голос: «Король умер, да здравствует король!»

Темнота, подпаленная факелами по краям, возвращается. Истощенную женщину насилует свора бешеных псов с окровавленными мордами, потом вспарывают ей клыками живот, отгрызают пальцы и грудь, царапают когтями руки и ноги. Но она еще жива, жива…

Сейчас он не верит, что она оправится от таких ран, а еще он думает, что от монаха никогда нельзя было отвернуться и теперь ему ясно почему.

– Можешь больше не прятаться под капюшоном, – бросает он вызов. – Я знаю, чье лицо увижу.

– Ты всегда это знал.

Костры августовских звезд постепенно гаснут.

Усталые люди разбредаются по домам. Белые кресты ныряют в дверные проемы и отправляются спать. Смолкает колокол. Горелая корка неба разламывается. Ночь прошла, рассвет сочится над городом – вязкий и желтый, как гной…

Нострадамус очнулся в своих покоях.

Ноздри обожгло зловоние, приведшее его в чувство. Он распахнул заслезившиеся глаза и увидел перед собой королеву, державшую перед его носом флакончик с нюхательными солями.

Распахнутая створка ставень впускала в комнату ветерок, качавший муслиновую занавеску. Разноцветные солнечные лучи, преломленные витражным оконным стеклом, линовали прохладный воздух. Можно свободно дышать.

– Святая Мадонна, наконец-то вы пришли в себя, – с облегчением сказала Екатерина, убирая флакончик. – Вы были без сознания около получаса, мэтр. Я уже начала волноваться.

– Прошу извинить меня, государыня. – Нострадамус с трудом разлепил онемевшие губы. – Я не хотел причинить вам беспокойство.

– Пустяки, – отмахнулась королева, встала из кресла и прошла к столу, на котором стояли серебряный кувшин с водой и стеклянный бокал. – Если бы все мое беспокойство заключалось в лечении обмороков, я почитала бы себя счастливейшей из женщин. Кстати, как я справилась, доктор?

На лбу Нострадамуса лежала холодная влажная ткань, а виски были смочены ароматической можжевеловой водой.

– Отлично, ваше величество, – признал он, приподнимаясь на подушках. – Я сам не справился бы лучше.

– Мне лестно это слышать, – отозвалась королева. – А ведь половина лекарей первым делом взялись бы за ланцеты.

– Если бы только половина, – пробормотал он.

Вернувшись, она протянула ему воду.

– Прошу вас, пейте.

В ее любезном тоне скреблось нетерпение, ибо Екатерина, конечно же, догадалась о природе его забытья. Усевшись обратно, она отбросила роль милосердной целительницы и понимающие улыбки. Посмотрела требовательным королевским взглядом, пред которым гнутся позвоночники.

– Я знаю, что у вас было экстатическое видение, Нострадамус.

Ее тосканский акцент проступил сильнее.

Он должен был удостовериться.

– Вы уверены, что хотите знать, ваше величество?

– Да, – она нервно дернула подбородком и схватилась пальцами за подлокотники кресла. – Как бы страшна ни была правда. Поведайте мне все.

– Как бы страшна ни была правда, – медленно повторил Нострадамус.

– У меня достанет на это сил.

– Быть может.

Ее взгляд схватил прорицателя за горло.

– Отвечайте, что вы видели?!

«Смешно, – горько подумал он, – я действительно решил, что один мальчик расхаживает в платье, а другой в горностаевой мантии, что у шотландской королевы ожерелье на шее, что все эти отмеченные судьбой дети играют с рубинами…»

Будущее уже свершилось, он мог лишь назвать время, которое показывали остановившиеся в вечности часы.

– Кровь, – ответил Нострадамус. – Я видел кровь.

 

6

 

Прованс пережил хляби, потоп и чуму, превратившись на несколько лет в столицу ее королевства.

И вот пришло иное несчастье, иная болезнь земли.

Два года подряд край терзала жестокая засуха. Почти не было дождей ни осенью, ни весной, а летом небеса палили день-деньской из солнечной пушки. Каменела и трескалась почва, покрываясь серой проказой. Выгнанные на пастбища овцы, коровы и козы искали пропитание и тень, а находили обгрызенные жарой полысевшие ветки и комья мятой травы, лишившейся соков. Не успев вызреть, скукоживались оливы и виноград. Растерявшие царственное великолепие розы, бескровные маки и поникшие ирисы скорбно роняли вялые лепестки. Обедневшие лавандовые поля колыхались от гула тысяч цикад, вольготно плодившихся в пекло и разносивших среди благородных растений заразу. Урожай собрали в первом году плохой, а во втором и вовсе негодный, и это сильно ударило по благополучию Салона. Закрывались лавки, и плодилась нищета.

Над улицами города пылил раскаленный воздух, мучнистый, злой и больной. Дороги, ведущие к окрестным деревням, замостило песком. Мельчали и покрывались тиной источники, высыхали колодцы. Вода грязнела и скрипела на зубах. Люди, покрываясь от пота гнусными нарывами и фурункулами, ходили сонные, одуревшие и пьяные, даже малые дети. Употребляли вино и пиво вместо воды, а разбавить хмельные напитки для снятия излишней крепости было нечем. Участились смерти от жажды.

В церквях молились о ниспослании дождя, уговаривая Господа расколоть небо и наполнить подлунный мир прохладой и влагой. Умельцы делали амулеты, оберегавшие от главных болезней, вызываемых грязной водой и жаркой погодой: красной сыпи, жидких поносов, раздражения глаз и разрыва сердца. Добрые провансальцы предприняли и другие меры, помимо молитв и светлой ворожбы. Отыскали в одной деревне ведьму, о которой было достоверно известно, что насылает засуху и неурожай. Недолго думая, закололи старуху вилами. Вторую спалили на костре, причем смело справились сами, не тревожа внимания инквизиции. Третью особо могущественную ведьму трогать не решились и честь по чести отправили в Тулузу на суд. Пока ждали избавления от черных проклятий, жгли траву белену, ибо сказано в книге друидов, что так можно вызвать дождь. Дурели от жженой белены почище, чем от вина, но дождя все не было, и стали говорить, что белену надо не жечь, а, произнеся магическую формулу, кидать в воду. Много об этом спорили – кидать или жечь? До драк доходило.

Словом, жили как могли, между пьянством, непосильной от тяжкого зноя работой и ожиданием помощи высших сил – инквизиции и небес.

Тем временем доктор Нострадамус лечил от жары людей, выдавая им одинаковые советы, которых они иногда даже слушались, пусть и сильно им удивлялись. Как-то раз, выпроводив очередного пациента с наказом есть больше соленой пищи, что удерживает в теле воду «невидимыми сетями» – такова была врака, изобретенная им на сей счет, – доктор отправился в свою темную алхимическую комнату, где и в жару сохранялась умеренная прохлада. Не слушая призывов жены, кликавшей его обедать, стал чертить на бумаге.

Чертил, чертил, создавая подобие географической карты, и вышел из кабинета с мыслью, отраженной в глазах.

– Надо строить канал, что оросит и озеленит нашу иссохшую местность, – заявил он. – Ежели отвести воды Дюранса к Салону, ими смогут пользоваться не только горожане, но и до десяти деревень в округе.

– На какие же средства, друг мой, ты это задумал? – нахмурилась Анна, заранее беспокоясь, ибо у мужа ее был необычный нрав и чудные идеи. В прежние времена он изготовлял на собственные деньги розовые пилюли, которые раздавал больным чумой без оплаты. После их свадьбы тут же залез в ее приданое и снова наделал пилюль. Сказал, пусть будут запасы на случай новой заразы. Женщиной Анна была состоятельной, первый муж не оставил ее бедной вдовой. Но на увлечения вроде канала никаких сбережений не хватит.

Нострадамус почесал в затылке.

– Я попрошу ее величество, – ответил он жене. – Мадам Екатерина, наверное, мне не откажет.

И сел сочинять письмо в Париж в надежде, что королева-мать ему поможет. На Карла IX, еще не вошедшего в совершенные лета, особых надежд не возлагал, хотя король назначил его своим лейб-медиком. Говоря о короле, следовало понимать, кто за этим стоит. Так Екатерина наградила Нострадамуса за пророчество, дав ему придворную должность с хорошим жалованьем. Своего царственного пациента он и не видел, жили-то в разных концах страны. Нострадамус писал иногда Екатерине, расспрашивая о здоровье монарха и велеречиво, в выспреннем придворном духе, излагал предложения: пусть король ест меньше сластей и больше зеленых яблок, пьет настой из овса, упражняется на свежем воздухе, а также играет и веселится с другими детьми для повышения бодрости духа. В запуганном мальчике Шарле, он заметил при встрече, тоже свила гнездо наследственная болезнь, но исцелить ее Нострадамус не мог. Не придумали от нее нужных лекарств и придумают еще очень нескоро.

Королева-мать ответила на его просьбу вполне благосклонно, дозволив прокладывать канал и похвалив за заботу о крае. Он еще подумал тогда, что Екатерина искала власти не для себя одной, не только для того, чтобы отомстить за долгие годы бесправия и унижений. Но и отомстить тоже, хотя супруг ее был давно мертв, а несколько лет назад умерла в своем замке Диана де Пуатье, старая и всеми забытая. И в гроб бывшей фаворитке пришлось ложиться без подаренных королем жемчугов и бриллиантов, Екатерина отобрала их, не успело остыть тело Генриха II, пронзенного на турнире копьем через глаз.

После смерти мужа Екатерина ждать была не намерена больше ни минуты, однако снова пришлось. У трона ее потеснило семейство лотарингских принцев Гизов, приходившихся родней молодой королеве Марии Стюарт. Навалились всей толпой и отодвинули итальянку в сторону, распоряжаясь своей племянницей и ее коронованным супругом. Франциск II, воспитанный еще Дианой Пуатье, родной матери почти и не знал, потому ее воле не покорялся. Но свежеиспеченный король вдруг как-то скоропостижно умер, не успев даже толком привлечь внимание народа. Промелькнул и пропал, будто не было, и на трон взошел следующий по счету сын Екатерины. С ним у нее не было ни соперников, ни соперниц. Мальчик Шарль жил у нее в кармане и, наверное, до сих пор боялся хлюпать носом в присутствии матери. И вот королева начала вести все дела, решая, что строить, где воевать и кого вешать.

В изнемогающий от жары и сухости Салон приехал королевский архитектор мсье Адам де Краппон. Началось строительство канала, и вновь забурлила в городе жизнь, чумазая от рытья земли.

Мсье де Краппон выражал доктору большое почтение, частично следуя наказам королевы-матери, а частично потому, что оказался человеком приятным и добродушным. Расспрашивал об особенностях местности, показывал свои чертежи, поставил на одной из должностей при строительных работах сына Нострадамуса, молодого Сезара, и любил поговорить за стаканчиком вина о всяком – сочинениях поэта Ронсара, скандальных высказываниях ученого Пьера де ла Раме против Аристотеля и схоластов, навлекших суровый гнев церкви, недавних волнениях горожан в Валансьене и своей больной печени.

– Я принимаю чудодейственный териак, составленный по рецепту великого Галена, но отчего-то он мне совсем не помогает, – сетовал архитектор. – Может, мясо змеи в составе заменить мясом жабы, как вы полагаете, мэтр?

Доктор порекомендовал сменить чудодейственный териак на отвар календулы.

– Без мяса жабы и змеи, – особо отметил он.

– Однако у териака прекрасная репутация, – возразил архитектор.

– Репутация прекрасная, – согласился Нострадамус, – толку от него только нет.

Ему было жаль, когда де Краппон уехал. Привык к их неспешным беседам в саду, разбитом стараниями Анны в маленьком дворике при доме, где они жили.

Зато прорыли канал, и светлый изгиб сотворенной человеком реки сиял лунным серебром и солнечным золотом, делая здоровей и еще краше зеленые земли Кро. В Салоне воцарилась чистота и открылись на радостях целых двенадцать мыловарен! Город смыл грязь и пот, отряхнул песок из волос, и каменное его тело вновь стало лоснящимся и душистым.

Отрадно было думать доктору Нострадамусу, что он посодействовал возвращению благополучия.

Сны к нему приходили, как и прежде, но все больше короткими рывками и драными лоскутами. Не столько страшные, сколько диковато-чудные, смутно беспокойные и нелепые. В гигантском белом шаре распахивается дверь, сквозь которую проходят люди, постоят и уходят обратно. Зачем приходили, неясно. Раскалывается обветшавший мост, соединявший две земли, на его обломках скачут и скалятся краснозадые обезьяны, рьяно размахивая флажками. Трехголовый пес Цербер из древних легенд кружит у ног мрачного голого старика и лает с хихикающим присвистом, в котором барахтаются бессмысленные слова:

– Оплутонили тебя, оплутонили тебя…

Нострадамус постарел, и вместе с ним – его сны, похожие на порождения расслабленного рассудка. Он говорил себе:

– Вздор теперь вижу, всякий вздор...

Город Салон процветал, но на юге было неспокойно. Францию все сильнее штормило. Католики и гугеноты грызлись между собой, и в воздухе витали предчувствия бед, как черные духи.

Чтобы утихомирить юг, Екатерина Медичи предприняла по стране поездку, захватив с собой короля и остальных детей. Путешествовали долго и шумно, с размахом. Народу показывали короля, в честь которого на улицах произошло немало кровопролитных стычек: всем хотелось на него поглазеть, понять, что за птица. Карл IX людям пришелся по душе, ибо, как утверждали очевидцы, юный король был скромен, галантен и лишен царственной надменности. Улыбался всем без разбору, приветливо махал рукой, кланялся старшим, а дамы одобрительно замечали, что у него очень красивы глаза, напоминающие об отце, последнем короле-рыцаре, человеке чрезвычайных достоинств, лишь слегка совращенном с пути старой потаскухой Пуатье.

– Славный король, – решили люди о Карле. – Такой милый благовоспитанный мальчик не будет пить нашу кровь.

Кровь, однако, все время кто-то пил, и скоро опознали виновного. Вернее, виновницу. Чертова ведьма в черном вечно маячит зловещим призраком у милого мальчугана за спиной. Конечно, чужеземке до Франции нет никакого дела. Высосет из народа все соки, а сама уляжется почивать на пуховых перинах, да еще и станет со своей итальянской сворой бранить наши обычаи. Жалко, Гизы ее не выслали из страны, когда были у власти. Шептались, что бессердечная Медичи потравила собственного старшего сына Франциска, сколько верные Гизы его ни защищали. Очень уж она хитра и всех обманула. Теперь надо следить, чтоб нового короля не отравила, мало ли что у нее на уме? Вдруг хочет всех своих детей загубить и усесться сама на трон в обход салического закона? А хуже бабы на троне и представить нельзя, вы на Англию посмотрите, что там творится. Совсем ударились в ересь, как только девка взошла на престол. Там теперь можно молиться на любой лад, местные гугеноты вовсю строят свои поганые храмы, а на площадях проповедуют язычники и сарацины, которым благоволит королева Елизавета, блудница, что меняет любовников каждую ночь. Женщина незамужняя, потому все мысли у нее похотливые, а в стране сплошной беспорядок. Убереги нас Господь от баб!

Но шепотки шепотками, а принимали Екатерину Медичи и ее семью в каждом городе пышно. Путешествие продолжалось, и однажды Нострадамус получил послание от королевы-матери, в котором она извещала, что скоро прибудет в Салон и желает его видеть.

В день, когда королевский кортеж миновал городскую заставу, Нострадамус никуда не пошел. Шумных сборищ он не любил, к тому же его сразил приступ ревматизма, который теперь гнул позвоночник к земле, и не помогала уже рыбная диета, которую он сам себе прописал от болезни. Сколько ни ешь форель и сардины, организм ветшает.

Но на следующее утро, только занялся веселый рассвет, в дверь постучались. На улице Нострадамуса дожидались носилки и важный молодой человек при оружии, сопроводивший его в замок Ампери, где разместилось королевское семейство.

Замок стоял на холме, носилки тряслись, и подлый ревматизм взял над Нострадамусом верх, заставив безбожно ругаться и кряхтеть, точно совсем дряхлый старик. Хорошо, захватил из дома палку, иначе совсем бы туго пришлось.

По замку он шел со своим сопровождающим медленно, часто останавливался, затем скрипел дальше, проклиная все на свете, и доскрипел наконец до королевских покоев, в которых его дожидались.

Зрение с годами затягивала мутная пелена, но, войдя, доктор быстро обнаружил изменения в сравнении с прошлым визитом. Шотландская королева Мария, овдовев, уехала к себе домой. Горбатую Клод выдали замуж, теперь она исправно рожала пополнения для лотарингского дома, и частые роды, всем на диво, ее пока не убили. Принцессу Елизавету продали в Испанию для исполнения условий мирного, унизительного для Франции договора, заключенного с доном Филиппом. Старшую дочь Екатерины просватали за испанского наследника дона Карлоса, но король так ею увлекся, что невесту у сына отобрал и женился на Елизавете третьим браком, хотя годился четырнадцатилетней деве в отцы. Звалась она теперь Изабеллой, жила под боком инквизиции в мрачном монастыре Эскориале, что почитался у испанцев за королевский дворец, и посещала вместе с доном Филиппом главные местные развлечения – костры для еретиков, что жгли там десятками каждый день.

Принцессы исчезли, хилый Франциск умер, его сменило другое дитя, совсем жалкое на вид. Бледное до прозрачности, перекошенное и рябое от оспы. Сидит так тихо, как будто и нет его тут. Мышонок.

На кушетке у стены вольготно развалились и обмахивались веерами двое – прехорошенькие, нарядные и почти одинаковые. В них Нострадамус опознал Маргариту и принца Александра-Эдуарда, которому состригли волосы до приличествующей юношам длины. Брат и сестра перебрасывались беззвучными смешками, видно, позабыв прежние детские ссоры.

Короля Нострадамус едва узнал. За минувшее время толстый приземистый мальчишка исхудал и вытянулся до немалого роста, но сутулился, будто стараясь ужаться в размере. Взгляд у него был такой же голодный, можно было предположить, что его величество недоедает. Но вряд ли в этом было дело.

За столом у окна восседала мадам Екатерина и быстро водила по бумаге пером. Дети старались ей не мешать. Они присутствовали в комнате, как часть обстановки: стулья и стол, картина и кушетка, драпировки на стенах и занавески на окнах, принцы, принцесса и его величество французский король, пожаловавший Нострадамусу для поцелуя холодную влажную руку.

Екатерина тоже изменилась, но не исхудала, а наоборот, прибавила в весе, и лицо ее оседало, как комковатое тесто. В трауре она казалась внушительней и заметней. Запах – ее самой или духов – стал сильнее и глубже со временем.

Она приветствовала доктора своим большим теплым голосом. Представила новое действующее лицо – слабенького мальчика, названного, словно в насмешку, Эркюлем, могучим Геркулесом. Доктор едва удержался, чтобы не погладить бедолагу по голове. Выжить после оспы – большая удача, но жить безобразным – испытание.

Александр-Эдуард, сказала Екатерина, теперь зовется Генрихом в честь отца, принял такое имя при конфирмации.

– Я всегда находила между ними сходство, – проговорила она со странно мечтательным выражением.

Принц проворковал что-то на итальянском, подражая матери, и получил в награду благосклонный взгляд. Маргарита понимающе усмехнулась, Карл громко фыркнул, мальчик Эркюль внимал, безмолвно и жадно, он был совершенно бескровным, но его глаза рыскали, как две борзые.

Покончив с этикетом, королева-мать пристально посмотрела на доктора. Ожидала заключений прямо с порога.

Нострадамус скомкал в руках свою шляпу.

– Ваше величество, я ничего не вижу, – пробормотал он, чувствуя себя очень глупо.

– Совсем, мэтр? – разочарованно спросила Екатерина.

– Увы, мадам.

– Но в прошлый раз у вас было такое сильное и яркое видение.

– Это произошло помимо моей воли.

– Может быть, вам нужно больше времени?

– Может быть. Но я этим все равно не управляю.

– А если очень постараться?

Он начал злиться, но на особ королевской крови злиться не положено.

– Если вы позволите мне хотя бы присесть, государыня, – значительно произнес он, опираясь на палку. – Пожилой возраст, знаете ли…

– Простите мои манеры, – спохватилась Екатерина.

И лично усадила его на кушетку, согнав с нее детей, а потом услала всех вон.

– Генрих, Марго, ступайте на свой урок испанского. Эркюль, малыш, иди к воспитателю и скажи, чтобы вывел тебя в сад. Оденься теплее, день солнечный, но лучше испариться, чем замерзнуть.

– Да, мадам, – прошептал мальчик еле слышно.

– Если хочешь, можешь взять с собой на прогулку нашего гостя.

– Да, мадам.

– Но не бегай с ним! Он всегда носится, как угорелый. И не лазайте на деревья. Узнаю, что снова лазали, прикажу выпороть обоих и лишу на неделю десерта. Ясно?

Слова застряли у принца в горле, он побледнел еще сильнее и судорожно закивал.

– Мы сегодня будем обедать с вами, матушка? – ластясь, спросил Генрих.

– Нет, сын мой, – Екатерина покачала головой. – У меня совершенно нет времени.

Принц состроил обиженную мину любимца и баловня:

– И для меня?

– Для всех, – отрезала она ледяным тоном. – Почему вы еще тут стоите?

Детей как ветром сдуло.

В комнате остались Нострадамус, Екатерина и французский король, источавший обиду, неловкость и тщательно подавляемый гнев, бросивший краску на его белые щеки. Скоро стало ясно, что про него мать просто забыла.

– Вы еще здесь, Карл? – удивилась она, заметив высокую худую фигуру, топтавшуюся на месте. – Мне нужно поговорить с мэтром наедине. Я вас больше не задерживаю.

И он ушел вслед за своими братьями и сестрой.

«Он никогда не научится править, если обращаться с ним, как с ребенком, – подумал Нострадамус. – А злиться будет все больше, пока однажды…»

Возможно, ему довелось наблюдать это «однажды».

Стрелок, палящий из окна в бегущих людей и вопящий: «Попал, попал!»

До этого, заходясь в безумном припадке, он тоже кричал, слова шлепались на пол вместе с пеной изо рта:

– Тогда убейте их всех! Убейте всех!

Екатерина заметила красноречивое выражение лица доктора и пустилась в откровения, ибо ему доверяла:

– Мой сын Карл – совершеннейший простак, в этом он похож на отца. И к тому же он еще очень молод. – Вздохнула. – Ему так многому нужно учиться.

– А вы его учите, ваше величество? – с намеком полюбопытствовал Нострадамус.

– Постепенно, – ответила она и сменила тему: – Так что же вы скажете, дорогой доктор, по поводу судеб моих детей?

– Я уже рассказал все, что мне открылось, мадам. В нашу первую встречу.

– И ничего нового не сообщите?

– Увы, государыня. Я не вижу ничего нового.

Королева-мать поджала губы, копя недовольство.

– А вы прикладывали усилия?

– Ваше величество, я никогда не делаю ничего сам! Это просто… – Он развел руками. – Иногда случается. А иногда нет.

– Тогда составьте для них новые гороскопы, – сказала она суховато. – Если уж на большее вы сейчас не способны.

Она хотела его задеть, но способность пророчествовать никогда не была предметом его гордости.

– Новые гороскопы, мадам, скажут то же самое, что и старые. – У него больше не получалось сдержать раздражение, и голос скрипел, как его распухшие суставы: – Я сожалею, но не могу вам помочь.

В ее серых глазах растревоженной змеей метнулась ярость, и дико было слышать последовавшее за этим паточное воркование:

– Вы преуменьшаете свои способности, мэтр. Наверняка вы можете мне помочь, и я создам вам для этого все условия.

Королева-мать посадила астролога Нострадамуса под арест. Его заперли в замке Ампери, заставив составлять новые гороскопы.

Он не знал, плакать или смеяться. Екатерина, похоже, считала, что может приказывать звездам, небесам, или чем еще были те непонятные силы, что позволяли ему видеть вещи, которых нет пока в мире.

Конечно, это был не совсем настоящий арест. Обращались с ним исключительно любезно, отвели удобные покои, кормили с королевского стола, а его жене отписали: ваш муж задерживается на службе его величества, но скоро будет дома, не извольте беспокоиться, сударыня.

Безо всякой охоты он принялся за вычисления, присочиняя в них так, чтобы удовлетворить королеву, одновременно не вызвав подозрений.

Первый гороскоп вернулся с пометкой самой Екатерины, ткнувшей в самое очевидное звездное вранье. От злости королева-мать пронзила пером бумагу насквозь, а замечание ее гласило, что, видно, он на старости лет начал путаться сослепу, нужно быть осторожней, иначе можно пропустить свой собственный неудачный день.

Нострадамус, получив неприкрытую угрозу, стукнул себя с досады по лбу. Следовало помнить, что ученица астролога Руджиери не позволит провести себя так легко.

Ложь сделалась изощренней и тоньше, переплетаясь с правдой в нужных местах. Туманность высказываний терялась в изящности слога, и следующий экземпляр гороскопа королева-мать приняла.

В награду ему разрешили выходить из комнаты под присмотром стража, бродить по замку и даже гулять в саду. Нострадамус воспользовался этим, отправившись первым делом на кухню. Еда с королевского стола громоздко ворочалась в его желудке, грозя устроить ему несварение. Вот уже много лет, как доктор предпочитал самую простую пищу, которую сам готовил. В юности он варил золото из свинца, сейчас ему больше нравилось томить в сахаре апельсины и айву, стряпать желе из черешни, пирожные с марципанами и нугу из кедровых орехов. Сам не ел, не мог уже переваривать подобные сласти, просто угощал всех желающих.

Придя на кухню, он приступил к готовке под насупленными взглядами поваров. Стражник прилепился к нему, как кусок нуги, бряцал шпагой и очень мешал. Но да черт с ним, решил Нострадамус, нарезая спелые ароматные помидоры и сладкий красный лук для салата. Почистил и бросил в кастрюлю с кипящей соленой водой артишоки. Пока они варились, несильно изжарил на сковороде лепестки розовой семги, сбрызнув лимонным соком. Порубил петрушки, насыпал орегано, для пряности добавил щепотку пахучего черного перца и щедро разбросал на блюде. Красота!

Он забрал свою тарелку с содержимым ярким и разноцветным, словно сам Прованс, и велел стражнику – пусть на что-то сгодится – захватить салфетку и приборы. Предвкушая трапезу, зашаркал к выходу.

Тут на него напали.

Боднули головой в живот и едва не сбили с ног.

Доктор охнул и выронил из рук драгоценное блюдо. По счастью, стражник действительно пригодился: поймал на лету, иначе остаться бы Нострадамусу без обеда.

А доктор увидел налетевшего на него мальчишку в одной развязанной сорочке и льняных брэ[6]. Взъерошенный и босой, бронзовый от крестьянского загара, с черными глазами-маслинами, блестящими, нахальными и внимательными.

– Извиняюсь, дядька! – выпалил мальчишка с гортанным говорком. – Случайно вышло, я не хотел, просто бежал быстро, я люблю быстро, чтобы оно, значит…

Заметив длинную бороду Нострадамуса, перестал тараторить и восхищенно расширил глаза.

– Какая большая, больше, чем у моего деда, – похвалил он бороду и, похоже, намеревался потрогать, но опять оборвал сам себя, увидев красивое блюдо. Так им заинтересовался, что сунул крючковатый нос прямо в салат.

– Дядька, это у тебя что? – Шумно втянул разноцветный аромат, бесстыдно раздувая ноздри. – Ого, вкусно пахнет! Я тоже хочу.

Подняв голову, посмотрел на поваров, весь как-то вскинулся, выпрямился, сверкая ребрами под натянувшейся смуглой кожей, и властно потребовал:

– И мне такое дайте. Я эти ваши фигульки с мясом на мармеладе больше жрать не могу. Меня от них пучит.

И для убедительности погладил живот.

В его темных, торчащих во все стороны густых волосах сиял золотой венец.

Сияние это было столь ослепительным, что почти заслоняло самого мальчика. Ложилось на узкие детские плечи и грудь. Тянулось за ним следом куда-то далеко, далеко…

Из коридора заорали:

– Анри! Куда делся, бесенок? А ну иди сюда, живо!

– Я видал, он в кухню рванул, вечно ошивается среди челяди, – прозвучал второй голос и густо рассмеялся: – Побежал без порток.

– Сейчас поймаю и шкуру спущу. – Грозно свистнула розга. – Опять в саду лазал, чистая белка. Анри, иди сюда, мадам Екатерина велела тебя выпороть!

Мальчишка испуганно взвизгнул, а через миг расхохотался и понесся из кухни прочь, только босые пятки мелькали в воздухе, и, наверное, от него пахло счастьем, а еще чесноком, грязью, железом, потом и кровью, ибо Нострадамус уже знал о крови и знал, что ее будет больше, много больше, чем он успел увидеть, может быть, ее было бы меньше, если бы он не поведал мадам Екатерине о том, что открылось ему, а может, это не имело никакого значения.

Он спросил:

– Кто это был?

А ему ответили:

– Генрих, внук короля Наварры, что живет на скотном дворе, ведь все беарнцы – дикари, грубияны и гугеноты. Королева-мать взяла мальчика с собой в путешествие, чтобы он улучшил манеры. Его обещают в мужья нашей принцессе Маргарите, а мадам Маргарита страсть как не любит грубых манер.

Нострадамус доделал последний гороскоп с враньем, и королева-мать, смилостивившись, опустила его восвояси.

На прощание он рассказал о своем видении:

– Ваше величество, я не узнал ничего нового о судьбе ваших детей, но узнал, что ждет мальчика Генриха, которого вы держите при себе. Он станет королем Франции, великим ее королем.

А мадам Екатерина растерянно захлопала светлыми ресницами.

– Этого не может быть, мэтр, у меня трое сыновей, закрывающих ему дорогу к трону. К тому же он еретик.

Но она увидела правду в его лице и перестала теряться. Рыжая нищенка в обносках снова проступила сквозь ее черты, а голос разросся так, что заполнил зал.

– Этого никогда не будет, клянусь Мадонной!

Нострадамус пожал плечами.

– Я всего лишь выступаю вестником звезд, мадам, – сказал он и склонился.

Не перед ней.

Пред королем, которого нет еще в мире.

 

7

 

Солнце гуляло по саду, ласково трогая растения. Горели розово-алым огнем махровые соцветья пионов и раскрывались потайным рыжеватым теплом створки кремовых роз. Склонялись к земле молодые побеги душистого горошка, усыпанные голубыми, лиловыми и белыми венчиками – словно мотыльки замерли на гибких стеблях. Ветерок ворошил сизые листочки лаванды, невесомо бежал по веткам, стряхивая с яблонь и груш белоснежную пену, и в кружении лепестков был танец, исполненный легкости и грации, недоступной человеческому существу.

Прекрасный безмятежный уголок мира с жизнью хрупкой и сильной, мимолетной и вечной.

Мишель Нострадамус сидел в кресле, выставленном в саду, и пытался думать о красотах природы и прочих высоких материях, но постоянно сбивался с благолепия мыслей. Его донимали ревматизм и грудная жаба, сурово взявшаяся за него в последний год.

Эту самую жабу он иногда представлял: сидит мерзкая самодовольная тварь за грудиной, стесняет дыхание и давит на сердце широкой лапой. И нет в том сомнений, что скоро придавит совсем.

В кресло Анна подложила ему подушки, которые он то вытаскивал из-за поясницы, то пихал назад, поскольку в одну минуту ему было удобнее так, а в другую – эдак. Впрочем, в его возрасте и с его хворями никак неудобно, хоть с подушками, хоть без них. Рядом с креслом поставили небольшой столик, а на него – керамическую кружку с травяным настоем, который жена варила по его собственному рецепту, да так хорошо, что он и сам был не рад. Сварила бы негодно, процедила бы не чисто, можно было бы придраться и велеть сделать новый. А тут готов, и отличный, и по всем правилам, значит, надо пить. А на вкус он такой противный…

Взяв в распухшие пальцы кружку, Нострадамус отпил. Скривился и тайком сплюнул. Затер плевок подошвой – Анна как подойдет, проверит. Под ее присмотром втихаря не выльешь в траву или в кусты.

Ничего не поделать, придется пить, заливать свою жабу целебным снадобьем, чтоб захлебнулась и прекратила его мучить.

Допьет и подремлет полчасика на солнце, этот стариковский досуг очень приятен, когда теплый ветер, напоенный сладким цветочным духом, качает тебя на больших руках. После обеда, ближе к вечеру, придет пациент, мсье Боже, богатый торговец тканями, собрат по ревматизму, примем, полечим, назначим противный отвар, а завтра придут и другие, жизнь пока не окончена, надо жить и работать. Затем ужин и обязательное чтение перед сном, необходимо держать свой ум в стременах, не расслаблять и не разнеживать, давать ему твердую пищу – грызть гранит науки, как в студенческой юности, сегодня грызем «Поэтику» Скалигера, бывшего наставника, с которым когда-то рассорился насмерть, но никогда не забывал, даже сына назвал в его честь, учитель говорил: «Все движенье стремится к покою», а Нострадамус думал: «Нет, покой – это смерть», он и сейчас так считает, вот и нахлестывает свой ум, и продолжит дальше, только веки слипаются от солнечного сока, и так хочется спать…

Тень легла на землю и разбудила его.

– Доброго дня, мэтр, – сказал взволнованный голос. – Я не очень вам помешаю?

Нострадамус нехотя открыл слезящиеся глаза, поднес к ним ладонь и прищурился против солнца. Тень обрела плотность, и постепенно проступили очертания человека. Уже не молод, но еще не стар, с пегими волосами и наливными красно-яблочными щеками. В одной руке он держал корзину с яйцами, а в другой глиняную бутыль и прижимал локтем к груди широкополую крестьянскую шляпу.

– Кажись, вас разбудил, – человек определенно расстроился. – Но мадам разрешила, сказала, вы сидите в саду, отдыхаете. А после будете сильно заняты, так что лучше пойти сейчас.

– Доброго дня, – ответил Нострадамус, но слова потонули в широком зевке. Грудь изнутри разродилась тресками и хлюпаньями, и он поморщился: – Что, дружочек, желаешь ко мне на прием?

Это соображение возникло при виде корзины и бутылки с вином или маслом. У простого люда иногда не было денег, чтобы заплатить доктору, вот и приносили, что могли из съестного. Кто полголовки сыра, кто зажаренную утку, подстреленную браконьерским способом, свежую рыбу, круг хлеба или кувшин парного молока. Однажды принесли луковицу – большую, фиолетовую и до того сочную, что хрустеть ею было особенно вкусно. Жена пошутила:

– Мишель, бери теперь с них только луком.

Нострадамус не отказывал никому из тех, кто обращался. Он слыхал, как некоторые в городе осуждают: лейб-медик короля опускается до немытого мужичья, а это ведь не ему одному позор, но и его величеству. Доктор пожимал плечами и говорил, что всякая Божья тварь заслуживает состраданья и помощи, о которой попросит, а крестьянских подношений, бывало, хватает надолго, по лавкам и на рынок несколько дней не надо ходить.

Но пришедший к нему человек помотал пегой головой.

– Нет, мэтр, на прием не желаю. Благодарение Богу, крепок здоровьем. – Пристально посмотрел. – И благодарение вам. Помните, как вы в Эксе лечили чуму? Меня-то вы, наверное, не помните, много нас таких было. Звать меня Оливье Кретон, я тогда печи клал. Потом женился и в деревню поехал. У жены моей вся семья в чуму перемерла, родительский домик ей достался. Там и живем, мы с Денизой, двое сыновей с женами, внук мой, старшая внучка и та, что народилась недавно. Бывает, туговато приходится, да и тесно всем сборищем в доме, но ничего, не голодаем и живем дружно.

Он кивнул несколько раз, словно в подтверждение своих слов.

– Много лет прошло, – продолжал он, – но я про вас, мэтр, никогда не забывал. У меня еще дочка есть, она замуж вышла и в Марсель уехала год назад. Мать говорит – надо навестить, ну, я и собрался. И сразу про вас подумал. Решил, поеду сначала туда, где доктор Нострадамус живет. Узнать-то про вас было нетрудно, у нас в Эксе многие до сих пор вспоминают вас добрым словом. Только одни говорили, что вы стали королевским лекарем и в Париж укатили. Но я разведал и узнал, что вы тут, в Салоне. Очень мне хотелось прийти и спасибо сказать. – Повозил шляпу на груди и прибавил немного смущенно: – Вот и пришел.

– И хорошо, что пришел, – улыбнулся Нострадамус.

Он, конечно, бывшего печника не помнил. Святая правда – много их было, больных. Очень много. Но помнит или не помнит, не суть. Важен был каждый, кого он сумел отвоевать у чумы.

– Рад я, Оливье Кретон, что ты тогда выжил, – сказал доктор.

– А уж я-то как рад! – хохотнул человек. – Дозволите?

Подвинув кружку с гадким отваром, он поставил на столик свою корзину, заверив, что яйца свежайшие, вчера только собранные из-под кур. А в бутылке, сказал, сваренная еще по дедовскому рецепту крепкая грушевая наливка, сладкая, вкусная и веселящая душу. Грех не распить.

– Грех, – согласился Нострадамус и кликнул служанку, чтобы принесла пару стаканов и стул для гостя.

Вместе со служанкой и стулом пришла Анна. Придирчиво изучила наливку, решая, можно ли мужу ее употребить. Понюхала, лизнула, расспросила о том, что входит в состав.

Сказала:

– Хм.

Выражала сомнение.

– Я немножко, – пообещал Нострадамус. – Человек приехал издалека, чтобы спасибо сказать. Надо выразить ответное уважение, иначе выйдет невежливо.

Анна вздохнула, но дозволила, если «немножко».

Выпили веселящего напитка, оказавшегося действительно исключительно вкусным, и завели беседу. О том да о сем, о погоде и семейных делах. Оливье любовно рассказывал о своей старшей внучке Жаннетте: девчонка быстрая умом и востроглазая, все подмечает, песни поет нежным голосом и до того мила, чисто ангелок, вырастет и станет красавицей, как Дева Мария с картинки в соборе Святого Спасителя, краше которой, наверное, во всем свете не сыскать.

Услышав о соборе, Нострадамус кое о чем вспомнил.

– Что отец Моро, жив еще?

– Помер с десяток лет назад, – ответил Оливье. – Теперь там служит отец Юннабель. Я возил свою Жаннетту в собор, мы там его проповедь слушали.

– И что говорит? – спросил Нострадамус лениво.

– Про еретиков-гугенотов, поганящих истинную веру.

– А ты что об этом думаешь?

– Про еретиков? Да ничего не думаю. Мне-то что, пусть верят хоть в Магомета, пока меня не трогают.

– Это правильно, – одобрил Нострадамус. – Тем более что гугеноты тоже верят в нашего Спасителя.

– Да? – удивился Оливье. – Надо же…

Но про еретиков ему говорить в такой славный день не хотелось, снова принялся рассказывать про Жаннетту, как нашла в лесу птицу со сломанной лапкой, взялась сама выхаживать и выходила. Назвала птицу на какой-то свой детский лад, а потом отпустила летать и плакала горько.

– Мать ее изругала, ведь можно было бы съесть, а та ей говорит: «Сначала спасать, а потом есть? Это ж мой друг был!» Птаха безмозглая ей друг, говорит! Вот умора эта девчонка, ха-ха-ха…

Нострадамус слушал вполуха, размышляя о собственной внучке Анне.

Вчера приходил сын Сезар и приводил дочку с собой. По первому взгляду на него было ясно, о чем пойдет речь.

– Отец, – начал сурово, но в то же время молящим тоном, – я хочу, чтобы ты посмотрел на Аннетт и сказал то, что видишь. Что ожидает ее?

Нострадамус отказал, даже не дослушав, и оставался непреклонным, сколько Сезар его ни просил.

– Не надо этого никому, ни тебе, ни ей, тем паче.

– Ты умрешь скоро и уже не сможешь этого сделать! – ярился сын. – Другим всегда гадаешь, в зеркала свои зачерненные смотришь, а тут твоя родная плоть и кровь, а ты, стало быть, не хочешь? Даже гороскопа никому в семье ни разу не составлял!

– И как, по-твоему, почему я никогда этого не делал? – усмехнулся Нострадамус. – Пойми, дурья твоя голова, не надо о себе ничего наперед знать. Как жить будешь?

– Зачем ты тогда книжки свои понаписал? Зачем рассказывал людям про то страшное, что их ждет?

– Потому что люди все вместе еще могут что-нибудь изменить, а один человек не может. Его придавит это знание к земле и пошевелиться не даст!

Но распаленный Сезар не услышал его или не захотел понять. Ушел, хлопнув дверью, утащив зареванную Аннетт, которая расплакалась, услышав их ссору.

А ночью пришел к Нострадамусу сон, один из тех, которые снились в последние годы. Вроде не страшный, бывали намного страшнее, но беспокойный, тревожащий что-то неведомое в душе и совсем непонятный.

Аннетт играла на зеленом лугу, бегала, задрав юбку, срывала цветы, подставляла милое личико солнцу и пила своими карими глазами его теплоту. Веселилась, но с невеселым видом, будто на похороны пришла, и на рукаве у нее была повязана лента с желтой шестиконечной звездой. Это было странно, поскольку род Нострадамуса давно принял крещение и не обязан был носить позорный знак отличия евреев от христиан. Девочка о происхождении своих предков даже ничего не знала, Сезар ей не рассказывал и отцу не велел.

Нарвав цветов, она обняла огромный букет – словно целое лето, а потом пошла с луга прочь и оказалась в другом месте, с которого стерлись все краски. Там до самого горизонта стелились на земле серые плиты, и на каждой проступала звезда. Кладбище, но такого Нострадамус никогда не видел, оно тянулось вдаль и вширь, словно море, и, казалось, что нигде не кончается. Неба над ним словно не было вовсе, только дым, низкий, сладковатый и жирный, переворачивающий своей вонью кишки.

Девочка бросила один цветок из букета на могильную плиту, и едва он коснулся серого камня, как появилась надпись на языке, которого Нострадамус не знал, а затем другая, и третья, и еще много.

Дальше не было ничего, он проснулся, еще чувствуя в ноздрях тошнотворную вонь, и несколько мгновений буквы светились под веками, то самое непонятное или даже не значащее ничего: «Auschwitz», «Dachau», «Majdanek»…

Что все это значило, он даже задумываться не хотел. Сам сказал: еще придавит к земле, и как тогда шевелиться?

Однако сон нагнал мутной тоски, и он рад был посидеть в саду на солнце, в чьих лучах растворялись кошмары и многие из страшных предчувствий. Сегодня мир был покоен и ясен, не знал страданий, болезней и страхов. Бог даст, еще не раз таким будет. Нельзя в одних предчувствиях бед вариться. Вот он завтра собрался готовить конфитюр из айвы, а сегодня пьет с исцеленным человеком вкусный напиток, дарящий добрый хмель, от которого тело впадает в приятную томность, меньше ноет поясница и тише квакает сидящая в грудине жаба, не слышно ее почти…

Оливье Кретон, подобно всем, кто разговаривал с доктором, свернул на тему собственных хворей и пожаловался на камни в почках.

Нострадамус посоветовал ему посетить в Марселе хирурга Пребуа, своего старого знакомца. Оливье аж побледнел от испуга.

– Хирург, мэтр? Он же во мне ковыряться будет. Боязно.

– Будь спокоен, – утешил Нострадамус. – Пребуа свое дело знает и лишнего не наковыряет, не то что иные мясники.

Поговорили еще немного о почках, и Оливье засобирался, поскольку ему в этот день предстояло долго ехать.

Наказал Нострадамусу есть привезенные яйца:

– Они у нас лучшие в деревне, мэтр. Цвет до того желтый, что аж красный. Говорят, такие для здоровья всего полезней.

Доктор пообещал непременно съесть.

Оливье Кретон пожелал ему долгих-предолгих лет, а на прощанье поклонился низко, до земли, как королям, и Нострадамус почему-то никогда не чувствовал себя польщенным сильнее.

Он ушел, появилась жена. Укоризненно покачала головой, заметив, что муж захмелел порядком, но доктор ей только улыбнулся и предложил выпить вместе.

– Что за блажь? – проворчала она. – Да и обедать пора, мой друг. Давно все стоит на столе. Поднимайся-ка и пойдем, пока не остыло.

И впрямь было пора. Пожалуй, он даже проголодался, а это теперь случалось с ним очень редко.

Но хотелось посидеть еще немного, нежась в светлом июньском тепле, точно старый обленившийся кот, который давно не ловит мышей.

– Ты ступай, я скоро приду, – сказал он.

– Скоро не придешь, – поддразнила Анна, указывая на его палку, на которую теперь приходилось опираться все время. – Спина скрюченная, ноги едва держат.

Но это прозвучало у нее не обидно, да к тому же она склонилась и чмокнула его в лоб, чему-то своему женскому вдруг умилившись.

– Приходи, – обронила через плечо и удалилась в дом.

Нострадамус, воровато оглянувшись, плеснул себе еще грушевой наливки.

Довольно крякнул:

– Хороша! Угодил ты мне, Оливье Кретон. Очень я рад, что тебя вылечил. А ведь друзья мои человеколюбивые Николя с Гастоном собирались тебя на кладбище везти, я сейчас это вспомнил.

Рассмеялся своим воспоминаниям, а потом загрустил. Оливье-печник выздоровел, а юный Жером, помогавший ему бороться с чумой, умер в ту эпидемию. До шестнадцати лет не дожил, такой сметливый и преданный мальчик, бесстрашнее любого королевского рыцаря, ибо шел в бой на самого ужасного противника.

Нострадамус выпил в память о нем, пробормотав молитву.

Попытался вспомнить черты паренька и не смог. Даже цвета волос не назвал бы – шатеновой масти, брюнет или блондин? Вроде блондин, мелкие кудряшки лепились к его голове…

А может, и нет.

– Время, – прошептал он, – время…

Сад тонул в солнечном мареве, плавились очертания деревьев, ускользали от взгляда и уплывали по волнам теплого ветра цветы.

Огненное золото вспыхнуло, как пожар, и выжгло ему глаза. Ослепило.

Темнота и в сердце игла.

Потом все вернулось, как было, и снова тень легла на траву. Нет, две тени, перекрещенные между собой, словно мечи.

Зрение Нострадамуса заострилось, и он мог рассмотреть все в мельчайших деталях.

Мог, но не хотел.

– Насмотрелся я на вас, – зло сказал он. – Сколько можно?

Они не отвечали ему, как будто ждали чего-то. И никуда не девались.

«Так и будут стоять», – понял он.

Пришлось посмотреть.

Маленькой рыжей нищенки он не увидел. Другое обличье, торжественное, словно праздничный колокольный звон.

– Для меня принарядилась? – усмехнулся Нострадамус. – За что мне такая честь?

– Для всех эта честь. Для каждого. И каждому – своя.

Ее голос был ни на что не похож.

– Я думал поначалу, что ты – лишь чума, а потом понял, – сказал доктор. – Какой бы ты ни была, тебя слишком много в мире. Это бой не на равных.

– Да.

– Но иногда я побеждал и ты отступала.

– Да.

– Сказать по правде, ты мне попросту осточертела, как мышь, что завелась в подполе и втихаря грызет сыр. И никак ее не поймать. Но мне известно, что люди придумают больше мышеловок.

– Да, – произнесла она в третий раз.

Наверное, она не была изначальным злом, но он все равно ее ненавидел.

На монаха он взглянул бесстрашно, даже с вызовом. Хотел было нагрубить, потом передумал. Какой смысл? Только, рассматривая его лицо, заметил не без веселого бахвальства времен своей юности:

– А в молодости я был не такой уж урод. Да что там, даже красавец!

Золотое сияние стирало его, и он почти не чувствовал, как боль раздирает грудную клетку, и сжимаются легкие в бесплодном усилии выцепить клочок воздуха и сделать вдох.

Но он почувствовал, когда все закончилось.

Последний миг времени.

Кто-то задал ему вопрос, прозвучавший без слов: что бы ты хотел видеть?

При жизни он видел больше, чем обычный человек его века, а сны открывали ему еще несбывшийся мир. Он видел так много, что не всегда хватало силы вместить. Часто трусил и отворачивался, а послания людям оставил такие туманные, что вряд ли кто-нибудь сможет разобрать смысл его путаных слов. Так он сторговался со своими снами, да еще и наврал, как обычно, ложь во спасение была его старой привычкой.

Будущее ждало, беременное войной, разрушением, горем и страхом. Нострадамус боялся его и не хотел ничего больше знать.

– Правду, – ответил он и повторил, укрепляясь в своем намерении, одолевая неизвестность и бесформенный ужас: – Я хочу знать правду.

Врач не может отворачиваться от болезни, даже если не в силах ее исцелить.

И тогда он увидел.

 

Толкование видений Нострадамуса

 

«Зеленый дым»

Нострадамус наблюдает события времен Первой мировой войны, а именно – вторую битву при Ипре, состоявшуюся весной 1915 года во Франции. Немецкие войска активно применяли химическое оружие, выпустив на солдат британской армии 180 тонн хлора. От этого газа, имеющего желто-зеленый цвет, пострадали 15 000 человек, из которых 5000 умерли.

 

«Эпидемия»

Нострадамус становится свидетелем событий пандемии испанского гриппа 1918 – 1919 годов, одной из самых массовых катастроф в истории человечества. Умерло приблизительно от 50 до 100 миллионов человек на планете.

Затем видение переносит его в отдаленное будущее, когда люди сталкиваются с неизвестной болезнью, с которой не могут бороться.

 

«Рубиновое ожерелье»

Шотландская королева Мария Стюарт по приказу английской королевы Елизаветы была казнена в 1587 году. Нострадамус видит ее в траурном наряде, который предвещает трагическую судьбу королевы, похоронившей трех мужей. Рубиновое ожерелье на шее символизирует то, что Марии отрубят голову.

 

«Горностаевая мантия»

Горностаевая мантия символизирует королевский сан мальчика Шарля, который ждет его после смерти старшего брата Франциска II.

Мальчик держит рубины, означающие в видении Нострадамуса кровь. Руки Карла IX «обагрены кровью», пролитой во время резни протестантов в Варфоломеевскую ночь, события которой прорицатель тоже наблюдает.

 

«Испанский герб»

Принцесса Елизавета Валуа, выйдя замуж на испанского короля Филиппа II, полностью переняла строгие обычаи новой страны и больше не проявляла интереса к Франции, став достойной спутницей фанатичного поборника католицизма. В видении Нострадамуса это символизирует несгибаемая жесткость фигуры, затянутой в испанском стиле.

 

 «Рубины на коленях»

Маленькая Марго – Маргарита Валуа, будущая королева Наваррская, прославленная многими историками и писателями.

Во время Варфоломеевской ночи Маргарита спасла жизни нескольким гугенотским дворянам. Один из преследуемых гугенотов, Леран, уже раненный в схватке, ворвался в спальню королевы, бросился к ней, моля о помощи, и залил своей кровью ее одежду.

 

«Поедание отрубленной головы»

Первой жертвой Варфоломеевской резни стал вождь гугенотов адмирал Гаспар Колиньи, пожилой и уважаемый военный. Король Карл IX питал к нему теплые чувства и согласился отдать приказ о его смерти только по настоянию матери, имевшей на него сильное влияние.

Над трупом адмирала варварски поглумились. Его забальзамированную голову отправили в дар папе римскому Григорию XIII, который очень обрадовался смерти лидера протестантов и вознес за это официальные хвалы.

 

«Мальчик в платье»

Александр-Эдуард – любимый сын Екатерины Медичи и будущий король Франции, принявший при конфирмации имя Генрих. Он наследовал своему брату Карлу IX и отличался экстравагантностью нравов. В частности, любил наряжаться в женскую одежду. Странные привычки усиливали ненависть к нему народа. Смерть Генриха III от руки католического фанатика монаха Жака Клемана, заколовшего короля кинжалом, положила конец династии Валуа.

«Кровавое» видение Нострадамуса предвещает эпоху долгих религиозных войн, которые оставили Францию буквально обескровленной. 

 

«Золотой венец»

Как предсказывает Нострадамус королеве-матери Екатерине Медичи, принц из Наварры станет королем Франции Генрихом IV. Положивший конец религиозным раздорам, он считается одним из величайших французских королей.

 

«Девочка с цветами»

Нострадамус, имеющий еврейское происхождение, становится свидетелем событий Холокоста и смотрит на могилы узников концлагерей Аушвиц (Освенцим), Дахау и Майданек.

Также предполагается, что внучка пророка Анна наделена способностями к предвидению, и смутные, не поддающиеся толкованию сны последних лет жизни Нострадамуса приходят не к нему, а к девочке. Нострадамус же наблюдает их опосредованно, ее глазами. 


[1] Книга пророка Иеремии 30:15.

[2] Моя дорогая (ит.)

[3] Ты так крепко спишь, мой мальчик, потому что знаешь, что тебя любят, верно? (ит.)

[4] Конечно, мама (ит.)

[5] Ты толстая и уродливая! (ит.)

[6] Нательное мужское белье для низа.



Комментарии

  Наталья  РЕЗАНОВА   ПАЛЛАДА, ПРОЗЕРПИНА


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман