Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22    23    24    25      



Роман  ЛЕОНИДОВ

  ГЛУПАЯ ПТИЦА ФЕНИКС 

     Например, мне вдруг представилось одно странное соображение, что если б я жил прежде на луне или на Марсе, и сделал бы там какой-нибудь срамный или бесчестный поступок <…> и если б, очутившись потом на земле, я продолжал бы сохранять сознание о том, что сделал на другой планете, и, кроме того, знал бы, что уже туда ни за что и никогда не возвращусь, то, смотря с земли на луну, – было бы мне все равно или нет? Ощущал бы я за свой поступок стыд или нет?
    Ф. Достоевский, «Сон смешного человека» (т. Х, 425 – 426)
    
 

Роман ЛЕОНИДОВ

 

ГЛУПАЯ ПТИЦА ФЕНИКС

 

Например, мне вдруг представилось одно странное соображение, что если б я жил прежде на луне или на Марсе, и сделал бы там какой-нибудь срамный или бесчестный поступок <…> и если б, очутившись потом на земле, я продолжал бы сохранять сознание о том, что сделал на другой планете, и, кроме того, знал бы, что уже туда ни за что и никогда не возвращусь, то, смотря с земли на луну, – было бы мне все равно или нет? Ощущал бы я за свой поступок стыд или нет?

Ф. Достоевский, «Сон смешного человека» (т. Х, 425 – 426)

 

1. ГОМОЗАВРИК… КУ-КУ!

 

Около девяти часов вечера, не дождавшись красной дичи, драматург Корецкий и актриса Леднева покинули квартиру мецената Б. в Дульном переулке. Спускаясь по лестнице, драматург, попыхивая трубкой-носогрейкой, с усмешкой заметил, что дама едва держится на ногах.

– Я развинтилась, как сопливая девчонка, – вздыхала она, цепляясь за спутника. – Но вы не осудите слабую женщину, милый… Я страшно устала.

– Осуждать вас? Помилуйте, чего ради! – запротестовал драматург, чертя огоньком трубки восклицательные знаки. – Вы спасли мою лубочную пьесу; переиграли толпу голодных клакеров. Такая работа, сударыня, кого угодно свалит с ног. Да мне бы нужно вас на руках носить. Право, на руках…

– Упаси бог, вдруг надорветесь, – хохотнула она. – Еще иск через судейского затребуете.

– И затребую, – подтвердил он, вдыхая запах китайской сирени, витавший над актрисой. – Я, знаете ли, не привык давать обратный ход. Сдержанность не в моем вкусе.

Он грубо привлек ее, но она увернулась, прикрыв его рот горячей ладошкой:

– Табакерка. Когда вы бросите свою ужасную трубку?

– А я ведь могу и обидеться. Нет, серьезно.

– Полноте, Жорж, – холодно сказала Леднева, поправляя шаль. – Я до сих пор не могу взять в толк, зачем вы привели меня сюда? Разве вы не знаете, что от этого дома у меня начинается сенная лихорадка? И потом, говорят, здесь по ночам бродит рыбья душа репортера Голобородько. Ужасно его боюсь.

– Пустое. – Корецкий обиженно прикусил губу. – Ваш щетинистый и потертый сельский борзописец в действительности деловой человек. Сегодня он был в ударе. Не дождавшись последнего акта, убежал строчить хвалебную рецензию о «Железной деве».

– Это правда? – удивилась она. – Я до слез тронута вашей щедростью. Сколько вы заплатили?

– Сущие пустяки, – отмахнулся Корецкий. – Голобородько нынче сидит на мели.

Они молча вышли на пустынную улицу. Уездный город был погружен во тьму, и только одинокий чугунный фонарь помигивал газовым рожком, отражаясь в лужах мостовой.

– Силен! – позвал Корецкий, пытаясь понять, с какой стороны стоит его коляска. – Подавай экипаж, бездельник!

Но ответа не последовало, и, выругавшись про себя, драматург потащил даму к перекрестку.

Экипаж стоял неподвижно. Кучер сладко посапывал, уронив косматую голову на широченную грудь. Норовистая лошадь испуганно косила глаза и, как балерина, перебирала тонкими ногами.

– Вы только полюбуйтесь на эту живую волынку, – проворчал Корецкий. – Спит, тюфяк этакий. Умаялся. Попрыгаешь ты у меня в мешке.

Он взял кнут и толкнул Силена в бок. Кучер громко крякнул и нехотя слез с козел, бормоча заученное приглашение:

– Коляска подана, господа.

– Где только сыскался такой нуль бородатый? – ругался драматург, помогая Ледневой устроиться на сиденье. – Видеть тебя более не желаю. Сгинь.

Силен стоял как вкопанный и только оторопело охал, досадуя на историю, которая с ним приключилась.

Натянув лайковые перчатки, Корецкий влез на козлы и, уцепившись за вожжи, зычно спросил, подражая интонации городских ямщиков:

– Куда подать прикажете-с?

Ледневу позабавила выходка Корецкого. Она громко рассмеялась и, откинувшись на кожаные подушки, сказала:

– Пошел в лес, голубчик. В самую чащобу. Только не упадите по дороге. Шутник.

– А это с превеликим-с удовольствием, – обрадованно заверещал Корецкий. – Прокачу с ветерком и даже без покрытия дорожных издержек. Держись!

Он щелкнул кнутом, и лошадь, чувствуя за спиной неумелого возницу, резко дернула коляску, обдав павшего духом Силена комьями липкой грязи.

Они лихо катили по раскисшим от дождя улочкам, изредка перебрасываясь короткими репликами. Мимо проносились серые, как бы вытканные на старом гобелене фасады купеческих домов, глухие каменные заборы, покосившиеся вывески лавочников, чахлые кроны деревьев, побитые недавним градом. Экипаж отчаянно петлял, рессоры жалобно пели, из-под колес шныряли жирные коты, сверкая холодными угольками глаз. Корецкий едва справлялся с пугливой кобылицей. Он правил наугад, надеясь, что случай поможет ему выбраться на объездной тракт. Однако утомительная тряска и опасные виражи вскоре стали ему докучать. Качаясь, точно ворона на столбе, он притормозил возле склада акционерной компании, где, к счастью, обнаружился сторож, за гривенник указавший кратчайший путь. Трезвый и уже немного злой, драматург стеганул лошадь. Срываясь на галоп, она вскоре вывезла их за пределы города, прощально мигнувшего лампадным светом нищенских мазанок.

Почти весь этот путь актриса не открывала глаз. Ей хотелось только слышать, только ощущать эту странную земную ночь. Цокот копыт, порывы свежего воздуха наполнили ее ощущением забытого покоя.

«Всегда бы так, – бессвязно думала она, – ехать без цели, желаний, просто так, в никуда… где нет назойливых поклонников, портнихи, которая дерет втридорога, борьбы за роли, за бенефисы… Быть только прохожей, оставить тряпки, мишуру, закулисные дрязги. Знать, что впереди одна дорога, верстовые столбы и пыль… пыль…»

Коляску резко подбросило на ухабе. Леднева от неожиданности открыла глаза и ахнула. Кругом стоял молчаливый лес, и только узкая полоска неба ярко искрилась северными звездами. Казалось, еще мгновение и экипаж взлетит, с грохотом помчится по переулкам созвездий, давя колесами хвосты зазевавшихся комет. Болезненное возбуждение охватило актрису. Она сорвала искусно пришпиленную шляпку и, размахнувшись, швырнула в темноту. Кружась, точно подстреленная птица, шляпа упала на кусты. Леднева с облегчением почувствовала, как пряди волос, подхваченные ветром, оплели ей лицо, плечи. Прошлое уже представлялось миражом: шум премьеры, трескотня репортеров, утомительный банкет в Дульном переулке.

– Браво, Жорж! – воскликнула она. – Из вас получится лихой извозчик.

– Вы мне льстите, мадам.

– Ничуть, – лукаво возразила она. – Это всего лишь скромная увертюра к громким словам. Ваш экспромт удался на славу: тишина, покой, дикая природа… Здесь я становлюсь совсем другой. Прежде думала, что у меня уже нет никакой души. Так, один пепел. А теперь вдруг показалось, что жизнь еще можно изменить, для этого не обязательно делать парафиновые маски в клинике Леже.

– А, понимаю, понимаю… – усмехнулся Корецкий, пуская лошадь шагом. – Вы пародируете монолог папского нунция из шестой картины. Ядовито.

Она собралась было изобразить негодование, но неожиданно сникла. Ей послышалось, будто вдали пробил колокол. Чистый перезвон трижды прокатился над спавшим лесом и растворился в птичьем гомоне. Актриса вздрогнула, вскочила с сиденья и едва не вывалилась из коляски. Она задыхалась. Страшная боль пронзила ее тело, сознание раздвоилось, и ясный внутренний голос отчетливо произнес: «Это генетический сигнал… Теперь ты свободна… Абсолютно свободна…»

И тотчас яркие картины прошлого обрушились на нее, закружили, смели неподлинное «искусственное Я», которое долгие годы осуществляло над ней грубый интеллектуальный контроль...

…Она увидела злополучную орбитальную станцию генератора плазмогенов, с которой начался закат ее научной карьеры. Станция уже была пустой и помертвевшей. После отключение генератора команда эволюциологов трусливо телепортировалась в увеселительный центр Альфа-Рау. Теперь в отсеках нагловато орудовали «дубль-мены», среди которых она чувствовала себя абсолютно ненужной, коварно покинутой в самый горький час жизни. Но о ней забыли не все. Следственный отдел Центра координации поспешил провести предварительный допрос через советника Эрнотерна, старого политикана, который слыл лучшим специалистом по «неуправляемым процессам». Дознание шло по линии «МС-галакт» и носило полуофициальный характер.

Эрнотерн появился в глубине стереокона надутый, важный, и с покровительственной улыбочкой стал дотошно перечислять последствия катастрофы на планете Делье-М. Он говорил о том, что эволюция вышла из-под контроля, гуманоидов протопопуляции вытесняют опасные для биосферы мутанты, парламент Октавы был срочно созван для решения вопроса о глобальной стерилизации Делье-М. Эрнотерн долго изощрялся в риторических фигурах, умело затушевывая смягчавшие вину обстоятельства. Бездушный чиновник умолчал о многочисленных дефектах устаревшей аппаратуры, о необоснованных срывах профилактических мероприятий, нехватке энергии и штурмовщине. Он не высказал никаких сомнений по поводу устаревшей схемы управления мутагенезом, которая допускала повышение мощности излучения до трех миллиардов условных единиц. Всю полноту вины он возложил на главного системотехника и тех «безответственных лиц, допустивших нарушение режима излучения, которые понесут серьезное наказание». Последние слова Эрнотерна прозвучали настолько категорично, что она поняла – Координаторы уже наметили проведение очередной операции по устранению «разложившихся, вырождающихся элементов». Но она не хотела легко оставлять поле боя. У нее были оправдательные документы: акты, рекламации, кристаллокопии официальных переговоров с поставщиками дефектного оборудования. Ей казалось, что Эрнотерна еще можно загнать в угол, но лицо советника внезапно сжалось в черную точку и погасло в глубине стереокона. Новый поток образов хлынул из глубины времени…

Промелькнули неясные, точно выцветшие, пейзажи Весты: кристаллические луга с беспорядочной сетью сенсоро-подстанций, затянутые бурой тиной, информационные озера, рыжие пески пустыни Кроо, где прошло ее нелегкое детство. Эти далекие, почти уже чужие картины растаяли мгновенно, и опрокинувшиеся пласты памяти вынесли на поверхность мрачную громаду вестянского Суда, где был сыгран пошлый водевиль на тему Морали и Добродетели.

Переполненный зал гудел. Пестрые волны слушателей накатывали из его глубин. Удивленные, ироничные, любопытные взоры устремлены на центральный сфероэкран с подрумяненными ликами Хранителей законов. Казалось, они погружены в тяжелую думу.

Все уже давно решено. Осталось провести еще одну забавную игру в соответствии с регламентом. Эксперт-хранитель предоставляет обвиняемой последнее слово.

Она поднимается со скамьи, ослепленная гримирующим светом. Говорит тихим срывающимся голосом, и слова бесцветными хлопьями летят в корректофоны, которые окрашивают сказанное в цвет раскаяния, вырезая запрещенные цензурой обороты:

– Признаю себя полностью виновной за последствия генетической катастрофы на Делье-М… Признаю, что допустила грубое нарушение режима генератора плазмогенов… Признаю, что зондирование биосферы и контроль за мутагенезом не проводился по стандартному графику… Признаю, что в результате неконтролируемого спектра мутаций биостабильная зона была заражена опасными для генофонда Октавы мутантами… Признаю… Признаю…

Леднева была поражена яркостью воспоминаний. Слова вынужденного раскаяния, казалось, еще горели на губах. Странные слова, давно утратившие для нее всякий смысл… Крик отчаяния вырвался из ее груди, когда Эксперт-хранитель, грязным пятном расплывшись по экрану, выпалил ей в лицо параграфы Свода законов, и зал одобрительно зашумел, повторяя на тысячи ладов: «Ссылка… ссылка… ссылка…»

У нее еще было много сил. Помня о сценарии, она благодарно улыбалась толпе, Стражам, скрытым камерам, бдительно державшим ее под прицелом дезинтегратора. Эта задуманная режиссером улыбка должна была символизировать благодарность государственного преступника гуманному вестянскому суду. В ее поведении не было фальши. «Ссылка это не смерть» – сотни раз повторял на допросах Эрнотерн. И она поверила ему. Двусмысленные намеки на тайные преимущества мягкой формы наказания, особых гарантиях, лишили ее воли. Теперь она надеялась на возвращение и безропотно плыла по течению, потому что еще ничего не знала о Земле – планете, которая столетиями использовалась для изоляции «вырождающихся элементов».

Прозрение наступило позже. Когда психотехники подвергли ее унизительной ингемо-терапии, размывающей параметры личности, она поняла, что Эрнотерн обманул ее. Но ничего уже нельзя было изменить. Сырой осенью 1882 года, с группой замызганных этапников она была доставлена на Землю. Здесь, в секретном пересыльном пункте под кодовым названием «Дача генерала Завьялова» она получила чужое имя, поддельные документы и была брошена в круговерть примитивной жизни, оказавшейся настоящим кошмаром.

С тех пор минуло тридцать лет… И вот эта странная ночь, этот удивительный сигнал, властный голос, шепнувший: «Ты свободна…»

…Образы прошлого померкли. Перед Ледневой был знакомый лес, привычные повороты ухабистой дороги, уводившей в далекое звездное марево. Она догадалась, почему ее так тянуло из душного городка. Истекал последний час ссылки, и в подсознании четко сработала программа возвращения на пересыльный пункт. Теперь надо было действовать решительно, и, пока Корецкий во хмелю, постараться ускользнуть от старого волокиты.

– Остановитесь! – крикнула она. – Остановитесь же, наконец, черт возьми!

Драматург натянул вожжи. Лошадь испуганно встала на дыбы и, тяжело дыша, забила копытами. В лунном свете ее большое черное тело отливало вороненой сталью.

Леднева спрыгнула с подножки и, уронив шаль, исчезла среди деревьев.

– Однако смело, – присвистнул Корецкий, бросая лайковые перчатки. Он обошел взмыленную лошадь, поднял шаль и пошел за актрисой, раздвигая колючие еловые ветки. Но не успел он с трудом взобраться по невысокому косогору, как его остановил раздраженный шепот:

– Вам следует воротиться, Жорж. Вы еще успеете накачаться коньяком в Дульном переулке.

– То есть как?.. – удивился он, отчаянным рывком бросаясь вперед. – Вы предлагаете мне оставить вас в лесу? Что за странные фантазии! Да вы замерзнете здесь, еще, чего доброго, схватите пневмонию. Будьте благоразумны, мадам.

Он попытался набросить на нее шаль, но она грубо его оттолкнула.

– Убирайтесь, неотесанный болван! Гомозавр!

– Гомозавр? – От неожиданности он даже рассмеялся. – Любопытное жаргонное словечко. Надо запомнить, непременно записать…

– Прощайте, – коротко бросила она и с кошачьим проворством скрылась в темноте.

«Ничего себе приключение, – раздосадованно подумал Корецкий. – Расскажешь, так не поверят».

Он нехотя стал пробираться за актрисой, проклиная себя за неудачную прогулку и то щекотливое положение, в котором по глупости оказался. Скользкий косогор круто поднимался вверх, а затем неожиданно оборвался руслом заболоченной речушки. Из-под ног с шумом прыгали в воду испуганные лягушки. От камней, укутанных туманом, пахнуло сыростью и тиной. Нервно подергивая плечом, Корецкий притаился в ивовой кроне. Возле реки было светлее, и ему удалось различить Ледневу, которая как ни в чем не бывало стояла у самой воды и собирала волосы в тугой пучок.

«Однако какая же она все же дрянь, – вздохнул драматург. – Решила поиграть со мной, как с гимназистом. Ну, это мы еще посмотрим-с, кто кого!»

Он вынырнул из своего укрытия, в два прыжка настиг беглянку и бесцеремонно обнял, бормоча обычные непристойности. Но уже через мгновение угас из-за странного ощущения, будто он обнимает гипсовую парковую скульптуру. Корецкий не узнавал Ледневу. Что-то чужое обозначилось в ее облике, в изгибе тела, в чертах неясно видимого лица. Драматург безвольно опустил руки. Он вдруг понял, что свалял дурака, как юнец попался на крючок расчетливой дамы.

– Вы победили, Натали, – пробормотал он. – Сцена страсти была недурно сыграна. А теперь нам пора возвращаться. Спектакль окончен. Идемте.

Он протянул руку, но Леднева, вопреки ожиданию, даже не шелохнулась, только тихо сказала:

– Пошел вон.

Его терпение лопнуло. Корецкий взорвался тяжелой отборной руганью, временами срываясь на фальцет:

– Дрянь!.. Это невозможно!.. Невозможно…

Она неестественно рассмеялась:

– Придется вас наказать, глупый человечек. Видит бог, я не хотела этого. Но в вас слишком сильны атавистические стереотипы мышления. У меня просто нет иного выхода.

Корецкий растерянно отступил.

– Сумасшедшая…

– Вот так-то лучше, – улыбнулась она. – А теперь, Жорж, вам придется узнать нечто очень неприятное. Я позволю себе некоторую откровенность, зная наперед, что вашему свидетельству все равно никто не поверит. Так вот, милый графоман, знайте: я не актриса Леднева, не леди Макбет, не Таис. Все это только маски, за которыми я была вынуждена прятаться без малого тридцать лет. В действительности я опасная государственная преступница. Да-да, и не стройте шутовские гримасы… То, что я вам сейчас расскажу, возможно, отрезвит вас, и вы оставите свои несуразные приставания. Буду надеяться… А пока соберите силы, держитесь крепче на ногах. Я буду бить крепко, наотмашь.

– Сумасшедшая, – сдавленно повторил Корецкий.

– Я родилась далеко от Земли, – спокойно повела она рассказ. – В той звездной губернии нет верстовых столбов, генерал-губернаторов и штофной водки. Взглянув со стороны, вы увидели бы девять солнечных систем, связанных информационной спиралью Тиниуса, и сорок две перенаселенные планеты. Этот космический хуторок поименован каталоге Броккероуэлла «Большой октавой третьего сублитического уровня». Мое детство прошло на одной из скромных планет – Весте. Там я родилась в генетическом питомнике среди унылых пейзажей пустыни Кроо. Детство было трудным, как у всякого ребенка, по наследственным признакам принадлежавшего к высшей элитарной пленке. Грубая муштра, подавление древних инстинктов, изнурительная учеба в Центрах программирования интеллекта. Потом я специализировалась в зоне «Альфа-Рау» и к концу первого столетия сделала неплохую научную карьеру в качестве системотехника по рекреации малых планет. Казалось, моя жизнь шла по четкому плану, разработанному «Службой реализации личности». Но произошло непредвиденное. Я попала в ловушку. Бездарные программисты из Банка эволюционных моделей подсунули мне липовые данные, и моя последняя работа на Делье-М вылилась в глобальную катастрофу. Биосферу планеты атаковали мутанты – отвратительные твари, по сравнению с которыми земные динозавры выглядят милыми лягушатами. Остальное произошло практически мгновенно. Я была изолирована, подвергнута пристрастному допросу и приговорена высоким вестянским судом к тридцатилетней ссылке. Так я оказалась на грешной Земле, в провинциальном захолустье, где была вынуждена играть на театре, изображая чужую жизнь и примитивные страсти. Правда, на этом поприще я достигла немалого: выгодные ангажементы, приличное содержание, бенефисы… Меня любили, мной восхищались, сравнивали с великой Сарой Бернар. И кто знает, мой милый, как долго мне пришлось бы угождать невзыскательному вкусу публики, влачить бремя земной женщины, но этой ночью все счастливо закончилось. Едучи в вашей дурацкой коляске, я услышала тайный голос, который сказал мне: «Ты свободна!» С той минуты актриса театра Барсуковых Наталия Леднева перестала существовать. Без панихиды, венков и наемных плакальщиц она должна отойти в мир, который породил ее из лучшего клеточного материала, воспитал и подверг смертной муке… И вдруг, представьте, в этот ответственный момент из кустов выбегает какой-то пьяный господинчик и предлагает сомнительные развлечения под луной. Не правда ли, странная ситуация? Что вы на это скажете, любезнейший? Ну говорите же, говорите!

Леднева торопила драматурга, но он был растерян.

«Опасная преступница… Октава цивилизаций… Веста… Тайный голос…» – Корецкий мысленно перетасовывал слова беглянки, но они никак не желали выстраиваться в логическую цепочку. Смысл происходившего неожиданно прояснился. Драматурга бросило в жар. «Боже мой, да ведь актриска, кажется, того… Сошла с ума! – заключил он. – Фьюить, как говорится. Ее уж и голоса донимают. Того и гляди – утопится! Вот оказия! – Он испуганно оглянулся. – Нет, господа хорошие, пора уносить ноги. И немедля!»

Вспомнив о каком-то неписаном правиле, Корецкий решил не противоречить потерявшей рассудок женщине. Изобразив на лице восторг, он вкрадчиво пробормотал:

– Гм… Любопытно… Чрезвычайно… Значит, вы не… не подданная Его Величества? Какой пассаж! Видеть вас каждый день, наслаждаться вашей игрой и не подозревать, что на сцене уроженка эфирных миров. Браво. Браво, мадам! Мистично и выдержано в модном стиле госпожи Блаватской. Льщу себя надеждой, сударыня, узнать ваше… гм… вестянское имя.

Она ловко сбросила сафьяновые туфельки, вошла в воду и, подбоченись, с издевкой сказала:

– Дурачок. Да вы же ни одному моему слову не поверили. Что случилось с вашим профессиональным воображением? Отказало?

– Напротив, – отчаянно возразил он. – Вашей милостью я посвящен в тайну Млечного Пути. Представляю, какой ажиотаж она могла бы вызвать у господ профессоров, дремлющих у телескопов, фантазеров, поэтов-символистов, прожектеров, наконец, у членов «Общества сношения с внеземными цивилизациями», председателем которого является граф Х-ий!

– Вы забыли упомянуть об экстазах третьего отделения, – язвительно заметила Леднева. – Не адвокатствуйте, мой милый. Я слишком хорошо знаю структуру этого заржавленного социального механизма. Успокойтесь и сделайте милость: ступайте ко мне. Здесь прекрасный обзор неба, тишина, покой, широта… Я покажу вам Весту. Не мешкайте.

«Как бы не так, – подумал Корецкий. – В воду ты меня не затянешь, голубушка».

Он кисло улыбнулся и сокрушенно развел руками:

– С радостью, да чертов ревматизм и радикулит-с… Замучался.

– Ах, да, простите, – хохотнула актриса. – Я совсем забыла, что эти болезни – проблема для земной медицины. Что ж, ваш талант надо поберечь.

Она вышла из воды и, мягко ступая босыми ногами, подошла к растерянному драматургу. Интуитивно чувствуя опасность, он хотел было увернуться, но она небрежным движением руки крепко обвила его за шею и быстро зашептала:

– Смотрите вверх… Выше… Выше… Это голубой гигант Легриери, видите? А теперь берите чуть ниже. Здесь двойная система Олемикрос, что в переводе означает «Червивый глаз». Над ним маленькая серая родинка. Мигает, дрожит… Нашли? Ну, наконец-то. Можете любоваться, перед вами Альфа-Рау, скромная звезда, лучи которой освещают Весту. Вам нравится?

– Прекрасное местечко, – хрипло подтвердил Корецкий, хотя от волнения ничего не видел. Звезды прыгали перед его глазами, как рой весенней мошкары. – Не продолжить ли нам наблюдения из окна вашей квартиры?

– Тсс… Молчите, – перебила его Леднева. – Я так давно не видела Альфа-Рау! А ведь там я оставила сердце, совесть, муку… – Голос ее дрогнул. – Мне жаль вас, Жорж. Ведь вы никогда не увидите пустыню Кроо, спираль Тиниуса, стальной блеск Фоногоры. Вы останетесь на Земле, будете сочинять бездарные водевили, пить с Голобородько и сдувать пыль с бюста Монтеня. Бедный старый гомозаврик, вас уже не будет, а я все еще буду в пути…

У Корецкого затекла шея, ноги затряслись от приторной слабости. «А силища, что у твоего ломовика, – со страхом подумал он. – И в самое яблочко точно клещами вцепилась. Еще задушит!» Ему казалось, что рука актрисы все туже сжимает горло. Он задыхался. Глаза выкатились из орбит, рот судорожно открывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Обезумев от страха, он грубо, по-мужицки оттолкнул «эфирную даму» и с визгливым «Нет!» бросился вверх по косогору, ломая кусты.

– Куда же вы? Гомозаврик! Ку-ку! – дразнила  Леднева. Он был очень смешон, этот примитив, претендовавший на любовь истинной вестянки. Она живо представила похотливый лик драматурга, густой слой пудры, въевшийся в морщины, его выгоревшие, всегда сонные глаза, рыхлый нос, татуированный синими склерами. Ей казалась невероятной сцена, разыгравшаяся в лесу, нелепое действо, которое могло заинтересовать разве что микросоциолога, специалиста по аномальным контактам. Но, в принципе, она была довольна. Главное препятствие устранено, и можно спокойно пробраться на «Дачу генерала Завьялова», где ее наверняка заждались.

– На том и прощайте, милсдарь… – отвесила она земной поклон вслед исчезнувшему попутчику и, повернувшись к реке, медленно вошла в воду.

Туман укутал Ледневу влажной дымкой, ступни утопали в илистом дне, студеные струйки приятно освежали. Когда вода подступила к груди, актриса на мгновенье оглянулась и прислушалась. Чужой первобытный лес стоял в оцепенении. Невидимая птица пронеслась в вышине и с хриплым хохотом растаяла в ночном небе.

«Ну вот и все, – облегченно вздохнула Леднева. – По векселям оплачено, оранжад выпит. Теперь я имею право сбросить ненавистную двойную маску: смеющуюся маску актерки и грустную – одинокой женщины. Водевиль окончен… Не поминайте лихом, господа!»

Она стыдливо улыбнулась своим мыслям, и по ее лицу скользнули слезы.

 

2. ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ МЕТАФИЗИК

 

Ночь выдалась прохладной и молчаливой. Лес стоял неподвижный, точно выплавленный из темно-зеленого стекла. Сквозь густой ельник пробирался белесый туман и стлался вдоль поросших камышом берегов обмелевшей речушки. Прогнивший мост соединял ее заболоченные берега, и почерневшие опоры, торчавшие из воды, казались фигурами отшельников, бредущих к далекому скиту.

Бывший профессор философии Федор Исидорович Шперк остановился посреди моста и задумался.

Его тонкому, отшлифованному логикой уму предстояло решить простую на первый взгляд задачу. Впереди обозначился широкий просвет между бревнами, и можно было без особого риска перебраться через него. Не то чтобы Федор Исидорович сомневался в своих акробатических возможностях или боялся утонуть. Просто в его руках находился увесистый сверток ценных книг: Конт, Шопенгауэр, Соловьев, и перепрыгнуть через щель с этой ношей было, по-видимому, невозможно.

«Не бросать же их здесь, – сокрушенно подумал Шперк. – Экое варварство». К тому же, он отлично помнил, что в последний момент сунул в стопку корректуру своей последней работы о позитивизме, которая предназначалась для «Русского богатства». Ее утрата казалась полной катастрофой.

Федора Исидоровича вдруг охватило холодком сомнения: «Все ли страницы я успел сгрести со стола? Неужто оставил?» Он тут же решил пересчитать листы. Пристроив сверток на березовом поручне, он принялся судорожно развязывать отсыревший шпагат. От его неловких движений мигом затянулся узел. Разозлившись, Федор Исидорович рванул тонкую бечевку. Перевязь с треском лопнула, и стопка книг, рассыпавшись, с шумом полетела вниз…

Шперк охнул. В самый последний момент ему удалось отчаянным жестом поймать белый листок бумаги, прилипший к бревну. Он бережно поднес остаток корректуры к глазам и по жирным крючкам исправлений догадался, какой фрагмент работы река оставила ему на память. Он торопливо зашевелил губами: «Контово понятие религии включает в себя курьезное утверждение, будто Христос был исключительно политическим авантюристом, который воспользовался универсальной идеей спасения в целях беспрепятственного распространения своего вероучения».

Изустно воспроизведя тяжеловесный период, Шперк едва не расхохотался. Смысл фразы, произнесенной здесь, в лесу, среди густого мрака, показался ему до предела пошлым. «Экая, право, чушь! – возмутился философ. – Неужели тридцать лет я мог беспрепятственно кормить читателей протухшей духовной пищей? Непостижимо!»

Скомкав листок, Федор Исидорович равнодушно бросил его вниз. Бумажный шарик упал в воду и, покрутившись, уплыл под мост.

«Такой бред и утопить не жалко», – заключил Федор Исидорович, небрежным движением стряхивая с рук невидимую грязь. Ему приятно было сознавать, что глупый случай так кстати позволил ему избавиться от тяжелой ноши. Стоило ли теперь, в его положении, жалеть о бессонных ночах, о спорах с критиками, о редакторском садизме. Это была нелепая борьба с призраками, жалкими скопидомами, охранявшими литеры наборных касс!

Он посмотрел на ртутный столбик луны, извивавшийся в воде, удивился своим мыслям и странным поступкам. Ведь все произошло так неожиданно…

Еще утром он с удовольствием вылизывал статью, ловил «блох». Потом все шло по давно заведенному порядку: он перелистывал «Максимы» Паскаля и дремал до полдника, который завершился двойным бульоном, ростбифом и французской грушей. Правда, он не ощутил после этого обычной блаженной сытости, и сигара, казалось, отдавала махоркой. Но в общем-то, ничего особенного не происходило, если не считать некоторого возбуждения, которое мешало ему насладиться одиночеством.

К вечеру, однако, его самочувствие резко ухудшилось. Он долго сидел на краю постели в длинной батистовой рубахе, щупал пульс и совершенно не мог понять, чем вызвано чувство гнетущей тревоги. Какая-то неясная мысль упрямо жужжала в его голове, точно муха под стеклянным колпаком. Помучившись, Федор Исидорович решил прибегнуть к кардинальному средству – снотворной микстуре. Он уже собрался звать экономку, но в этот момент ему послышалось, будто в глубине спальни трижды звякнули фарфоровые куранты.

Шперк вздрогнул. Он вдруг догадался, что таинственный источник звука не мог находиться в комнате. Во всем доме не было часов с таким холодным и странным боем. Он сорвал с головы ночной колпак и вытер им потное, точно помертвевшее лицо. Потом с удивлением посмотрел на засаленную тряпку, увенчанную облезлой кисточкой, и брезгливо отшвырнул: «Где я?.. Кто я?.. Какая грязь!»

Ему было больно и страшно. В одно мгновение лопнула невидимая защитная оболочка, в которой многие годы летаргически дремало его подлинное «я». Теперь оно, подобно злому джинну, вырвалось из плена и поднялось во весь свой рост, примяло фальшивую личину провинциального метафизика Федора Исидоровича Шпека. Все прошлое, все долгие десятилетия, наполненные бездарной академической суетой, высокопарным брюзжанием и хорошо оплачиваемой графоманией, уже казалось сплошным кошмаром. Но кошмар рассеялся, и перед ним открылся ясный путь спасения. Он понял, что должен действовать, бежать без оглядки из этого чужого мира, который был для него подлинной тюрьмой.

Шперк поднялся с постели и, стараясь не шуметь, начал собираться. Он натянул нанковые штаны, облачился в старый сюртук и быстро собрал со стола ценные книги. Выглянув в окно, он прикинул, стоит ли брать зонт, но решил, что лишняя обуза ему ни к чему, и, задув свечу, в одних носках пробрался к парадной двери. Здесь он ненадолго притаился и, лишь убедившись, что его никто не заметил, тихо выскользнул на улицу.

Как он и предполагал, кругом не было ни души. Шперк поднял атласный воротник и, воровато озираясь, быстро зашагал в темень грязных переулков. Он шел, не заботясь о направлении, целиком доверясь генетической программе, которая безошибочно вела его к предполагаемой точке встречи. Теперь, оказавшись вне удушливой атмосферы старого дома, он мог немного поразмыслить о событии, которое так резко и без предупреждения изменило его жизнь.

Собственно, никакой подлинной катастрофы не произошло. Он знал, что рано или поздно ссылка должна закончиться и наступит момент, когда он получит право покинуть Землю. Но он не предполагал, что сопутствующие духовному возрождению переживания окажутся настолько мучительными, что радость его будет омрачена чувством жгучего стыда. Да, ему впервые было стыдно. Даже тогда, во время судебного разбирательства, он не испытывал никаких угрызений совести, не чувствовал себя преступником. Но сейчас, когда память беспощадно рисовала ему картины вновь обретенного прошлого, он неожиданно для себя осознал подлинное значение своей вины. Теперь он понимал, что был настоящим преступником, и то, что произошло на «Торраксоне», навсегда останется грязным пятном на его совести.

Шперк шел все быстрее. На окраине города он пересек зловонную свалку и углубился в сырую мглу леса. Он спотыкался, падал, хватался за колючие ветки. Ему было больно, но он не щадил себя. С каждым шагом, казалось, росло его преступление, и он бежал от самого себя, бежал в будущее, надеясь, что оно, подобно смерти, навсегда освободит его от всех обязательств и сделает ненужным оправдание.

Сейчас, стоя на мосту, он был спокойнее. Ночь немного примирила его с совестью. Он уже не испытывал особой потребности в непрерывном самобичевании. Теперь он больше думал о цели своего внезапного побега. Всего несколько метров отделяло его от развалин барской дачи, и нужно было торопиться.

Шперк прикинул на глаз ширину просвета между досками – чуть больше двух аршин. После того, как река поглотила тяжелый сверток, преграда казалась пустяковой. Он откинулся назад и, взмахнув руками, перемахнул через щель. Гнилое дерево подозрительно прогнулось под ним, где-то внизу противно чавкнула вода. Федор Исидорович сбалансировал и, шумно отдышавшись, пошел через мост.

Вскоре лес расступился. Зеркально яркая луна, точно театральный прожектор, высветила беспорядочные развалины генеральской дачи.

Шперк остановился и машинально оправил сюртук. Он не сомневался, что перед ним стандартный эвакопункт устаревшей планировки. Декоративность строения резко бросалась в глаза, поражало обилие натуральной древесины, тонкого голограммного напыления, неказистых сараев из формопласта, заботливо разбросанного мусора. Полюбовавшись панорамой, Шперк побрел к веранде, поднялся по ее шатким ступенькам и предусмотрительно замер возле полуоткрытой двери. Изнутри тянуло сыростью и гнилью запущенного жилья. Жутковато… Он опасливо огляделся, не решаясь переступить порог. Но уже через несколько мгновений его страх рассеялся. Его подлинное «я», которое некогда принадлежало капитану-наставнику Арновааллену, взбунтовалось и потребовало решительных действий. Шперк отчаянно толкнул разбухшую дверь и, миновав заваленную хламом веранду, вошел в большой гулкий зал.

Было тихо. Где-то в темноте пустого помещения по-домашнему тикали часы. Стерильный воздух щекотал ноздри. «Кондиционер» – догадался Шперк. Глаза понемногу привыкали к темноте. Из широкого окна падал прямоугольник лунного света. Федор Исидорович чуть-чуть наклонил голову и увидел поверх крон одичавших яблонь набухшие, точно почки, светила. Их живое мерцанье поразило Шперка. «Как долго я не видел звезды, – подумал он. – А ведь все эти годы они горели над моей чернильницей!»

Ему стало грустно. Зверинец созвездий воспроизводил привычную картинку на обзорном экране корабля. Шперк вдруг вспомнил свой последний звездолет «Торраксон». Когда-то он был одним из лучших кораблей серии «Амфимакс», оснащенный мощными излучателями репликаторов и аппаратурой опережающего моделирования ситуаций. Вспомнил он и свой рабочий центр, где в ответственные моменты вел секретные переговоры с курьерами правящей элитарной пленки, где часто собирались его ученики, которым он передавал опыт экспериментальной космоархеологии. Их тени, точно живые, внезапно окружили капитана-наставника. Спокойной и доверчиво смотрели на Арновааллена системотехник Берильор, инженер по когерентным структурам Ингобертан, контактор Симплимаус, совсем еще молодой археолог Рунаморено… Не верилось, что все они бессмысленно погибли в центре свернувшегося аттрактора.

Федору Исидоровичу стало не по себе. Порывшись в карманах, он достал картонный коробок и дрожащими пальцами торопливо чиркнул спичкой. Пыхнув серным дымком, теплый огонек осветил странную обстановку зала: колченогие стулья с лезущими из дыр пучками морской травы, потертый кожаный диван, дубовый шкаф, украшенный ангелами, овальный стол, посыпанный сеном. Однако вся эта пестрая декорация почти не привлекла внимание Шперка. Хотя огонек горел всего несколько секунд, он успел заметить высокую темноволосую женщину, неподвижно стоявшую возле полуразрушенного камина и подозрительно наблюдавшую за новым посетителем.

Капитан с удивлением узнал ее. Нет, он не мог забыть эту статную осанку, холеные пухлые руки, блеск зеленоватых глаз… Уже тогда, в первый день после приземления, когда партия ссыльных пробиралась к «Даче генерала Завьялова», эта вестянка произвела на него яркое впечатление. Она резко выделялась из группы своим независимым, даже вызывающим видом. Никакие усилия психокосметиков не смогли изуродовать ее породистое лицо. Она и сейчас была красивой, точно груз тридцатилетия оказался для нее легкой ношей.

– Это вы?.. – пробормотал Шперк, изобразив на лице подобие улыбки. – Какая неожиданность! А я пешком-с и в неглиже… Прошу покорнейше простить.

Женщина молчала. Пока догорал уголек, она ограничилась пристальным разглядыванием Федора Исидоровича.

Шперк съежился от волнения. Равнодушие дамы слегка задело его самолюбие, но втайне он был рад встрече. Теперь отпали все сомнения в реальности генетического сигнала. Эвакуация действительно началась.

Уголек согнулся и обжег пальцы. Шперк бросил спичку и схватился за мочку уха. Зал погрузился в темноту.

– Не поленитесь включить люмеон, – внезапно произнесла вестянка довольно грубым тоном. – Справа от вас, под картиной, должен находиться пульт.

– Сию минуту, – засуетился Шперк, соображая, где у него правая рука. Он подошел к стене и долго возился в поисках картины. Потом стукнулся о раму, отодвинул ее в сторону и обнаружил фосфоресцирующий пульт с вестянской маркировкой. Через минуту затеплилась осветительная панель, замаскированная под облезлый лепной потолок.

Искусственный свет по-новому раскрасил убранство зала. Хотя декораторы старались создать атмосферу заброшенности, на всем лежал грубый отпечаток подделки. Штампованные кресла, огромный муляж шкафа с ангелами, у которых были почти вестянские лица, синтетическое сено на столе – все это кричало, поражая нелепостью. Но особенно неуместно на этом фоне выглядели дорогие часы, стоявшие на каминной полке. Их мраморный корпус в форме пьедестала украшала бронзовая статуэтка Фемиды. Как и полагается, богиня правосудия имела полный набор священных атрибутов – весы с шарами и обоюдоострый меч длиной не более мизинца. Можно было поразиться искусству литейщика, непринужденно передавшего в металле легкие складки хитона, ниспадавшего к изящным ступням. И все же не это удивило Шперка. Его буквально пронзил характерный «ослепленный» взгляд Фемиды сквозь повязку, закрывавшую ей глаза. Федора Исидоровича охватило волной страха. Он стыдливо покраснел и, стремясь подавить неприятное чувство самоунижения, торопливо обратился к вестянке:

– Мне кажется, мадам, что я где-то уже имел честь видеть вас. Гм… Я не имею в виду тот злополучный день, когда нас швырнули с орбиты. Это было позднее… – Шперк потер пальцем переносицу. – Да-да, припоминаю… Летняя гастроль театра Барсуковых. Шекспир. Леди Макбет… Если мне не изменяет память, вы выступали в заглавной роли. Не так ли?

– Прекратите! – вспыхнула она. – Я промокла насквозь, и у меня нет никакого желания копаться в прошлом. Это пошло, милостивый государь! И зарубите себе на носу: перед вами Главный системотехник Ирнолайя из Кроо. Ирнолайя, а не базарная Коломбина.

Федор Исидорович растерялся. «Что-то сказал лишнее?» – подумал он. Не имея особого опыта в обращении с дамами, он решил принести извинения, но что-то внутри него яростно взбунтовалось и заставило говорить точно с чужого языка:

– Ваша позиция, мадам, гм… Ирнолайя… Для меня это совершенно неприемлемо, – проворчал он. – Я не боюсь прошлого и не считаю жизнь на Земле позором. Скажу больше: если бы мне было дано право помнить о ней весь остаток дней, я был бы только счастлив. Да-с, дорогая соотечественница.

Иролайя вызывающе рассмеялась.

– А вы все такой же, капитан Арновааллен, витийствуете. Говорите так, будто не знаете, что ваше желание неосуществимо и даже противозаконно! Впрочем, вы и на процессе вели себя как неотесанный болван. Резали правду-матку в присутствии Эксперта-хранителя. Это было скандально и глупо. После кровавой мясорубки, которую вы учинили на «Торраксоне», будьте благодарны, что вам вообще сохранили жизнь, дали возможность исправиться… И упаси вас бог еще раз заикнуться о Шекспире, вы меня поняли?

Шперк нервно зевнул. Гордячка, кажется, задала ему солидную трепку. Поделом. Он слишком рано пошел на откровение. Надо было заранее предусмотреть, что женщине не так легко перенести муку второго рождения. Она еще не обрела свою подлинную личность и потому мечется, как затравленный зверек. Что ж, ему преподали неплохой урок общения с эвакуантами. Впредь он будет осторожнее.

Федор Исидорович сделал вид, будто не принял слова вестянки всерьез. Он размял папироску и глубоко, с наслаждением, затянулся.

В зале наступила тишина…

 

3. ПРОКЛЯТЫЕ ВОПРОСЫ

 

Часы пробили одиннадцать.

Шперк чадно дымил, искоса погладывая на Ирнолайю, зябко поджимавшую босые ноги. Он молчал, опасаясь продолжать разговор, и всем своим видом показывал, что для него ночная встреча – явление ординарное и ни к чему не обязывающее. На всякий случай он даже нашел подходящее обоснование для такого рода позиции. «В самом деле, – думал Шперк, – мы почти не знали друг друга до ссылки, так стоит ли обременять себя новым знакомством в столь сложной ситуации, перед самым отлетом? Не лучше ли ограничиться пустяковым обменом любезностями?»

Немного успокоившись, капитан смог лучше рассмотреть беглянку. В ярком свете люмеона она выглядела намного старше. Следы однообразной примитивной жизни отчетливо проступали на ее тщательно загримированном лице. Он невольно заметил в ней первые признаки возрастной полноты, рыхлость обнаженных рук, нервную складку, отпечатавшуюся в углу крупного алого рта. Спустя тридцать лет вестянка стала очень напоминать земную женщину, и это немного удручало Федора Исидоровича, верившего в устойчивость генетических признаков, характерных для древних космических рас.

«Черт возьми, – думал капитан “Торраксона”, – где уж этой разжиревшей бабе понять, что тридцать земных лет, пусть даже самых скверных, не так-то легко выбросить из жизни! Они вооружили нас опытом чужой цивилизации, позволили заново пережить зарю коллективного мышления, еще не отравленного могуществом науки… И разве не подобна смерти утрата этого опыта? А ведь именно это освящает жестокий вестянский закон, требующий полного стирания воспоминаний о Земле. Это считается гуманным актом, необходимым условием духовного возрождения исправившегося преступника. Какая утонченная ложь! Так почему не поговорить о прошлом в последние часы перед расставанием? Нет, ничего не выйдет. Дамочка панически боится прошлого и готова закатить истерику. Жаль», – вздохнул Шперк.

Он поймал себя на том, что предвзято относится к Главному системотехнику. Плохо. В такой ответственный момент необходимо отбросить типично человеческие мерки. Срок ссылки истек, и надо быть добрее к собратьям по несчастью, щадить их самолюбие. Главное: их объединяет единая цель – возвращение. Ради этого можно и промолчать.

Замысловатый ход мысли немного позабавил Шперка. Он невольно улыбнулся, обнажив белизну фарфоровых зубов. Его лицо при этом так быстро переменилось, что Ирнолайя не удержалась от любопытного взгляда.

«Что-то повеселел старый хрыч, – терялась она в догадках. – Наверно, смакует непристойности об актрисах, злорадствует. Хотя… Куда этой навозной элите в такие тонкости. Просто скрывает от меня неприятные детали предстоящей эвакуации».

Ирнолайя прошлась по залу и сделала вид, будто с живым вниманием рассматривает картину, на которой был изображен чудовищный женский торс с раздувшимся, как у утопленницы, животом. Выдержав паузу, актриса обратилась к капитану с провокационным вопросом:

– Вам не кажется, наставник Арновааллен, что эвакуация плохо организована? Уже четверть двенадцатого, а группа еще не собралась. Чем это объяснить? Кто за это отвечает?

– Гм… – неопределенно хмыкнул Федор Исидорович.

– Халтура! – заключила Ирнолайя несколько театрально. – Обычный беспорядок и полное пренебрежение к нежелательным последствиям. Вот вам и цвет научной элиты – разложившаяся масса, проходимцы...

– Простите, но мне непонятен смысл слова «халтура». – Шперк уклонился от прямого ответа.

Актриса самодовольно хохотнула:

– Люблю редкие слова. Ну, да не в этом суть. Я не ожидала от Службы надзора такой расхлябанности. Они должны были обеспечить синхронность генетического сигнала для одновременного изъятия преступников из социального обращения. Наконец, нам должны предоставить приличную одежду, медицинский контроль, скромный досуг. А что мы имеем? Грязь, холод, полное отсутствие сервиса. Вам это нравится?

Шперк сделал вид, будто ищет пепельницу. Не найдя, положил окурок в карман и спокойно ответил:

– Это необходимо для конспирации, мадам.

– Вот как! – Ирнолайя скептически посмотрела на Федора Исидоровича и передразнила его: – Для конспирации… Куча мусора, сквозняки, смрад. Скажите просто: вы что-то от меня скрываете. Я права? Говорите же!

Шперк растерянно отвел взгляд и некоторое время молча рассматривал летевших ангелов на дверцах дубового шкафа. Он не знал, что ответить. Федор Исидорович имел смутное представление о системе секретной транспортировки отбывших наказание преступников. Хотя прежде он имел доступ к закрытой информации «Код – 201», многие отделы были ему недоступны. Особенно тщательно фильтровались сообщения, относившиеся к вестянскому судопроизводству. Задавая каверзные вопросы, Ирнолайя прекрасно знала, что ставит собеседника в тупик. Но Федор Исидорович не хотел сдаваться. За тридцать лет, проведенных в казуистических спорах, он чему-то да научился. Глубоко вздохнув, Шперк с нарочито небрежной интонацией ответил:

– Мадам, прежде всего договоримся, что мы не в трактире и здесь нет полового, которому можно дать по физиономии куском говядины. Мы можем сколько угодно негодовать, но от этого ничего не изменится, вы согласны?

– Допустим, – фыркнула Ирнолайя.

– Это во-первых. – Капитан загнул пожелтевший от табака палец. – А во-вторых, смею вас заверить, что у меня нет желания что бы то ни было скрывать от вас. Причина очень простая. Два часа назад я оставил все, что связывало меня с прошлым: дом, теплую постели, книги… Я шел с открытой душой. Какой мне резон обманывать вас?

– Не уклоняйтесь от ответа, – предупредила Ирнолайя. – Я желаю знать, где остальные.

– Я и не думал уклоняться. – Федор Исидорович незаметно подмигнул крылатому ангелу. – Я шел сюда с надеждой, а обнаружил пугающее меня обстоятельство. Казалось бы, радостное событие: встреча соотечественников за сотни световых лет от родины. И что я встречаю? Холод, равнодушие, подозрительность. О чем это говорит? За тридцать лет мы изменились, и не в лучшую сторону. Фиктивное существование, утрата личности, постоянный страх разоблачения – за все это надо было платить. Вот мы и заплатили лучшими сторонами своей души.

Шперк назидательно покачал головой.

– Нет, мадам, не стоит удивляться пустоте эвакопункта. Даже если сигнал услышали все, нет гарантии, что на него немедленно откликнутся. Вернее предположить обратное. Кое у кого не выдержали нервы, кое кому все равно где доживать последние дни – в вакууме, в трактире, в курной избе…

Ирнолайя испуганно посмотрела на Шперка.

– Вы это серьезно?

– Вполне.

– У вас опасные шутки, капитан. Вы ведь знаете, что нарушение генетической программы невозможно. Неужели вы допускаете, что представители высшей цивилизации могут променять идеалы Взрывающегося Тысячелетия на водку с квасом? О таком даже подумать страшно.

– Идеалы у преступников? – Шперк развел руками. – Ну, знаете…

– Вот я вас и поймала! – Ирнолайя вздернула искусно приклеенные брови. – Прелестно, капитан. Значит, вы с легкой душой способны поставить нас, вестянскую элиту, на одну доску с гомозаврами, рецидивистами и прочим сбродом! В таком случае, позвольте спросить, к какой категории уголовных лиц вы причисляете лично себя?

– На этот вопрос я отказываюсь отвечать, – сказал Шперк, небрежно откинувшись на диванные подушки.

– Почему? – настаивала Ирнолайя. – Вы же шли сюда с открытой душой! Так извольте обнажиться.

– Хотите услышать от меня гадости? Пожалуйста, – проворчал Шперк. – Да, сударыня, я капитан-наставник «Торраксона» – самый обыкновенный преступник. Вас это устраивает?

– Обыкновенный? Ну-ну, валяйте.

– Я смею так утверждать, потому что не вижу особой разницы между преступником, сидящим в звездолете, и рецидивистом, укрывающимся на чердаке. Пусть у них принципиально разные возможности, масштабы и средства, но сущность одна – насилие. Преступление аморально в любой системе счисления, оно абсолютно в любой точке пространства и времени.

– Адвокатствуете в пользу землян? Этих вонючих гомозавров? Очень милую компанию вы себе избрали! Что, в таком случае, заставило вас прийти на эвакопункт? Если вы считаете себя рядовым преступником, то какая разница вам, в какой точке пространства осуществлять насилие? С такой философией можно жить где угодно, хоть у черта в жилетке.

Шперк достал папироску и нервно затянулся.

– Я пришел, повинуясь генетической программе. Но если вникнуть глубже, подсознательный автоматизм ни при чем. Есть более сильные мотивы. Возможно, вам они покажутся мелкими, для меня же они – ценный результат ссылки.

– Что же это? Любопытно, – насторожилась актриса.

– Стыд, мадам, обыкновенный стыд. Вам знакомо это чувство?

Ирнолайя отвернулась к окну.

– Да, мне стыдно, что я, капитан-наставник, совершил гнусное преступление, не понимая этого ни там, на «Торраксоне», ни потом, во время следствия и суда. Я доказывал, что действовал в рамках служебного долга, что гибель команды репликатора произошла не по моей воле, а в результате неуправляемого процесса, нарушившего устойчивость аттрактора. Теперь я понимаю, что это была отвратительная ложь. Понял я не потому, что стал лучше, а потому, что жил на Земле, научившей меня самому удивительному качеству души – состраданию. Для меня обретение этого чувства – главное в жизни. Человеческая жизнь научила меня стыду и пониманию того, что моя вина ничем не может быть искуплена.

Ирнолайя потерла озябшие руки.

– Чудак вы, право, или помешанный, – сказала она. – Послушать вас – так впору вскрыть себе вены. Выходит, тридцать лет мучений – недостаточная плата за наши ошибки? Да у вас горячка, мой милый.

– Формально мера наказания была установлена точно. – Шперк выпустил широкое кольцо дыма. – Но стоит вникнуть в детали, и многое становится неясным. Возьмем, к примеру, прожитое мной последнее тридцатилетие. Считается, что я отбывал наказание чуть ли не в аду, и мою бренную плоть ежечасно терзали гарпии. Чушь! Когда вспоминаю мою тихую кабинетную жизнь, приятное самокопание, сытую дрему в богатых гостиных, я начинаю сомневаться, было ли это вообще. Это и есть страшное наказание?

– Значит, для вас это была только игра воображения. – Ирнолайя покачала головой. – Теперь понятно, откуда у вас закомплексованность, ощущение неискупленной вины. Пожили бы хоть денек в моей шкуре, тогда я бы посмотрела, куда делся ваш стыд. Красная девица! Меценаты, антрепренеры, поклонники… Одни модистки чего стоили – ужас! Как вы можете сомневаться в действии вестянской системы наказания?

– Я не говорил, что сомневаюсь, – уточнил Шперк.

– Ах да, вы, кажется, искали утешения. Поплачьтесь, поплачьтесь…

– Перестаньте кривляться, – процедил Шперк. – Возможно, я не испытал тех нравственных мук, которые выпали на вашу долю. Мой вывод касается только меня. Для меня подлинное искупление возможно только на Весте, в зоне Барлео-Альфа. Не мифическое искупление, а искупление черным и неблагодарным трудом.

– Допустим, – сказала Ирнолайя, возвращаясь к камину, – ссылка была для вас иллюзией искусственной личности. Тогда непонятно, какую цель преследовал суд, подменив наказание идиотским фарсом? Существуют тысячи более дешевых и эффективных способов морального и физического воздействия на преступников.

Шперк растерялся.

– Я устал, – с кислой улыбкой констатировал он. – Будем надеяться, что течение событий подскажет правильный ответ.

– Мне он не нужен, – тоном превосходства заявила актриса. – Я верю в реальность и действенность наказания. Тридцать лет изоляции и невозможности продолжать научную работу – достаточная плата за катастрофу на Делье-М. Надеюсь, и вас скоро оставят навязчивые идеи. Психотехники сотрут модельную личность Шперка и возродят капитана Арновааллена.

– С какой легкостью вы похоронили мое земное «я», – сказал Шперк, с трудом сохраняя внешнее спокойствие. – Неужели оно не имеет самостоятельной ценности?

– Это всего лишь психомодель гомозавра, выдуманная сценаристами! Она отжила свой срок и подлежит уничтожению. Не надейтесь прихватить ее с собой на Весту.

Шперк пристально посмотрел на Ирнолайю. Он не мог понять, откуда в этой рыхлой дамочке такая глухая ненависть к Земле, к ее культуре. Странный результат ссылки! Неужели прекрасные образы, которые актриса создавала на сцене, постоянное соприкосновение с шедеврами драматургии и поэзии оставили ее равнодушной? Трудно представить такую духовную слепоту некогда талантливого ученого. «Проклятые вопросы повисли в воздухе, – заключил Шперк. – Пора кончать комедию».

Ирнолайя покосилась на дверь и испуганно зашептала:

– Кажется, за нами следят. Т-сс…

Шперк прислушался. Дом был погружен в тишину, и только под полом тяжело дышал кондиционер.

– Успокойтесь, сударыня, – нарочито громко сказал он. – Мы одни.

Она дрожавшей рукой показала в сторону двери.

– Там кто-то ходит. Посмотрите, прошу вас.

Шперк лениво развалился на диване.

– Это шумит ветер, – сказал он, посмеиваясь над системотехником. – Просто ветер, мадам.

Ирнолайя покачала головой и по-птичьи поджала босую ногу…

 

4. КОНТАКТОЛОГ ЛЕЙМЮНКЕРИ

 

Предчувствие не обмануло Ирнолайю. Скрипнув ржавыми петлями, дверь приоткрылась. Потянуло сквозняком.

От удивления Шперк следка подался вперед и глянул в образовавшуюся щель. Из темноты выплыло белесое пятно, и отсвет люмеона проявил черты испуганного женского лица – дрожащий детский подбородок, вздернутый нос «тюпочкой» и круглые стеклянно-голубые глаза. У Шперка неприятно заныло под ложечкой. Такие слащавые, лишенные индивидуальности мордочки он прежде замечал только у продавщиц ювелирных магазинов и у курсисток, одержимых манией всемирной эмансипации.

Не успел он приосаниться, как дверь распахнулась, и незнакомка, зашуршав платьем, вскарабкалась на трухлявый порог. Вид зала поразил ее воображение.

– Ишь ты! – ахнула она. – Милый шалашик.

Успокоившись, Ирнолайя бросила скептический взгляд на вестянку, с такой непосредственностью восхитившуюся техническими безделушками. Актриса приметила, что странная особа одета дорого, но безвкусно. Ее шелковое платье висело мешком на костлявых плечах, грязные кружева траурной рамкой обрамляли непомерно глубокое декольте, массивные купеческие перстни унизывали пальцы нервных жилистых рук. «Настоящее пугало, – заключила Ирнолайя. – Даже трудно вспомнить, где я ее могла прежде видеть».

Гостья довольно быстро пришла в себя. Она стала ходить по залу, радостно повизгивая и прищелкивая языком. Когда детали обстановки перестали ее занимать, она сунула пластиковую соломинку в рот и, повернувшись на каблучке, уставилась на капитана.

Шперк нахмурился. Ему было неприятно откровенное разглядывание. С другой стороны, появление новой эвакуантки неожиданно вселило в него надежду, что он сумеет взять реванш у Ирнолайи. Сама реальность в образе жалкой опустившейся особы опровергала веру актрисы в расовое превосходство вестян. «Милая, очень милая крошка», – пытался расчувствоваться Федор Исидорович, но, что было самым удивительным, сознание правоты не радовало. Хотя он и предполагал, что под воздействием земных условий «модель личности» может утратить часть защитных подпрограмм, такой катастрофический распад явился для него полной неожиданностью. «Как это могло произойти? – спрашивал себя Шперк. – Как могла вестянка превратиться в уличную девку? Дефект программы или результат кризиса древней вестянской культуры? Пока ясно только одно: “гомункулус” не выдержал тридцатилетнего испытания. Он развалился, и трудно представить себе, что может возродить его из пепла. Бедная крошка, – заключил Шперк. – Кто знает, что ждет ее в будущем. Витринная полка в музее космических культур или самое страшное: бесследное исчезновение в лабораториях генной инженерии. Неясно, необъяснимо, ужасно!..»

Мрачный вид Шперка разозлил вестянку. Она выплюнула огрызок соломинки и прогнусавила:

– Нос воротить изволите-с? Будто не признали. Ай-ай. Наденьте пенснэ, папаша. Поднатужьтесь. Неужели во мне ничего не осталось от контактолога Леймюнкери?

Шперк растерянно молчал.

– Ну, а вы, мадам Ирнолайя, – вызывающе бросила через плечо эвакуантка. – Уж вам-то стыдно жаться в углу. Припомните лучше Делье-М. Бурное было времечко… Вы тогда частенько пользовались нашими рекомендациями. Не так ли?

– Пользовалась, – брезгливо ответила актриса. – И очень сожалею об этом. Ваша лаборатория, пресловутый «Гепар. Сульф» поставлял чистейшую липу. Не вижу повода для щенячьих нежностей.

– Понимаю… – Леймюнкери захлопала кукольными ресницами. – Шьете мне дело. Не выйдет-с, мадам. Я рассчиталась за прошлое и не намерена впредь лобзать пятки судейского. – Контактолог вновь смерила капитана уничтожающим взглядом. – Может быть, и у вас есть в запасе парочка рекламаций. Выкладывайте, капитан.

– К счастью, я не имел никакого отношения к вашему заповеднику, – выдавил Шперк.

– Грубая ложь, – возмутилась контактолог. – Где вы этому научились? Впрочем, немудрено – тридцать лет среди гомозавров плюс склероз и старческое слабоумие… Если хотите, могу напомнить некоторые исторические детали.

– Не стоит, – предупредительно заметил Шперк. – Мы только что договорились с мадам Ирнолайей не вспоминать о прошлом. Считайте, что я вам верю.

Леймюнкери вопросительно посмотрела на Ирнолайю.

– Ловко придумано, – заключила контактолог. – Только поясните, кэп, глупой женщине – о каком прошлом был уговор? О том или этом?

– Не все ли вам равно, – съязвила Ирнолайя. – Думаю, вам будет выгодно вообще помалкивать о своей жизни.

Эта небрежно брошенная фраза произвела на Леймюнкери действие неприкрытого удара.

– Вы забываетесь! – взвизгнула она тонким срывающимся голоском. – Вы, жалкая провинциальная примадонна! Я горжусь своим прошлым. Горжусь премией Координаторов, своей работой по экспресс-анализу палеоинформации. А вы!.. – Леймюнкери закашлялась, лицо ее приняло страдальческое выражение, худые плечи тряслись, как у куклы, подвешенной на веревочках.

– Черт с вами, гордитесь своим прошлым, – воспользовавшись паузой, огрызнулась Ирнолайя. – Только непонятно, что оно вам дает. Вам смягчили меру наказания, привили гены титулованной особы? Чушь!

– Не ваше дело!

Леймюнкери прикусила губу и спрятала лицо под черной вуалью. Она чувствовала себя униженной и разоблаченной. Встреча уже не радовала ее. Задохнувшись от обиды, она торопливо подошла к окну и жадно глотнула воздух. Ей не верилось, что земная жизнь подошла к концу, где-то там, по ту сторону ночи остались и хор цыган, и пьяный купчик, храпящий в дешевом нумере…

Леймюнкери вздрогнула. Она вдруг увидела сизую физиономию купца Третьей гильдии Гаврилы Карасева, который своим обликом чем-то напоминал «Гуртала» – примитива из планетарного заповедника «Гепар. Сульф», и ей стало страшно. Она закрыла глаза, но образ Гаврилы не пропадал, а только скалил белые зубы и беззвучно гоготал. Это был уже не купец, а самый настоящий монстр, покрытый толстой фибрионовой чешуей. Он грубо рвался из глубин насильно забытого прошлого, возвращая ее к последним дням работы в заповеднике, к отчаянной борьбе с Центром Координации, завершившейся полным провалом…

…Это было цепью случайностей. Катастрофа готовилась давно, почти с самого основания заповедника «Гепар. Сульф».

Когда Леймюнкери приняла лабораторию анализа палеоинформации, на всем лежал отпечаток запущенности и дезорганизации. Она была удивлена: крупный научный центр, имевший стратегическое значение, снабжался устаревшей аппаратурой, произведенной в глухой провинции. Но самую печальную картину представляло подопытное стадо гурталов – дикое, вымирающее. Постоянная нехватка пищевых капсул и плохой медицинский контроль способствовали вспышкам эпидемий, снизивших численность популяции до критического уровня.

Леймюнкери надеялась вернуть заповеднику былой престиж. Были смонтированы новые кормораздаточные автоматы, загнанное в силовые клетки стадо гурталов работало на пределе возможностей, и поступавшая с «Тиниуса» палеоинформация контролировалась в режиме полного насыщения.

Но достигнутое с трудом плато стабильности оказалось непрочным. Через три года почти вышла из строя линия силового заграждения. Почувствовав свободу, гурталы грабили склады пищевых капсул. Леймюнкери понимала, что, опустошив холодильные камеры, голодная орда двинется к лабораториям экспресс-анализа. Озверевших мутантов уже ничто не остановит.

Леймюнкери обратилась за помощью. Началась затяжная бюрократическая борьба с Центром координации, который вместо оборудования заваливал «Гепар. Сульф» бесполезными инструкциями.

В начале 596 года Взрывающегося Тысячелетия угроза разрушения стала неотвратимой. В отчаянии Леймюнкери пошла на рискованный шаг. Минуя каналы Центра координации, она обратилась в Службу катастроф, надеясь, что прогнозисты помогут заповеднику. Центр координации разразился угрозами. Руководству заповедника вменили в вину дезорганизацию научной работы, попустительство «разложившимся элементам, преступный срыв контроля палеоинформации.

Это была ловушка, сотканная из демагогии. Только Леймюнкери знала, какой ценой удавалось обрабатывать возраставший поток информации и тестировать его с помощью неуправляемого стада. Чиновникам, однако, мерещились коварные заговоры, тайная обработка сознания. Лидеры элитной пленки игнорировали любые аргументы, в том числе ссылки на элементарные законы биопрограммирования.

Жизнь в заповеднике стала невыносимой. Гурталы наступали, и самому последнему роботу-раздатчику было ясно, что «Гипер. Сульф» переживает последние дни.

Лишенная поддержки, Леймюнкери полностью утратила чувство реальности. Вопреки логике событий она отказывалась признать себя побежденной, судорожно цеплялась за пост, погубивший немало талантливых контактологов. Она была готова идти на любой риск, самое безрассудное предприятие. Именно тогда она разрешила зоопсихологу Наомортане осуществить рискованную вылазку.

Формально предложение Наомортаны было научно обоснованным. Многие годы зоопсихолог работала с гурталами и добилась больших результатов. Во время профилактических пауз Наомортана облачалась в легкий скафандр и бесстрашно шла в зону биоконтроля, где обитали забитые потомки протоцивилизации. Там на правах «нейтралитета и полного доверия», шаг за шагом преодолевая барьер отчуждения, она изучала формы разумного поведения примитивов. Это был нелегкий путь, но главное было достигнуто. Ей удалось доказать, что внутригрупповые отношения в стаде более совершенны, чем те, что были выявлены официальной экспертной комиссией. Новые данные, однако, замалчивались Центром координации, не заинтересованным в закрытии «Гепар. Сульф». Теперь, когда над заповедником нависла угроза, Наомортана решила практически доказать, что гуманное и честное отношение к мутантам способно без устрашающей техники управлять поведением стада.

Никто, кроме Леймюнкери, не верил в успех. Стадо было на грани взрыва, и любая оплошность могла сыграть роль запального устройства. И все же Наомортана отправилась к разрушенным линиям заграждения.

Все закончилось быстро. Полуразложившиеся пищевые капсулы сделали свое черное дело. На короткое время Наомортане удалось успокоить стадо, увлечь игрой с кормораздаточными автоматами, но вскоре пиршество прервалось. Приступы острого отравления проявились несколько часов спустя. Обезумевшие самки прижимали к бронированной груди парализованных детенышей.  Примитивы окружили Наомортану, не оставив ей надежд на спасение. Попытки рассеять стадо окончились неудачей.

Когда гурталы скрылись в развалинах древнего города, команда стражей, телепортированных с «Тиниуса», смогла лишь обнаружить остатки скафандра зоопсихолога. Контакт не состоялся.

С этого момента началось стремительное падение Леймюнкери в черные слои Октавы, закончившееся ссылкой – изощренной пыткой, растянутой на три десятилетия. И вот сейчас, когда, казалось, гибель Наомортаны искуплена ценой опустошения и позора, Леймюнкери было тягостно ощущать откровенное презрение эвакуантов. У них не было на это никакого права. Она не нуждалась в их сострадании и их дешевой реабилитации…

…Отвернувшись от окна, Леймюнкери сказала тихим, но неприятным голосом:

– Если бы вы знали, как я ждала встречи. Вы оказались злыми и чванливыми, как гомозавры. Не могу понять, чем вы лучше меня. Хотя бы вы, папаша. Вам крупно повезло: отсиделись в норе, протерли парочку дорогих халатов. Все мы равны перед будущим. Муки, выпавшие на мою долю, вам и не снились.

– Вы ошибаетесь, сударыня, – растерянно пробормотал Шперк. – Мы разделяем ваши чувства. Лично я…

– Какой вы великодушный, кэп! – перебила его контактолог. – Прямо Конфукий в белых перчатках. Дешевый трюк. Вам ничего не стоит подбросить комплимент. Придется вам принимать Леймюнкери такой, какая есть. Так что слушайте, господа, слушайте трагикомическую историю моей земной прогулки. Это моя месть. Затыкайте уши, закройте глаза. Ничего не получится. Придется вам немного запачкаться, хотите вы этого или нет.

 

 5. ДЕВУШКА С ОЩИПАННЫМ ГУСЕМ

 

Было счастливое время, когда я еще верила в гуманность вестянской Фемиды. Да, был суд. Был оглушающий шок ингемотерапии. Затем наступил новый этап унижения. Психотехники вылепили мне чужую, по-видимому, глупую физиономию, записали мне в память матрицу банальных фраз, полный набор разнообразных оханий и аханий, жаргонных словечек. Перед ссылкой советник Эронтерн ознакомил меня с актом, согласно которому каждое лицо, подвергнутое психическому переходу в иную пространственно-временную структуру, имеет неотторжимое право на полную обратимость всех параметров личности. Советник назвал это абсолютной гарантией. По истечении срока ссылки мне предоставят широкие возможности для возвращения в элитарные пленки Октавы…

Сейчас я понимаю, что это был обман. Думаю, что и вы, любезные соотечественники, это понимаете. Произошла отвратительная метаморфоза: мы, цвет вестянской элиты, обратились в студенистых расслабленных моллюсков, с тупой верой убежденных в прочности своей раковины. Вас оскорбляет такое сравнение? Посудите сами, господа, что может представлять из себя разумное и чувствующее существо, вырванное из всех подсистем кооперативного поведения. Нечто стократно худшее, чем моллюск, который все же принужден бороться за существование и прочно сжимает створки раковины при малейшей опасности. А что осталось в нас, кроме беззаботного ожидания, жалкой игры в поддавки, которую мы вели с чужим миром?..

В тысяча восемьсот восемьдесят втором году я обосновалась в захолустном городке М**. Это был типичный мещанский рай, где чиновник Пьеро томится в земской управе, Арлекин в полицейском мундире дубасит всех направо и налево, а богатая вдовушка Коломбина увлечена социальными утопиями и спокойно грабит мужиков. Искусство психотехникв окаалось на высоте: мне стоило большого труда занять новую точку в том житейском многоугольнике. Крупный банковский вклад, записанный на мое имя, приносил солидные проценты. Я могла жить на широкую ногу, развлекаться и содержать в образцовом порядке каменный сарай, который гомозавры с завистью называли особняком. В общем, потекла сытая спокойная жизнь в странном космическом корабле, со скоростью годовых циклов мчавший меня сквозь бездну тридцатилетия…

Однако вскоре со мной стало твориться что-то непонятное. Неведомое чувство все чаще тревожило мою душу. Я не понимала его и прогоняла изо всех сил, но, как я ни мнила себя вестянкой, чувство это крепло и пускало глубокие корни.

С особой силой оно угнетало меня по вечерам, когда я усаживалась перед окном гостиной и, поглаживая ангорского кота, смотрела на улицу, полную непрерывного движения. Мимо проносились экипажи, шныряли мальчишки рассыльные, кричали коробейники, гуляли чинные парочки. Это был разноликий образ земной жизни, загадочный и непохожий на те абстрактные модели цивилизаций, которые рождались и умирали в недрах моделирующего комплекса на Фоногоре.

Вскоре я начала понимать причину нервического состояния. Я все больше становилась земной женщиной, и во мне пробуждались новые стереотипы поведения. Одним словом, я затосковала, как самая обыкновенная барыня, у которой болит голова от папильоток и фруктовой диеты.

Тогда же мне явилась коварная мысль осуществить микроконтакт с гомозаврами на самом высоком светском уровне. Правда, это было ненамного легче, чем приблизиться к стаду гурталов, но, взвесив все «за» и «против», я отважилась на рискованный эксперимент.

С этой целью я, по примеру многих, обзавелась компаньонкой – разорившейся дворянкой мадам Лампасовой, которая на правах «автомата-переводчика» согласилась вывести меня в свет. То была чрезвычайно опытная дама с колючими глазами, злым языком и широкими связями. С ее помощью я довольно быстро усвоила неучтенные психотехниками формы внутривидового поведения: жесты, манеры, репертуар мимических выражений – от болезненной томности до имитации предобморочного состояния.

Мои первые визиты, загородные прогулки и танцевальные па в дворянском собрании вызвали зависть среди провинциальных львиц. Зато мужская половина общества была покорена. У нас образовались постоянные визитеры, почитавшие за великое счастье ежедневно навещать меня, слюнявить мне ручки и пить отвратительную жижу под названием «кофий».

Очень скоро Лампасова научила меня жить на широкую ногу, сорить деньгами, поток которых казался неиссякаемым. Я наслаждалась контактом, феноменом отсталой земной культуры и все более смотрела на ссылку как на продолжение моей научной работы в необычном качестве.

Шло время. Незаметно в моих отношениях с Лампасовой наступил перелом. По-видимому, начальный курс интеркосмического общения был окончен, и ловкая старуха, овладев инициативой, стала мне навязывать новый очень рискованный тип поведения.

Я и раньше примечала в компаньонке наличие тайных, тщательно скрываемых свойств личности. Теперь Лампасова раскрыла все карты. С наглостью, свойственной гомозаврам, она втягивала меня в сферу своих авантюристических интересов. Она была слепа к краскам мира. Единственной страстью, воспламенявшей ее холодный мозг, была игра в рулетку.

Поначалу я сопротивлялась ее расточительному увлечению, но она находила любой повод, чтобы затащить меня в игорный дом, увлечь магией чисел, гипнотическими жестами крупье.

Я не очень опасалась невинного с виду развлечения. Однако несколько ночей, проведенных за игорным столом, имели для меня губительные последствия. Я заболела, когда лопаточка крупье унесла по ту сторону стола горстку золотых монет. Я задрожала, покрылась испариной точно от сильнейшей интоксикации. Биологические прививки не уберегли меня от вируса алчности, и в моем разгоряченном мозгу разом померкли в Альфа-Рау, и «Тиниус», и медовые лучи Фоногоры. Остались только скрипучий шепот Лампасовой и тихий стук костяных жетонов…

Казалось бы, старуха могла гордиться успехами своей методы воспитания. Но она все чаще ворчала и капризно морщила усеянный бородавками подбородок. Ее не устраивал номинал тех жетонов, которые имели хождение в провинциальных казино. Кроме того, она ничего не смыслила в теории стохастических процессов, ей казалось, что в мире существуют «точки кристаллизации», где колесо фортуны застревает в выигрышной позиции.

Преодолевая мое интуитивное сопротивление, она начала затяжную осаду. В качестве осадного орудия она использовала рыхлый, кишевший бактериями организм. У Лапласовой вдруг открылись многочисленные хвори и разного рода болезненные симптомы, из-за которых жизнь в моем маленьком «космическом корабле» стала невыносимой.

Потянулась вереница толстопузых врачей в пенсне, слетались стайки алчных сестер милосердия. Я содрогалась от запаха варварских лекарств, казалось, пропитавших каменные стены особняка. Я была поражена бессилием земной медицины, все достижения которой умещались в пузырек со льдом. А болезнь, между тем, затягивалась и грозила тяжелыми осложнениями. Мне пришлось уступить, и тогда, уповая на советы лекаря, было решено срочно уехать за границу, где мягкий климат и природные источники совершали чудеса исцеления.

Получив паспорта, мы укатили в центр континента на какой-то ужасной тепловой машине, которая, содрогаясь, исторгала из себя столбы пламени и дыма. Там, облюбовав самый модный курорт, мы сняли чистенький домик с фальшивыми окнами, купили выезд и обзавелись прислугой. Все устроилось так быстро и тихо, что я забыла об инструкциях психотехников и вела себя крайне безрассудно. Новые впечатления начисто затмили прошлое. Мы совершали утренние моционы по бульвару, пили тухлую воду из источника, а вечерами отправлялись в ближайшее казино.

Здесь, в полумраке, среди чахлых пальм и лакеев, я обнаружила необычный микромир, характеристики которого отсутствовали в каталоге Броккенроуэлла. Это была необычайная замкнутая система, по сравнению с которой бледнел вестянский паноптикум на Санформане. Игорные дома маленького курорта порождали удивительное разнообразие монстров – нас окружали титулованные особы, родовитые бездельники, профессиональные шулеры, безумцы и финансовые тузы.

Многоопытная Лампасова знала, как трудно поразить этот мирок генеалогией и сверканием бриллиантов. Воспользовавшись моей наивностью и неприкосновенным капиталом, она вовлекла меня в такую крупную игру, что очень скоро мы стали настоящей сенсацией. О нас писали в прессе, нас преследовали репортеры и жадная до зрелищ толпа гомозавров.

Такой успех окончательно вывел меня из фокуса устойчивости, и Лампасова, перешедшая от минеральной воды к «мадере», точно тупой детерминированный робот, тащила крошку Леймюнкери к финансовому банкротству.

И критический момент наступил. Когда в одну ночь метелочка крупье подмела наши последние жетоны, наступил час расплаты. Спасаясь от позора, мы срочно упаковали чемоданы и поспешили вернуться домой.

Втайне я была довольна таким поворотом событий. Мой «космический кораблик», мой особняк, кружившийся под северными звездами, изящно сервированные обеды, журналы мод и ангорские коты были куда большей гарантией безопасности, чем прокуренные залы казино. Конечно, я совершила ошибку, но мне казалось, что ничего страшного не произошло – наверняка вестянская фемида предусмотрела защитные программы на случай небольших жизненных неудач. Увы, господа, это оказалось иллюзией.

Однажды ко мне заявился необычный визитер. Это был молодой крошечный гомозаврик с тоненькими усиками и пуговичными глазами. Он вежливо снял канотье и принялся бесцеремонно осматривать мебель, картины, столовое серебро. На мои удивленные вопросы он отвечал скорбным молитвенным тоном: «Очень сожалею, сударыня… Примите мои… И прочее… Ваша недвижимость пойдет с молотка-с в счет долгов… Очень сожалею…»

Вначале я приняла его слова за остроумную шутку и для приличия предложила ему отобедать. Но тут случилась совсем дикая сцена. В гостиную с шумом ворвалась Лампасова и, недолго думая, запустила в шутника початую бутылку «мадеры». Гомозаврик куда-то мигом исчез, а разъяренная старуха орала во всю глотку, пиная ангорских котов: «Мы нищие! Нас выбросили на улицу! В чулан! Я этого не переживу!» Ее монолог продолжался так долго, что я в конце концов поняла: легкомысленное отношение к законам ссылки обернулось подлинной катастрофой.

Вам не трудно представить, господа, что мне пришлось пережить, когда я столкнулась с грубым социальным механизмом, господствовавшим в этой звездной провинции. Я металась в поисках кредита, нанимала адвокатов, прятала драгоценности, искала защиты у влиятельных особ. Безрезультатно. Гомозавры, прежде широко раскрывавшие передо мной двери своих домов, брезгливо отвернулись от нищей вестянки. Они оказались более жестокими, чем гурталы. Их улыбки были страшнее оскала мутантов.

Когда старуха Лампасова ушла в приживалки к генеральше Путятиной, я осталась совершенно одна на чужой планете. Но как ни тяжело было мое поражение, ссылка продолжалась, на мне по-прежнему лежала обязанность жить, скрываться, играть навязанную психотехниками жалкую роль.

У меня еще оставалась мизерная рента, позволявшая кое как сводить концы с концами. Я сняла тесную каморку с видом на черный базар и с тех пор вела себя как затворница, избегала любых контактов с гомозаврами. Опасаясь вновь нарушить мнемоинструкцию, я постигала константы земной культуры, читая дешевые книги, которые за медяки брала в лавках букинистов. Это был единственный безопасный способ квазичеловеческого существования.

Что-то кардинально менялось в структуре моего мышления. Я стала все чаще задумываться о том месте, которое занимала в этой гигантской империи гомозавров. Инстинкт контактолога подсказывал, что все эти годы я была на ложном пути. Я пыталась примириться с жандармским миропорядком, тогда как мне надлежало противопоставить себя существующей действительности. Разумеется, с точки зрения ортодоксальной контактологии такая суперпозиция была запрещена. Но я больше не могла вести прежний паразитический образ жизни и теперь стремилась к поиску более гибких программ поведения.

К сожалению, у меня был узкий спектр возможностей. Путь в науку был наглухо закрыт шоковой ингемотерапией. Уровень моих профессиональных знаний опустился почти до нуля, я не могла воспроизвести по памяти даже простейший ряд некогерентных цивилизаций. Да и не нужны были гомозаврам мои знания. Голод, войны, разнообразные формы социального насилия, эпидемии, поголовная неграмотность, религиозный фанатизм – эти мощные барьеры, надо полагать, еще многие столетия будут способствовать консервации примитивного земного мира. Здесь я была бессильна. Реальной оставалась только сфера художественной деятельности. Похрустывая сухарями, я нисколько не сомневалась в том, что искусство не просто «мечта и сон», оно способно на самом тривиальном материале строить широкие концепции о смысле жизни, морали, истории. Искусство открывало простор творческой фантазии, свободно преодолевающей границы между временами, странами, культурами. Это очень вдохновляло меня. Я прекрасно понимала, что любая попытка осуществить эстетический контакт будет уникальной в истории отношений Большой Октавы и Земли. Понимала… Но дальше красочных мечтаний дело не шло.

А между тем стрелка космического хронометра отмеряла унылые годы, отравленные возраставшей дороговизной и полной бесперспективностью. Проценты, на которые я жила, едва спасали от голодной смерти. Я обносилась, ходила в лохмотьях, спала на куче старого тряпья, кишевшего отвратительными насекомыми – вечными спутниками гомозавров.

В конце тысяча восемьсот девяностого года доходный дом, где я жила, был продан, а новый владелец удвоил квартирную плату. Это было страшным ударом. Мне пришлось вторично нарушить индивидуальную мнемоинструкцию и броситься на поиски заработка.

Хотя это было непростым делом, мне неожиданно повезло. Мое тело, вылепленное психотехниками по формуле «золотого сечения», как оказалось, имело определенную эстетическую ценность. Я стала натурщицей. Правда, эта профессия издревле считалась у гомозавров предосудительной, но зато я была спасена. Возможность приобщения к миру искусства давало мне, наконец, надежду, что рано или поздно мне удастся осуществить эстетический контакт с гомозаврами и тем самым в опосредованной форме повлиять на темпы развития этого отсталого мира.

Студия Дементия Порфирьевича Поползова, где я начала позировать за полтинник в час, была довольно большой для уездного города. Дементий Порфирьевич сумел нажить солидное состояние, выполняя заказы на фамильные портреты, роспись залов и вывески доходных заведений. Гомозавры были в восторге от его полотен, на которых слепые казались зрячими, уродцы – олимпийскими богами, а костлявые старухи – девицами на выданье.

Правда, разбогатев, Поползов начал чудить. Он грубо оскорблял заказчиков, гнал всех в шею и ночами писал аляповатые картины с гусями и прачками. Его внешняя простота, фантастическое бахвальство и теория, согласно которой «поить людей для их воспитания – дешево, быстро и безопасно», привлекали к нему множество учеников. Трудно сказать, чему он их мог научить. Он и в светлые деньки смотрел на учеников как на собутыльников, а уж когда страдал запоем, так и вовсе забывал об их существовании. В такие времена по студии слонялись хмурые художники, готовые в любой момент связать полотенцами буйствующего учителя. Сам же Поползов беспричинно буянил, бил французские сервизы и зычно орал: «Ужо я вам морды распишу, маляры проклятые! Колодники, грубияны!» Но в остальном Дементий Порфильевич был человеком обходительным и даже ласковым.

Жизнь моя понемногу налаживалась. Я стала спокойнее, похорошела и надеялась, что последнее десятилетие пройдет без волнений и рискованных контактов.

Но все произошло иначе.

К весенней капели в мастерской Поползова объявился новый ученик, некто Алешка Капустин. Сначала он был неприметен среди прочих учеников, но вскоре Дементий Порфирьевич крепко привязался к нему и почитал чуть ли не за сына. Они частенько выпивали вместе и в субботние дни ездили по ресторациям, где вели жаркие споры о живописи, колорите и прочих тонкостях. Теперь уже все знали, что Поползов считает нового ученика истинным талантом и в трудные моменты готов полностью довериться его руке. Во всяком случае, во время запоев мэтра Алешка, которого чаще звали Альфредом, дописывал незавершенные полотна учителя. Он золотил прозрачно-влажные облака, покрывал нежной зеленью кроны молодых берез и дорисовывал гусям красные шишаки. Этой невинной с виду ретушью Дементий Порфирьевич бывал очень доволен и неизменно восхищался тонким Алешкиным чувством колорита.

Незаурядные способности Алешки-Альфреда вызывали во мне некое подобие любопытства. Чуть-чуть вообразив себя провинциальной барышней, я нашла, что новый ученик весьма недурен собою. Он был высок, пружинист, носил изящную бородку а-ля Ришелье и немного картавил, что придавало его речи особую располагавшую к себе мягкость. Но, в основном, характера он был скрытного, всегда держался на некоторой дистанции, и глаза его – темные, непроницаемые – странно ускользали от прямого взгляда.

Незаметно мое любопытство перешло в новую, более осмысленную фазу. Хотя я презирала Алешку как типичного примитива, это не мешало мне видеть, что его безошибочный инстинкт художника представляет огромную ценность. А так как я все еще надеялась взять реванш за поражение в казино, Алешка в перспективе мог стать «живым оружием» в моих руках.

Это была заманчивая идея – исподволь повлиять на дремотный мир гомозавров, ограниченный узкими рамками изолированной планеты. Да, господа, я замыслила средствами искусства дать земной цивилизации новый идеал – идеал космической культуры. Мой расчет был абсолютно научен. Ведь если жалкие обломки античных скульптур смогли породить Ренессанс, то не было ничего алогичного в предположении, что мое тело, став объектом искусства и… поклонения, предстанет новым эталоном прекрасного! Возвышенные идеи Взрывающегося Тысячелетия будут сиять на полотнах талантливых живописцев, станут программировать жалкие мозги примитивов, будоражить их, звать к недостижимому…

Для этой цели мне нужен был Альфред – балагур и повеса, не знавший себе подлинной цены.

К сожалению, все мои попытки привлечь к себе внимание нового ученика ни к чему не приводили. Молодой человек с усмешкой выслушивал мои внешне наивные рассуждения о линии, технике рисунка, эффектах текстуры и освещенности. Он обращал все в шутку и не желал видеть во мне Мону Лизу эры межгалактических перелетов.

Я утратила было надежду, но счастливый случай пришел мне на помощь.

Однажды Дементий Порфирьевич попросил меня позировать для его новой композиции «Девушка с ощипанным гусем». В течение трех дней, дрожа от холода, я выдергивала перья у жирного гусака каким-то особым движением, которое живописец стремился уловить точным мазком кисти. Ничего не получалось, Поползов нервничал, курил сигары, ругался и для отвода души то и дело прикладывался к графинчику. К утру четвертого дня Дементий Порфирьевич едва держался на ногах, выкрикивал нечто нечленораздельное и в довершение всего разбил очень дорогую венецианскую вазу. Встревоженные ученики сбежались на шум и, недолго думая, спеленали Поползова полотенцами. После этого уже ничего не оставалось делать, как отвезти Дементия Порфирьевича домой, где под присмотром врача и сиделки он мог бы прийти в разум.

В самом происшествии не было ничего необычного. Хуже было другое – в приступе белой горячки Дементий Порфирьевич изуродовал незаконченную картину. Изрезанную бритвой «Девушку с ощипанным гусем» нашли в печной трубе. Ученики неприлично острили на этот счет. Один только Альфред отнесся к делу с полной серьезностью и тут же взялся за реставрацию холста. Он сшил изуродованное полотнище, закрыл трещины и, восхитившись оригинальностью композиции, решил слегка поправить неуверенную руку учителя.

Тогда-то Капустину впервые пришлось обратиться ко мне с просьбой. Заикаясь и краснея, он пожелал видеть меня в студии утром следующего дня, пообещав удвоить плату. Я с радостью согласилась и в тревожном ожидании первого сеанса купила на базаре отменного «хлебного гусака» взамен прежнего, успевшего протухнуть.

Наконец наступил долгожданный час. Алешка-Альфред нацепил фартук и начал тихо работать, изредка бросая на меня равнодушный, немного рассеянный взгляд.

Это был плохой признак. В отчаянии я зло ощипывала гуся и уже не надеялась, что Альфред сможет увидеть во мне скрытые признаки неземной природы. Но не успел еще сеанс закончиться, как Алешка в сердцах бросил кисти и, свалившись в кресло, пробормотал: «Ничего не понимаю, ей-богу… У вас какие-то странные руки, сударыня. Кажется, что в них нет костей, а так-с, одни хрящи. И как это Дементий писал вас, бедолага?..»

После такого начала Капустин понес вздор о линии, анатомии, греческой скульптуре и, ощупывая кисти моих рук, удивлялся их необычайной гибкости. Временами мне казалось, что он сомневается в реальности моего существования, точно я была дипломированным средневековым призраком. Он заставил меня ходить, поворачиваться, вальсировать, и каждое новое движение вызывало у него недоумение, мучительный вопрос…

Я была довольна произведенным эффектом. Алешка прозрел и с того дня резко переменил свое отношение к жалкой натурщице. Теперь я позировала ему почти ежедневно. Он делал массу быстрых зарисовок, нервничал и сокрушался по поводу своей бесталанности. Я как могла помогала ему практическими советами, исподволь внушала ему мысль о наступлении новой эпохи, когда чисто земные идеалы растворятся в более совершенных надзвездных структурах. Он был сущим ребенком и почти ничего не понимал, но моментами мне казалось, что его неразвитые умственные способности стремительно растут под действием сложной перцептивной системы, которую являло мое искусственное тело. Вдохновленная первыми успехами, я уже верила, что с помощью Алешки смогу дать отсталой планете новый толчок интеллектуального развития.

Увы, все обернулось маленькой пошлой трагикомедией. Неучтенные параметры, факторы психического разброса… Природа гомозавров оказалась гораздо сложнее моделей, выработанных вестянской наукой. Достигнув с моей помощью довольно высокой стадии духовной культуры, Алешка сохранил в себе атавистические инстинкты, присущие его генотипу. Продержавшись на головокружительной высоте не более полугода, он истощил свои поиски и стал быстро катиться вниз, в липкую богемную грязь. Теперь он смотрел на меня другим взглядом – хищным, злым. Он забросил незавершенные полотна: «Напряжение универсума», «Гистерезис мировой скорби», «Мегасинтез рас»… Хмель восторгов улетучился, у него болела голова, он страшился ночных кошмаров. Работа его угнетала, он вновь затосковал о быстром успехе, славе, богатых заказчиках с жабьими мордами.

Моя жизнь тоже резко переменилась. Почувствовав мою слабость, он что ни день таскал меня по хлебосольным домам провинциалов, в салоны тщеславных старух, в шумные компании литературных бродяг. Увлеченная нереальными планами реванша, я долго не замечала, какую жалкую роль при нем играю. Я была всего лишь средством достижения самых низменных целей развращенного гомозавра, которому было плевать на синтез космических культур. Уездным меломанам он демонстрировал меня как редкостную биологическую аномалию, миловидного монстра, которого при желании можно было ущипнуть в темном углу и даже пригласить на танец. И все же я, истинная вестянка, прощала Алешке-Альфреду и грубость, и измены. Он все еще оставался моей последней надеждой, смыслом страшного тридцатилетия. Я оправдывала каждый его поступок, верила в любую ложь, старалась видеть в нем природный гений. Я еще не знала, что самое тяжкое испытание – впереди…

Алешка давно мечтал о путешествии за границу. Для художника в этом желании не было ничего предосудительного. Возможность учиться у прославленных мастеров живописи, яркие впечатления, экзотика – все это было необходимо истинному таланту. Поминая прошлое, я втайне завидовала богатым барыням, колесившим по тихим странам, кормившим попугаев в уютных отелях и зевавшим в ложах оперных театров. Правда, мои желания были более скромными: маленькая комнатка, скудный стол, возможность видеть и опекать Алешеньку. Это была та самая малая капля счастья, которой мне недоставало вдали от звездной родины. Но чтобы поехать за границу, нужны были деньги, а мы были бедны.

Конечно, существовали способы пробиться в люди: холуйство, чинопочитание, неравные браки, подложные завещания, взяточничество, воровство. Но все это так усердно порицалось моралистами, попами и прочими лицемерами, что я полагала, будто для нас этот путь неприемлем. В действительности все обернулось еще большей бедой – Алешка избрал самый мерзкий приемчик из тех, что применялись гомозаврами его круга. Он решил продать меня. Да, господа, именно продать!

Весной восемьдесят шестого года Алешка-Альфред сообщил мне приятную, по его словам, новость: его познакомили с «нужным» человеком, меценатом Модестом Петровичем Лихоглядовым. Я обрадовалась. Имя мецената было мне знакомо. В городишке о нем ходили самые разнообразные слухи. В своем огромном особняке он содержал нечто вроде кунсткамеры. Лишь немногим довелось видеть чудеса, собранные Модестом Петровичем: загадочных каменных идолов, монеты из раковин, картины из птичьих перьев, чучела экзотических животных, заспиртованных рыб, каменные топоры и даже лапти, образчики ремесленного искусства всех губерний. На мой взгляд, подобное собирательство без всякой системы и цели больше носит характер нервного заболевания, что-то вроде «синдрома Плюшкина», но в нашем бедственном положении это не имело значения. Лихоглядов щедро осыпал милостями всякого рода вундеркиндов и непризнанных гениев. К тому же, он, по-видимому, был безвредным гомозавром, хотя и отличался слабостью к женскому полу. Его печальные похождения были предметом постоянных сплетен базарных кумушек. Так как Модест Петрович по странности своей натуры мог воспламеняться только всем сверхобычным, его «Дульсинеи» были женщинами из ряда вон выходящими. Но и страдал он от них страшно. Его последняя жена, циркачка из проезжего балагана, ворочавшая пудовые гири как кастрюли, вышвырнула Лихоглядова из окна дворянского собрания, когда тот, разгоряченный коньяком, проявил внимание к глухонемой мулатке, разносившей нераспечатанные колоды карт. Хотя Модест Петрович сломал при этом ребро, суд при рассмотрении бракоразводного дела не учел это обстоятельство, и меценату пришлось откупиться от циркачки пожизненным содержанием.

Алешка решил представить меня этому странному гомозавру, прозрачно намекая, что моя уникальная фактура может склонить Лихоглядова к уплате крупного благотворительного взноса.

Я посмеялась над затеей, но, к моему удивлению, расчет Капустина оказался довольно точным. «Нужный человек» едва не прослезился от умиления, когда мы объявились в его салоне. Сама любезность, он прогуливал меня по душным, захламленным залам особняка, как бы невзначай называя огромные суммы, заплаченные за редкие чучела и коллекции насекомых. Дрожавшими руками он примерял на мне головные уборы древних цариц и поминутно восхищался моим кукольным носиком. Помня об Алешкиной игре, я притворялась умиленной дурочкой, жеманно хихикала и делала все возможное, чтобы вскружить голову этой «дойной корове».

Я не видела опасности в жалком гомозавре, прозябавшем среди банок с головастиками. Однако после первого визита к Лихоглядову ситуация приняла серьезный оборот.

Модест Петрович потерял голову или, как говорится, утратил асимптотическую устойчивость психики. Приметив во мне «загадочность», он атаковал меня визитами, осыпал цветами, дарил фильдеперсовые чулки и скупал по баснословным ценам полотна Капустина. Чувствовалось, что Лихоглядову не терпелось любыми путями пристроить меня в качестве уникального экспоната домашней кунсткамеры. Он беспардонно форсировал события, откровенно предлагая мне нечто среднее между альянсом и фиктивным браком.

Поначалу я отшучивалась, мне даже нравилось первобытное простодушие Лихоглядова, его французские духи и бриллиантовые запонки. Можно было в непосредственной близости наблюдать редкий экземпляр «баловня судьбы» и извлекать из его психического комплекса наиболее ценную информацию. Но вскоре он исчерпал свое разнообразие, стал повторяться, и его конопатая физиономия стала мне ужасно докучать. Он мне попросту мешал. Нудные визиты и моционы затягивались, я все реже могла видеться с Алешкой. Положение складывалось прескверное. По слухам, я знала, что Капустин зачастил в ресторации, беспробудно пил, сорил деньгами и кормил конфетами подозрительных девиц. Переживая за Алешку, я возненавидела Лихоглядова и только искала удобного случая, чтобы окончательно изгнать коллекционера. Мне не пришлось долго ждать. Его цинизм по отношению к бывшему контактологу Леймюнкери достиг апогея. Однажды, когда Модест Петрович, по прихоти своей, возымел желание сесть на скамеечку у моих ног, я вылила ему за шиворот содержание цветочной вазы, дабы остановить непроизвольное блуждание старческих рук.

Что с ним сделалось! Он зашипел, как фонограф, и, широко расставив ноги, бочком выкатился из моей комнаты. Я хохотала до слез, когда, вооружившись тряпкой, вытирала оставшиеся после него лужицы. Мне было легко и весело. Освободившись от поклонника, я надеялась вернуть Альфреда на путь интеркосмического искусства, вырвать из омута кабацкой жизни.

И Алешка вернулся…

В ту ночь падало много звезд. Он пришел незадолго до рассвета, бледный, пьяный, в грязном фраке. Я не узнала его, так переменился его прежде благородный облик. Он схватил меня за шею и, нервически дергая синим подбитым глазом, захрипел: «Все кончилось, Люлю! Гадина, уродливая бескостная тварь! Ты все испортила, разрушила мою игру! У Модеста новый любимчик, грязный пачкун Нечаев. Не я, а какой-то Нечаев! Эта бездарность поедет в Италию мазать кошечек и рыбные лавки. Он будет глотать устриц и слушать пение кастратов. А все ты, жаба зеленая! Не могла приласкать старичка, пожалеть, чмокнуть в темечко ради моего будущего!..»

Я оттолкнула Алешку и, когда он сочно приложился головой о шкап, спокойно спросила: «Ты, верно, бредишь? Чем твой Нечаев сумел обворожить Модеста? Подкупил? Да ведь Ванюшка гол, как сокол!»

Алешка замотал головой и взвыл, багровея: «Чем подкупил! Он обещал Лихоглядову изыскать тот самый кнут, которым высекли одну унтер-офицершу. Дешево отделался, каналья!»

Я искренне возмутилась: «Какая низость! Променять меня на какую-то унтер-офицершу! Он об этом пожалеет!»

Тут сердце мое дрогнуло от жалости к Алешке. Я подняла его, отряхнула, дала понюхать нашатырь. А он только махнул рукой и грустно процедил: «Избил бы тебя до полусмерти, да разве такая, как ты, поймет? Линия, колорит, напряжение универсума – вот что тебя волнует. Не женщина ты, а черт знает что. Андроид!» Он гулко стукнул себя кулаком в грудь и, издевательски поклонившись, вздохнул: «Прощай!»

Я окаменела. Мне казалась невероятной мысль, что я никогда больше не увижу Альфреда, и моя земная жизнь утратит последнюю разумную цель. Но оказалось, что Алешка не собирался уходить так просто. Он пьяно потолкался в дверь, а потом жалобно попросил рассолу. Я подала ему кружку зеленоватой, остро пахнувшей жижи. Он с жадностью выпил и, утершись кружевным платком, зарыдал.

Иллюзия рассеялась. Я будто прозрела. Моя попытка использовать талант Алешки с целью улучшения земной культуры окончилась провалом. Прорыв в сферу чужой духовности противоречил исторической логике, законам филогенеза, природе творческого инстинкта. Я поняла, что цивилизации, стоявшие на разных ступенях развития, разделенные космическим пространством, не могли раствориться друг в друге даже в сознании очень талантливого художника. Для этого нужно время и искреннее стремление выйти за пределы эстетического отчуждения. Но этой-то искренности в Алешке не было ни на грош. Он был ироническим игроком, жалким в своей хищной, аморальной субъективности. Он не мог стать истинно маргинальной личностью – проводником нового эстетического отношения к высшей космической действительности.

В ту звездную ночь я пришла к твердому решению – Алешка должен навсегда исчезнуть из моей жизни. Что ему было нужно? Лишь жалкая подачка Модеста Петровича, возможность погони за призраком славы, мнимая свобода… Я решила возвратить ему все то, что казалось безвозвратно потерянным. Я сказала ему: «Тебе нужны деньги? Ты их получишь».  Он молча допил рассол, а потом расхохотался: «Сунешь трешку на извозчика? Покорнейше благодарю, в милостыне не нуждаюсь!»

В его смехе было что-то гадкое, издевательское. Я похолодела от обиды, но сдержалась, потому что отступить уже было невозможно. Я накинула шаль и взяла Алешку за теплую дрожавшую руку. «Едем, милый, – сказала я ему, нежно заглядывая в глаза. – Ты ведь хочешь этого, и я сделаю это для тебя. Уверена, что Модест переменит свое решение. Тотчас переменит, когда увидит меня. Мне бы только поговорить с ним по душам, ласково…» Алешка встрепенулся и с такой силой сжал мне руку, что хрустнули кости: «Унизить меня хочешь, – простонал он. – Не нуждаюсь я в твоей жертве. Сгину, а не приму!»

Он начал яростно ругаться на жаргоне бродяг-гомозавров, рвал на себе манишку, обливался пьяной слезой и, ползая на коленях, вымаливал у меня прощения за горе, которое причинил мне. Его покаяние было недолгим. Не прошло и четверти часа, как он притих, приосанился и, расправив фрачный пластрон, повез меня к Модесту Петровичу.

Мы расстались недалеко от особняка Лихоглядова. Алешка укатил в предрассветный туман, а я осталась одна на пустынной улице. Мне было холодно, страшно, и я чувствовала в душе своей ужасную пустоту, как в то утро, когда нас сбросили с орбиты. Отныне я обречена была жить игрушкой в руках богатого гомозавра, жить только затем, чтобы спасти от гибели вертопраха, пустого человека, подарившего мне миг горького счастья…

Дальнейшее не так интересно. Подобные жизненные истории изложены во множестве бульварных романов. Контактолог Леймюнкери не стала исключением из правил в мире, где утвержден примат дельца, жандарма и духовника. Прожив у Модеста Петровича не более года, я была выброшена на улицу без средств к существованию. Конечно, он поступил жестоко, но я ни в чем не винила бывшего обожателя – таковы были законы в рамках нравственной системы, к которой он принадлежал. К тому же, я не обладала бицепсами циркачки и, по-видимому, утратила часть защитных подпрограмм личности, которые могли бы спасти меня от падения.

Возможно, когда-нибудь наша наука сумеет создать полную математическую модель земной цивилизации. Модель с логической стройностью объяснит, как в этой системе возникают явления жандармского типа, за которыми следуют затухающие волны скудомыслия, псевдоидеалы, псевдооценки, вакханалия «добра и зла». Но какую радость это знание принесет мне? Какую компенсацию? За годы ссылки что-то во мне окончательно надломилось, обесценилось. Мое фальшивое «я» стало неуправляемым, болезненным. Мои попытки выйти из этого состояния ни к чему не приводили… И тогда я решила выйти из игры. Тихо, незаметно…

Это случилось часа два назад. Когда купчик Караев захрапел, я взобралась на подоконник третьего этажа меблированных комнат, открыла окно и с облегчением посмотрела вниз, на грязную мостовую. Покачиваясь, я ощущала удивительную легкость во всем теле. Я была свободна, горда, независима… Миг падения казался избавлением от рабства чужого тела, чужих мыслей и страстей. Я послала прощальный поцелуй ночному городу и… заледенела.

Это был очередной фокус психотехников. Безотказно сработала программа биозащиты, и шаг, казавшийся таким легким, стал невозможным. Я не могла погибнуть по собственной воле, это противоречило мнемоинструкции.

Я застонала от бессильной злости, отчаяния. Теряя силы, я продолжала биться о синее стекло ночного воздуха, и вдруг произошло скромное, явно запланированное чудо! Откуда-то с заоблачной высоты пролился дождь холодных искрящихся звуков. Мне показалось, что в небе ярко вспыхнули маяки Фоногоры. Господа, как же ужасно было пробуждение контактолога Леймюнкери на подоконнике третьего этажа, в прокуренной комнатке, где на атласном диване спал красномордый детина. Отвратительная картина! Мнемоинструкция сработала четко – не осталось сомнений, что ссылка закончена, моя земная мука подошла к концу.

На прощанье я вылила остатки шампанского в хромовые сапоги Карасева, расфасовала сыр в карманы его сюртука и украсила бисквитный торт гаванскими сигарами. Смеясь, я выбежала из номера и, воспользовавшись черным ходом, оказалась на улице. Я бежала, как сумасшедшая, желая только одного: поскорее покинуть эту тихую планетку, подслеповатую звезду, мир, где все было не подлинным – любовь, честь, верность…

И вот я здесь, на свободе. Какое счастье!.. Точнее, какое унижение. Теперь я вижу, что стала жертвой двойного обмана. Гарантия, мнемоинструкция, равенство шансов… Приманка для дурачков. Судя по вашим респектабельным маскам и манерам, не скажешь, что в этой трижды проклятой ссылке вам приходилось ползать на четвереньках. Понятно, откуда в вас такая спесь. Вам кажется, что ваши роли заслуженны и сыграны на славу. Очень скоро вы убедитесь, что существуют вещи, которые при всем желании невозможно скрыть. Все мы обросли грязью, отвратительной коростой. Не так ли, мадам Ирнолайя? Не так ли, дорогой кэп?

С этими словами Леймюнкери взобралась на стол и, сбросив грязные туфельки, начала тихо смеяться.

 

6. ПАРАДОКС ВЗРЫВАЮЩЕГОСЯ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

 

– Да уж, – цинично заявила Ирнолайя, – для вас это, видно, была азартная игра, сударыня. Таскались по кабакам, живали-с содержанкой. Постыдились на нас всю эту требуху вываливать.

Лейменкюри вытянула губы трубочкой и, передразнивая актрису, повторила:

– Требуха… Думаете, не понимаю, к чему подобное моралитэ? Вы правды убоялись! Привыкли к земному псевдоприсутствию, а тут вдруг ненароком что-нибудь вскроется из мизансцен вашей жизни. Ну и жмитесь по углам. А я ничего не боюсь. Не я сочинила этот гаденький спектакль, и не мне отвечать за поступки девицы Люлю. Капитан, я ведь имею право так думать?

– Разумеется, детка, – невнятно пробормотал Шперк, потирая шершавый подбородок. – Думать в нашем положении… мм… не возбраняется.

– Дипломат, – фыркнула Леймюнкери, пудрясь облезлой кроличьей лапкой. – Здорово вас напугали бабьи колючки.

Федор Исидорович неопределенно махнул рукой и на всякий случай подмигнул контактологу, мол: «Сочувствую вам, голубушка». Откровения куколки задели его самолюбие. Он понимал, что монолог девицы с побитым лицом носил отнюдь не развлекательный характер. Фейерверк мнимых откровений не имел ничего общего ни с исповедью, ни с покаянием. Шперк назвал бы это разоблачением. А это уже было крайне опасно. За годы ссылки его ничего не страшило больше мысли о том, что нелепый случай может разоблачить фальшь его благообразной маски. Он цеплялся за нее, как за последнее прибежище, в надежде, что его дух соткан из приличного иррационального материала и не подвержен порче. С этой высокой точки самомнения ему было удобно оправдывать свои бессознательные грехи и клеймить позором «жалкую модель гомозавра-философа». В этом было даже что-то привлекательное: время от времени принимать гамлетовские позы и говорить о совести, морали, поиске высшего смысла… Теперь такая линия поведения становилась бессмысленной. Своим рассказом контактолог дала понять, что прекрасно знает о том, как много мелких пакостей совершили они здесь, на Земле, без тени сожаления, только потому, что надо было выжить – выжить и вернуться.

Шперка бросило в жар. Он вскочил с дивана и, заложив руки в карманы брюк, направился к камину. Сырая стена надвинулась на него, точно огромный квадратный кулак. Он инстинктивно остановился и без всякой цели заглянул в прокопченную пасть очага. Там валялись обгоревшие ветки, куски «крохинских» обоев и половинка сломанного хомута. Пахнуло сладковатой гарью. Федор Исидорович затаил дыхание. Вид припорошенного пеплом камина окончательно испортил ему настроение. Казалось, это было опустевшее гнездо Феникса – старой больной птицы, уставшей собирать погребальный костер и пожелавшей порвать с бессмертием в грязном курятнике.

«Девица права, – думал Шперк. – Меня действительно здорово напугали. Было бы глупо оправдывать имморальность Леймюнкери, ее похождения в купеческих альковах. Но! Разве жизнь пришельца-изгнанника нуждается в оправдании? Самая совершенная модель личности не может противостоять чужой социальной среде. Психотехники наверняка это знали, готовя группу к ссылке. Так должен ли я презирать вестянку только потому, что она жертвовала собой? Чем я лучше нее? Неужели только трусливым выжиданием?..»

Федор Исидорович пнул ногой синтетический уголек и, стараясь не терять нить беседы, признался:

– Поверьте, я не намерен обсуждать ваш образ действий. В некотором роде я даже завидую смелости, с которой вы погружались в гущу земных страстей. Вы правы, упрекая нас в безвольном отождествлении с ролями, которые нам были навязаны. Вы экспериментировали, меняли стереотипы поведения. Это достойно уважения.

Ирнолайя рассмеялась с чувством превосходства.

– Бьете копытом, капитан? Ну-ну… Хотела бы видеть вас в других ролях. Да от вас мокрое место осталось бы. Эх, вы, тюфяк! Это Земля, дражайшие, неподходящее место для безумных экспериментов. Так что будьте довольны благополучным исходом ссылки. Могло быть гораздо хуже.

Шперк искоса посмотрел на Леймюнкери и твердо решил не уступать нажиму системотехника:

– Странная у вас логика, право… Не так трудно понять, что комически уродливую фигуру профессора философии я не принимаю в расчет. Речь идет о чисто технической возможности проявления свободной воли в условиях ссылки. Прежде мы были убеждены, что каждое мгновение нашего земного «бытия-в-себе» детерминировано генетической программой. Но так ли это? Не исключено, что мы сами окружили себя глухим забором отчуждения, запретов, выдуманных правил. Напрашивается невольный вывод: не лучше ли путь ошибок, без костылей «высокой вестянской морали»?

Леймюнкери сверкнула голубыми стекляшками глаз:

– Вы начинаете мне нравиться, кэп! Однако… Как ловко вы завязали узел! Продолжайте, продолжайте.

– А не лучше ли нам помолчать? – предложила Ирнолайя. – Боюсь, капитан может до такого договориться… – Она выразительно покрутила пальцем у виска. – Ведь он метафизик.

– Какая удача! – Леймюнкери бросила кроличью лапку и захлопала в ладоши. – Значит, вы и в правду философ, и можем устроить небольшой диспут о душе, бытии и логических категориях?

– Я не о том, – разочарованно вздохнул Шперк. – Пожалуй, помолчим. Нужно беречь силы. Впереди нелегкий перелет: каверны, раковины, лабиринты антивремени…

– А вот это нехорошо, – назидательно сказала Леймюнкери. – Неужели вы откажетесь развлечь дам парочкой афоризмов из вашей коллекции? Раскошеливайтесь, капитан, не скупитесь. Ведь там, – она неопределенно указала пальцем вверх, – вряд ли удастся поболтать о пустяках. Работа, поиск, иной стиль жизни, иной темп времени – и никаких гулянок!

– Какие радужные планы! – удивилась Ирнолайя. – Милочка, вы, кажется, забыли, что вас лишили интеллектуального багажа. К тому же прошло тридцать лет, и ваши работы утратили новизну.

Леймюнкери прикусила губу. Такую резкую боль она испытала только однажды, когда январской ночью, прокравшись в кунсткамеру, перечитывала последнюю записку Альфреда. Всматриваясь в каллиграфически изящные строки письма, она поражалась низости художника, насмехавшегося над тайной исковерканной ингемом «вестянской души». Но его жестокость она еще могла оправдать. В поведении Ирнолайи, равной ей по крови, было что-то противоестественное. «К чему были эти намеки об утраченном приоритете? – думала Леймюнкери. – Разве я не знала еще на Весте, что это неизбежно? Неужели она полагает, что я настолько поглупела? Если я отступлю, грош мне цена».

Она скорчила умильную гримасу.

– Ох, мадам! – воскликнула Леймюнкери. – Возможно, я очень опустилась с тех пор, как стала разбираться в рысаках и купеческих гильдиях, но и вы не многое приобрели за кулисами. Вы знаете, что у гомозавров есть обычай прятать в горшок медяки, так-с, на «черный день». Я тоже запаслась таким сосудом с кое-какой теоретической мелочью. Если пожелаете, могу перетряхнуть содержимое. Вы не против, кэп?

Шперк догадался, какие отчаянные усилия предпринимала контактолог, чтобы отстоять ценность своих душевных глубин. Нечто похожее на жалость шевельнулось в его душе.

– Я бы на вашем месте поостерегся, – сказал он.

– Какая вам разница? – Ирнолайя улыбнулась краем злого брезгливого рта. – Наверняка нам предложат фальшивую монету. Знаю я этот… Гепар-Сульф.

Лейменкюри прищелкнула языком:

– Та-та-та… А вот и не угадали-с. Мои будни в заповеднике были порой заката. Я знавала и лучшие времена: закрытые зоны Тиниуса, тесный контакт с нашей поликратией, доступ к «мозгу-форману». Я входила в Творческий процессор по проблематике «Взрывающегося Тысячелетия». Нуте-с, что теперь скажете?

– Не верю ни одному вашему слову, – запальчиво сказала Ирнолайя, нервно поправляя складки влажной юбки. – Все Процессоры закрыты. Как вас могли упрятать в провинцию кормить мутантов? Абсурд, моя дорогая.

Шперк потянулся за папиросой. «Пожалуй, контактологу не выкрутиться, – подумал он. – Ирнолайя прекрасно знает инфраструктуту Октавы».

Но Леймюнкери нисколько не растерялась. Выждав паузу, она ответила:

– Очень сожалею, мадам, вас впервые подвела память. Это был Процессор Нулевого уровня. Что это значит, спросите у нашего уважаемого капитана-наставника.

Ирнолайя молча отвернулась к окну. Она не нуждалась в консультации. Было неприятно сознавать, что какая-то натурщица входила в самый избранный круг научной элиты.

– Постойте, постойте, – озабоченно повторял Шперк, не теряя надежды проучить самоуверенную актрису. – Кажется, я понимаю, о чем идет речь. Это группы «Прорыва в будущее». Весьма рафинированное общество, не связанное жесткой программой исследований. Верно?

Леймюнкери кивнула.

– Вы еще забыли сказать, что это были открытые группы. Для каждой новой проблемы эмпирически подбирали специалистов, обладавших особой структурой мышления. Мне довелось участвовать в уникальных экспериментах по решению «Парадокса Боханнооргана». Надеюсь, это имя вам известно?

– Как же-с, наслышаны, – все больше удивлялся Шперк. – Боханноорган… Былинная личность. Только непонятно, кто мог инициировать стратегию этого безнадежного предприятия? Все равно, что бросать бриллианты в море!

– Уж не Лихоглядов ли руку приложил? – оживилась Ирнолайя. – Продал чучела и приложил.

– Этот скряга? – удивилась контактолог. – Да он мне колье подарил из бутылочного стекла. Нет, все было поставлено на широкую ногу. Средства поступали из Ведомства безопасности генофонда.

Заявление Леймюнкери озадачило Федора Исидоровича. Оно не увязывалось в его сознании с образом Координаторов, которые в финансовых вопросах проявляли граничившую с абсурдом жесткость. Вдруг такое расточительство! Шперк был наслышан о «Парадоксе Взрывающегося Тысячелетия» еще в пору первых экспедиций с командой Репликаторов. О Боханнооргане почти никто толком ничего не знал. Это был какой-то заурядный программист из провинции, сделавший открытие, сущность которого была не очень понятна. Арновааллен никогда не забывал о возбужденном предчувствии перемен, которыми жили многие от Альфа-Рау до дальних спиралей Тиниуса. Возможно, поэтому самоуверенная болтовня Леймюнкери произвела на него большее впечатление, чем душеспасительные беседы с Главным системотехником. Он решил углубить тему разговора в надежде, что Куколка чуть приоткроет тайну «Парадокса Боханнооргана».

– Право, обидно, – вздохнул Федор Исидорович. – Нам, репликаторам, подчас приходилось считать копейки и торговаться с Ведомством, как с последним менялой. А у вас были такие условия! Понимаю, игра с будущим – это крупная игра. Можно кое-чем и пожертвовать, особенно если речь идет о закрытых исследованиях.

– Чепуха! – перебила его Леймюнкери. – О парадоксе болтали на каждом фарлонге. Согласна: о Боханнооргане стыдливо молчали. Программисту вообще не стоило соваться в проблематику Большой Октавы. Скажу больше: было сделано все, чтобы придать открытию характер пошлого анекдота, вроде апории об Ахиллесе и черепахе. В таком виде парадокс был не страшен, и можно было субсидировать группу прорыва. Так удалось одурачить массу простачков. А между тем, проблема оставалась.

– Даже так? – удивился Шперк. – Значит, и я…

– Значит, и вы были мистифицированы, – подтвердила контактолог. – Но, если вы и вправду такой смельчак, могу открыть механику фокуса.

– Сделайте милость, – попросил Шперк, подыгрывая настроению Куколки.

Леймюнкери самодовольно улыбнулась:

– Нет, капитан, так дело не пойдет. Вспомните для начала пару азбучных истин и дайте краткое определение концепции «Взрывающихся Тысячелетий». Мы сократим путь вдвое.

– Какая пошлость! – возмутилась Ирнолайя. – Неужели вы станете говорить о таких вещах в этой зловонной дыре?

Растерянность системотехника доставила Шперку удовольствие. Он откашлялся и, поправив манжеты застиранной сорочки, начал свою речь с излюбленной стилистической фигуры:

– Возможно, мне придется утверждать нечто, похожее на ложь. В таком случае поправьте меня. Воспроизведу по памяти тезис, который внушали нашему поколению: «Цивилизации сублитического уровня, руководствуясь гуманными идеями “Взрывающегося Тысячелетия”, ассимилируют социумы низшего порядка в целях достижения когерентной развивающейся системы». Для подавляющей массы чиновников это был бессвязный набор символов. Тем же, кто по долгу службы должен был комментировать теоретические изгибы вестянской мысли, дозволялось расщеплять это утверждение на ряд интуитивно очевидных положений. Все делалось, чтобы доказать существование генетически несовершенных социумов, нуждающихся в принудительном оздоровлении. Самобытность каждой цивилизации, культуры, форм и путей развития казались координаторам расточительством природы, тенденцией к хаосу. Считалось, что кратковременное и, в сущности, трагическое бытие относительно замкнутых миров могло привести к еще более опасным последствиям. Судорожные попытки цивилизаций преодолеть критические пределы развития порождают тенденции к перерождению «естественного разума» в лишенные биологической реальности технологические структуры, паразитически пожирающие Вселенную. А это подлинная катастрофа для всех очагов жизни, разрушение суммарного продукта миллионов лет мышления, смывание индивидуальной духовности… Теоретики увидели единственно возможный выход: цивилизация сублитического уровня обязана была немедленно ассимилировать социумы низшего порядка, приближавшиеся к опасной черте. Акция носила бы исключительно гуманный характер, освященный идеалами «Взрывающегося Тысячелетия». Акция очистила бы космос от скверны. Навсегда! – Голос Федора Исидоровича подозрительно сорвался на фальцет. Он откашлялся и, встретив скучающий взгляд Леймюнкери, продолжил: – Я представил вам типичный образец вестянской логики. Из мухи раздувают слона, а затем кричат о его белых бивнях. Но что такое ассимиляция, каковы ее методы и цель в телеологическом смысле? Это принудительное слияние высшей и низшей космических рас. Стандартный сценарий состоит из трех актов, пролога и заключительного канкана. Пролог – секретное решение Ведомства безопасности генофонда об оказании бескорыстной помощи вырождающимся, как только зонды обнаружат очаг неустойчивости. Затем наступает лучезарный период контакта, обмен любезностями, лакомствами и устаревшей технической документацией. Ладонь дающая, впрочем, довольно быстро отпускает когти, обрастает шерстью и хватает «инфантильный мир» за горло. Бывшие братья вдруг обнаруживают, что средства коммуникации уже им не принадлежат и контролируются извне. Начинается паника, воинственные демарши, но, в сущности, ничего не происходит. Петля обратных связей сжимается все туже. В недрах парализованного общественного сознания затухают последние остатки традиционных отношений, культуры, языка. Все готово к заключительной фазе ассимиляции. Кони Апокалипсиса скачут в розовых облаках, это бесчисленные антенны Глюон-генераторов, перестраивающих генетическую структуру биосферы, подгоняя к стандарту.

– Вы хитрец, – недовольно сказала Леймюнкери. – Умолчали о самом главном.

– Попробую исправиться. – Шперк чувствовал, что память его истощилась, а повторяться было рискованно. – Кажется, дальше все идет как по писаному. Проходит пара сотен лет, и возникает звездная кооперация, построенная из однородных по генетическому составу цивилизаций, связанных информационной спиралью Тиниуса. Опасность будто миновала, ан нет! На фоне газо-пылевых туманностей возникает благообразный призрак высокопоставленного солдафона, провозглашающего: «Цель – ничто!» Все разом приходит в движение. В безднах свернувшейся калачом Галактики зреет новая опасность, и вновь нужно работать, забыв об обманах довольного собой разума. Работать, пока в пространстве не останется ничего чужого, самобытного, идущего своим путем… Так возникает концепция «Взрывающегося Тысячелетия». Так возникает план всех центров гоминизации, которые, подобно губкам, уже впитали в себя все самое ценное из окружающей среды. И мне непонятно, как может осуществляться управление такой сложной, растянувшейся во времени структурой.

– Это последствия ингемотерапии, – подсказала Ирнолайя. – Можно подумать, у руля Октавы стоит горстка очковтирателей. Как-нибудь без вас решили. Будьте покойны.

– Вы правы, мадам, – заключила Леймюнкери. – Наш капитан действительно немного скуксился, его стоит пожурить. Но будьте справедливы: кое-что в его рассуждениях похоже на истину.

– Вот именно: похоже, – дернулась Ирнолайя.

– Ничего страшного, – ободрила Леймюнкери смутившегося Шперка. – Боханноорган детально исследовал динамику процесса, в результате которого долгоживущие устойчивые системы типа Большой Октавы подчиняют себе неустойчивые цивилизации. Выводы оказались неутешительными для «Взрывающегося Тысячелетия». Боханноорган показал, что экспансия и космос подчиняются двум силам – детерминирующей и стохастической. Подобно злому и доброму демонам, они распоряжаются всеми полями взаимодействия и предрекают будущее ассимилирующих структур. Если силы детерминации достаточно велики и находятся в резонансе, то между цивилизациями возникает обратная связь. Становится возможен тотальный контроль и управление на всех уровнях материальной и духовной культуры. К этому и стремились Координаторы в те далекие времена, когда Октава только создавалась. Но что произойдет, если мы пойдем дальше в глубины Галактики? Экспоненциальное развитие сверхцивилизации подчиняется другим закономерностям. На определенном этапе эволюции система из сотен тысяч или миллионов звезд становится неустойчивой. Информационный контроль оказывается мнимым. Увы, капитан, вы были правы, когда высказывали сомнения по поводу управления в масштабах Галактики. Существует предел экспансии, о чем, кстати, свидетельствует история отсталой земной цивилизации. К счастью, нашелся скромный программист, не побоявшийся сказать о своем открытии. Но его мало кто услышал, и еще меньше поняли. Многие из нас были подобны спутникам Одиссея с ушами, заклеенными воском…

Шперк был поражен откровениями контактолога. Он хотел задать несколько мучивших его вопросов, но его опередила Ирнолайя.

– Клевета, – заявила она. – Если пресловутый парадокс Боханнооргана неразрешим, то позвольте узнать, чем занималась ваша Группа прорыва? Понятно, за что вас упекли к Гепар.Сульф.

– Думайте как хотите…

– Нет уж, отвечайте, сударыня!

– Отвечу, если не будете хамить. Да, я работала в Группе прорыва. Дело в том, что существовали и другие формы развития сверхцивилизаций и способы борьбы с неустойчивостями. Группа прорыва вела честную игру, хотя и невероятно сложную. С одной стороны, мы спасали господствовавшую концепцию от теоретической мины Боханнооргана. С другой – Ведомство безопасности генофонда под нашим прикрытием могло осуществлять не очень, прямо скажем, гуманные эксперименты за пределами Октавы.

– Меня это не волнует, – буркнула Ирнолайя. – Я хочу вернуться без всяких таможенных осложнений. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю?

Шперк едва не расхохотался. Он вдруг понял причину нервного поведения «леди Макбет». Системотехник просто боялась, что несколько часов свободомыслия помешают ее будущей карьере. Шперк перестал сердиться и, почувствовав себя на высоте положения, рискнул пошутить:

– Боюсь, мадам, ваш интеллектуальный багаж не облагается пошлиной.

– Как знать, – не теряя самообладания, ответила Ирнолайя.

– Тогда мне нечего бояться, – заметив благодарную улыбку на лице Леймюнкери, продолжал Шперк. – Я даже могу выступить в вашу защиту перед самыми высокопоставленными чинами.

– Браво, капитан! – поддержала его Леймюнкери. – Вы чуть-чуть становитесь похожи на свой портрет.

– На ту страшную фигуру в мундире, что у меня над столом? Ха-ха… Да там вовсе и не я изображен, а морщинистая жаба с бакенбардами. Уморили, ей богу…

– Какой вы милый, – ласково сказала Леймюнкери. – Теперь мне будет легче объяснить мадам системотехнику, чем занималась наша группа. Я говорила, что искать решение парадокса начали сразу после открытия? Тупиковых решений было много, но они сужали зону поиска. То, что мы нашли, рождалось медленно и было настолько уродливо, что одно это вызывало сомнения в правильности выбранной стратегии. Но мы все же извлекли на свет истину, которая прямо-таки вгрызалась в концепцию «Взрывающегося Тысячелетия». Истина выглядела простой – систему можно было удержать от распада, подведя к ней достаточное количество энергии. Но! При этом разрушается генетическая база центров гоминизации. Скверный вывод, не правда ли?

– Ничего себе решение, – съежился Шперк. – Могу представить восторг Координаторов.

– Они остались на высоте, – вздохнула Леймюнкери. – Как раз накануне решающего эксперимента на «мозге-формане» я получила назначение «Гепар.Сульф». Пошла на повышение, и вот… Точно прокаженная какая-то. Что ж, мадам, уступаю вам поле боя. Вы правы: мне больше не вернуться в элитарные пленки. Одно отчаяние и осталось. Наверно, потому и на подоконник полезла.

Контактолог сникла, глаза ее покраснели и увлажнились.

– А это уж совсем ни к чему, – растерялся Шперк. – Думаете, мне было легче? Голубушка, надо держать себя в руках и примириться с реальностью. Будем утешаться тем, что нам сюда никогда не вернуться.

Леймюнкери шмыгнула носом.

– Хотелось бы вам верить…

– Здесь верить никому и ничему нельзя, – обеспокоенно сказала Ирнолайя. – Истекли все лимиты времени. Может, какие-то гадости на трассе?

– Трасса довольно простая, – авторитетно заявил капитан. – Но бывает, в момент сжатия пространства…

– Можете не продолжать! – сорвалась Ирнолайя.

– Скорей всего, вы правы, – криво усмехнулась Леймюнкери. – Существуют тысячи причин для задержки. Зато у меня есть время сделать себе лицо. Боже упаси распугать команду таким синячищем под глазом.

Контактолог принялась менять прическу: сняла потрепанную шляпу-огород и торопливыми движениями извлекла шпильки. Тяжелая волна соломенно-желтых волос упала на веснущатые плечи.

Шперк невольно залюбовался нежной линией профиля и особым выражением женского лица, которое возможно только в счастливые моменты самопогружения. Он не мог сказать, что разбирается в женской красоте, но годы ссылки его кое-чему научили. На втором десятилетии он стал замечать, насколько уродлива его экономка фрау Анхелфишер. Его начала раздражать ее долговязая плечистая фигура и пергаментный цвет лица, с которого не сходило такое выражение, будто она подавилась рыбьей косточкой. Что ж, один взгляд на истинную вестянку способен компенсировать годы безрадостного существования.

Покусывая кончики приклеенных усов, капитан закурил папиросу. В тишине эвакопункта он вдруг услышал неприхотливую мелодию, будто тонкая светящаяся нить скользнула по пыльным муляжам особняка, зацепилась за крылья пузатых ангелов и, свернувшись клубком, вылетела в окно, навстречу ночному покою.

«Да ведь это колыбельная вестянских женщин! – вспомнил Шперк. У него перехватило дыхание. – Неужели…»

Над ним вспыхнуло бездонное небо Весты, дымные спирали Тиниуса, слюдяной блеск звезд…  И был он уже не провинциальным профессором философии, а капитаном Арноваалленом, наставником репликаторов, презиравшим унылую вестянскую мораль и не желавшим покоряться необходимости.

«Неужели это было?»

Папироса выпала из его ослабевших пальцев…

7. ЛУЧ ГУМАННОСТИ

 

Он прибыл на «Торраксон» значительно позже намеченного срока, мрачный, непривычно замкнутый. Отменив официальную церемонию встречи, он совершил облет Черного карлика и, вернувшись в резиденцию, учинил разнос секретарю Ратцоатлю.

Капитан был беспощаден и резок в выражениях. Он назвал саботажем бездействие инженеров по репликационным установкам и обещал прибегнуть к самым жестким мерам, если штурмовики ВБГ будут тормозить работы длительными проверками персонала.

Впрочем, ярость капитана-наставника постепенно иссякла. Он уже жалел, что поддался настроению. По ироническим складкам, перетянувшим птичье лицо секретаря Арновааллен догадался, что старый чинуша выслушивает нравоучения лишь для приличия. Тайный агент Ратцоатль наверняка знал о предстоявшей инспекции «Торраксона» и злорадствовал, наблюдая за растерянным капитаном.

Пытаясь переиграть неудачный ход, Арновааллен рассказал секретарю о последних политических интрижках в провинции и предложил посмотреть секретные кадры палеохроники, недавно полученные из «Банка закрытой информации».

Щедрость капитана немного обезоружила Ратцоатля. Он заколебался. Увидеть недозволенное – искус был слишком велик. Но чинуша все же взял себя в руки и вежливо отказался.

«Бездарный формалист, – с облегчением вздохнул Арновааллен. – Чиновник убил в нем ученого. Зато он будет теперь держаться подальше от репликаторов и тем самым развяжет мне руки».

Настроение капитана заметно поднялось. В целом ситуация складывалась благоприятно. Рост сети дендров приближался к расчетной кривой, а процент дефектных линий не превышал допустимого.

И все же риск оставался. В такой ситуации отказ от восстановления цивилизации Черного карлика был бы самым простым решением. Так обычно и поступали опытные репликаторы, не желавшие терять престиж. Но у Арновааллена на закате карьеры по сути не было выбора. «Скандальное дело» о цивилизации Миракль предоставляло ему последний шанс осуществить идеи теоретика Каргоарлоса – гениального труса и затворника, которого страшились тайные советники Координаторов. Упустить этот шанс было равносильно отказу от научного поиска. Капитан верил Каргоарлосу, верил в его идеи о возможности необратимой репликации. В подобных случаях он предпочитал идти напролом. Хотя Арновааллен прекрасно понимал, что Миракль – объект неординарный и потому неудобный для рискованных экспериментов, он не подготовил заранее ни одного шага для почетного отступления.

Впрочем, Миракль был не просто неудобным объектом. Если бы речь шла просто о рядовом экзоте – цивилизации, возникшей на тонкой коре остывшей звезды, – то вероятнее всего кандидатура Арновааллена не была бы утверждена Координаторами. Миракль представлял опасность, это был источник сомнений и безотчетного страха за будущее Октавы.

История началась в конце второго века «Взрывающегося Тысячелетия». Это было время радужных надежд и патриотических восторгов по поводу завершения монтажа спиралей Тиниуса – центра космического управления и контроля. Элитарным кругам казалось, что отныне неограниченная экспансия получит материальную основу. Но Тиниус отбрасывал тень… Слишком поздно обнаружилось, что его мозгоподобные структуры работают в расточительном режиме, и многие зоны перенасыщены энергией. Тиниус морально старел от витка к витку, но его структуру уже нельзя было кардинально перестраивать без ущерба для функционирования. Тотальный контроль оказался экономически невыгодным, но Координаторы не хотели выпускать управление из рук.

Их мнимое спокойствие не могло продолжаться долго. В классическом распределении ролей на хищников и жертв появилась новая составляющая – паразит.

Приняли срочные меры, но результатов не получили. Только столетия спустя бесстрастное око зонда-шпиона выявило существование объектов, представлявших угрозу «духовным ценностям культуры». В картотеках «Банка закрытой информации» эти объекты фигурировали под названием «фейм-миров». Единицы, десятки, потом сотни – такой была угрожающая статистика обнаруженных структур в зонах, где спирали Тиниуса растрачивали энергию.

Удалось выяснить, что «фейм-миры» генерировались точечным источником. Подобно ядовитым семенам они выбрасывались в пространство и в зонах дармовой энергии давали ужасные всходы. Генератором же оказалась цивилизация Миракль – странный полусонный мир, даже не включенный в зону «жизненно важного для Октавы пространства».

Точка зрения резко изменилась. Цивилизация Черного карлика оказалась под подозрением, тем более, что попытки оказать на Миракль давление плодов не принесли, а количество «фейм-миров» даже увеличилось. Теоретики не одно поколение ломали головы, пытаясь объяснить эффект изоляции системы, не обладавшей большим энергетическим потенциалом для противостояния «прессу» Большой Октавы.

Настоящая паника началась гораздо позже. Обнаружилось, что зона Черного карлика не просто изолировалась, но отбирает у спирали управления все больше энергии. Паразит претендовал на роль хищника: генерируемые им «фейм-миры» распределялись в объеме, намного превышавшем зону тотального контроля Большой Октавы. Потребляя очень мало энергии, «фейм-миры» могли существовать практически вечно. Между «фейм-мирами», этими загадочными «летающими призраками», шла довольно сложная информационная игра, возникали агрегации, зачастую превосходившие по сложности организацию Большой Октавы. Казалось, близился момент, когда Миракль перехватит нити контроля и «Взрывающемуся Тысячелетию» наступит конец.

Но произошло непредвиденное: «фейм-миры» внезапно прекратили бурлящий круговорот. Цивилизация Миракль погибла мгновенно. Причиной гибели социума стал коллапс остывшей звезды в результате ошибочной коррекции мезолуча на одном из вестянских военных полигонов. Случайная энергетическая накачка Черного карлика превысила допустимое значение. Ядро звезды взорвалось, и горячее облако плазмы погребальным костром расползлось на десятки фарлонгов…

Гибель Миракля оставила вестянскую элиту равнодушной. Только оголтелые технари поспешили доложить Хранителю Законов об успешном испытании сверхчистого оружия – «луча гуманности».

Следующее столетие промелькнуло незаметно. В перетасовке социокультурных установок возникли новые тенденции. Октава уже притязала на гегемонию в галактическом масштабе, и Координаторы были не прочь повздыхать о справедливости, морали и превышении полномочий некоторыми чиновниками Ведомства безопасности генофонда.

В качестве одного из актов очищения был разыгран откровенно пропагандистский спектакль «Дело о цивилизации Миракль». Кворум Координаторов заявил, что отныне все попытки организованных элитарных банд опорочить идеалы «Взрывающегося Тысячелетия» будут беспощадно караться. Многим казалось, что в истории Октавы наступил решительный поворот к лучшему. Повсюду только и говорили о «подозрительной ошибке технарей», о варварстве и геноциде. Следствие по делу Миракля было организовано масштабно. Привлечены лучшие эксперты, специалисты по социальным аномалиям. Вскоре, однако, следствие зашло в тупик. Время разорвало связующие нити, которые вели к ядру преступления. Наладчики «луча гуманности» частью давно исчезли в лабораториях генной инженерии, а создатели космического скальпеля пополнили «Пантеон бессмертных». Эти аудио-визуальные призраки молчали о своем прошлом и восхваляли прелести электронного бессмертия. Программисты Пантеона бессильно разводили руками, сокрушаясь по поводу несовершенства техники эго-консервации.

Решено было попытаться частично реплицировать погибшую цивилизацию Черного карлика. И хотя это было дорогое удовольствие, провинции поддержали расточительный проект.

Пришлось переоборудовать комплекс «Торраксон». Координаторы обсуждали, кому можно поручить столь щекотливое дело. Тогда и вспомнили об Арновааллене. Капитану-наставнику доверяли, но все равно были предприняты меры, исключавшие моральные колебания опытного репликатора.

Так произошла единственная встреча Арновааллена с Сиэленом – Экспертом-хранителем Законов. Капитан всегда с удивлением вспоминал подробности той странной высочайшей аудиенции…

…Ночь. Аллеи Бозры, полные шелеста, аромата, пронзительных криков мерцающих птиц. Молчаливые стражи вели его все дальше, и вскоре он уже задыхался под тяжестью парадного мундира.

Аллея внезапно оборвалась. Они стояли на поляне перед беседкой, густо увитой ползучими растениями. У входа стоял Криб в тонком нитридном скафандре. Он приветствовал капитана и предложил следовать за ним.

Арновааллен почувствовал боль от сомкнувшего на руке обруча психоконтроля. Капитан инстинктивно дернулся.

– Не волнуйтесь, – сказал Криб. – Таково правило внутреннего этикета.

Скованные цепью, они с церемонными поклонами вошли в скромную беседку. Хранитель Сиэлен сидел на грубой, почерневшей от времени скамье и, казалось, дремал, уронив голову на широкую грудь.

Арновааллен с трудом вспомнил начальные фразы приветственного рапорта и чужим хриплым голосом выпалил:

– Мудрый свет вашей беседки освещает путь, предначертанный идеями…

– Т-р-р… – пробормотал Сиэлен, открыв большие бесцветные глаза. Окинув Арновааллена холодным взглядом, он спросил:

– Много ли модников среди репликаторов вроде вас? Побрякушки, жетоны, бляхи, кружевной воротник…

Опытный Криб пришел на помощь:

– Парадная форма репликаторов. Стандарт восемьсот шесть дробь…

– Какое расточительство, – проворчал Сиэлен, расправляя складки поношенного, залатанного во многих местах плаща. – Признайтесь, капитан, вы наверняка порядочный гурман. У вас такое сытое выражение лица!

– Рацион «Пальта», – услужливо подсказал Криб. – Плюс гормональные инъекции.

– Так можно целиком превратиться в желудок. А ведь вы, капитан, имели заслуги перед Октавой… Полагаю, что в процессе репликации социума Миракль вы проявите благоразумие и выдержку. Помните, что природа космогенеза способна ставить перед разумом цели, достижение которых требует выхода за пределы морали, всегда ограниченной рамками времени и условий. Поэтому жертва всегда чиста и беспощадна.

– Я… – хотел было ответить Арновааллен, но Сиэлен перебил его:

– Прекрасно, ступайте. Помните: «дело Миракль» может открыть вам путь в «Пантеон бессмертных». Криб, проводите капитана.

Они вышли из беседки, и Криб отстегнул обруч психоконтроля.

– Вам повезло, капитан, – сказал он почти мечтательно. – Это была историческая беседа. Воспоминание на всю жизнь. Это полная внутренняя свобода, конец всех сомнений.

– Вы правы, – согласился Арновааллен, потирая онемевшую кисть…

…Да, это было давно, но даже сейчас, ожидая начала репликации, помня о предстоявшей инспекции «Торраксона», капитан ощущал боль от тугого браслета. После высочайшей аудиенции жизнь его до крайности осложнилась. О капитане говорили с восторгом, а думали с ненавистью. Ему перестали доверять друзья. Даже Каргоарлос впал в уныние и откровенно высказывал мрачные предположения. Особо острые разногласия с теоретиком начались после того, как поступили секретные кадры палеохроники, необходимые для репликации социума Миракль. Они оказались частично фальсифицированы, исчезли все данные об «играх фейм-миров».

– Я ухожу в тень, – сказал Каргоарлос. – Мои идеи распродали, расхитили, изуродовали. Я знал об этом, но был спокоен, зная, что истина независима от воли. Теперь я лишился даже последнего убежища – забвения. Координаторы не допустят достоверной репликации Миракля. Наше время прошло, Арновааллен.

Капитан понимал теоретика, но жизненная позиция Каргоарлоса была для Арновааллена неприемлема. Да, его бросили в грязное дело как подставную персону, украшенную старыми регалиями и не способную на новые подвиги. Но Координаторы не учли, что развитие науки рождает новые средства, новые методы решения труднейших практических задач. Они не могли знать, что сброшенный со счетов теоретик может открыть эффект самофокусировки аттрактора и тем двинуть технику репликации за горизонт.

Оказавшись на «Торраксоне», Арновааллен не допускал возможности для сомнений. Главной стала борьба за время, в течение которого теория Каргоарлоса разрешала адекватную сборку искусственных структур, двигавшихся в пространстве в виде горячей плазмы. Пока эта оболочка была тонка и двигалась без торможения, она сохраняла последовательность точечных узлов – связей векторов и масс.

Между тем чиновники из Ведомства безопасности генофонда расчетливо затягивали сроки начала монтажных работ, собирали всякий сброд в рабочие команды. В их глазах Каргоарлос был мелкой личностью, «утратившей асимптотическую устойчивость». В истинность идей Каргоарлоса верил только капитан и его ученики Ингобертан, Симплимаус, Берильор, Рунаморено – они пойдут первыми в центр репликации, восстановят варварски уничтоженный сектор жизни.

…И все же Арновааллен волновался. После ухода секретаря Ратцоатля он подумал, что все еще не знает о последних сомнениях молодых репликаторов. Наверняка у них были сомнения, он сам приучил их сомневаться… Нужна честная, открытая беседа без уловок и мысленных оговорок.

– Вот мы и вместе, – сказал Арновааллен, когда все собрались в его кабинете. – Помните наш уговор?

– Да, – подтвердил контактор Симплимаус.

– Но говорить здесь… – удивился Берильор, оглядываясь.

– Вот уж чего не ожидал! – рассмеялся капитан. – «Торраксон» – старый добротный комплекс на списании. Построили его в те времена, когда резиденция капитана-наставника была неприкосновенна. Здесь двойной контроль на средства подслушивания.

– Хорошо, – Симплимаус. – У меня появились сомнения, когда нас доставили на «Торраксон». Ржавые отсеки, дефектные крибы, сброд… Здесь следят за каждым шагом. Не представляю, как нам удастся пробиться сквозь все фильтры.

– А я не считаю положение безнадежным! – вспыхнул Ингобертан. – Настоящие трудности будут в центре аттрактора. Даже если все получится, возникнет вопрос: «Какими мы оттуда вернемся? Что ждет нас в будущем?» Миракль столетиями был пугалом, космическим злом, осквернением космогенеза. Есть сведения, что «фейм-миры» работали на деструкцию сознания, полное разложение морали, творческого инстинкта. В центре аттрактора мы окажемся под мощным давлением этих структур. Не рискую говорить больше этого. Остальное, наверно, скажет Рунаморено.

Арновааллен вопросительно посмотрел на космоархеолога.

– Хорошо, я скажу, – неуверенным тоном начал тот. – Имеем ли мы моральное право восстанавливать центры сознания только для того, чтобы учинить им жестокий допрос, зная, что им вторично придется пережить невыразимый ужас разрушения? Не слишком ли это высокая плата за то, чтобы эго-копии нескольких негодяев вычеркнуть из списков «Пантеона бессмертия»?

«Он тысячу раз прав, – думал Арновааллен. – В сущности, репликация – изощренное варварство. Восстановить, чтобы уничтожить…»

Вслух он сказал:

– Ваши сомнения не лишены оснований. У нас действительно нет энергорезерва, и возможен срыв аттрактора. Природа «фейм-миров» загадочна. Не исключено, что группа кристаллизации окажется в опасной зоне. Но все это можно решить технически. Труднее ответить на вопрос Рунаморено. Он прав: техника репликации содержит парадокс – она способна восстановить прежние состояния сложных систем, но только те, что непосредственно связаны с моментом разрушения. Ужас смерти, пережитый в силу объективных причин, представляется сверхжестокостью, если его повторить в чисто экспериментальных или юридических целях. Но от того, что так было всегда, не следует, что так будет и дальше. Здесь наш дорогой Рунаморено впадает в противоречие…

Это моя последняя работа, последняя строка в биографии капитана Арновааллена. Но это также последняя жертва, которую принесут репликаторы. Идеи Каргоарлоса – окончательное решение противоречия между знанием и жестокостью. Что такое самофокусирующийся аттрактор? Это зерно, из которого, подобно растению, может полностью восстановиться погибший мир. Восстановиться, чтобы жить миллионы лет, не зная страха исчезновения.

Арновааллен говорил еще долго. Ему показалось, что он достиг цели: когда ученики покидали кабинет, их глаза светились доверием, как в те добрые времена, когда они вместе работали в центре Волент.

Но глухое беспокойство не покидало капитана-наставника. Он делал все, чтобы создать на «Торраксоне» атмосферу обычной плановой работы. Все было готово к началу репликации, и хотя бы в этом совесть Арновааллена была чиста.

Когда прозвучала команда «Спуск!», транспортеры с вооруженными штурмовиками заняли ключевые точки зоны. Дендро-линии медленно скручивали пространство, стягивая плазменное облако в воронкообразную полость. Линии «МС-Галакт» передали сообщение о начале следственного эксперимента по делу Миракля.

Арновааллен покинул командный пункт и, облачившись в нейтридный скафандр, направился в транспортный туннель – исходную точку силовых линий, по которым будет скользить команда кристаллизации аттрактора. Капитан представил себя внизу, в точке «мей», где началась вторичная кристаллизация экзосферы.

…Теперь он был среди учеников, смотрел на мир их глазами, ощущал напряжение их единого психополя. Напряжение росло. Масса спрессованной материи достигла критического значения, рассчитанного Каргоарлосом.

– Резерв, давайте резерв! – крикнул Арновааллен. Но вместо ответного сигнала капитан увидел перед собой зловещую фигуру секретаря Ратцоатля.

– Вон! – Капитан терял самообладание, но Ратцоатль не шевелился, и только рот его скривился в гаденькой улыбке:

– В Блоке секретных поручений вас ожидает советник Сервиалор. Он приносит глубочайшие извинения капитану-наставнику.

– Сейчас переговоры невозможны, – раздраженно ответил Арноваллен. – Возвращайтесь к Сервиалору и говорите что угодно. Развлекайте его, покажите оперативный пункт штурмовиков.

– Позволю себе заметить, у Сервиалора чрезвычайные полномочия от Эксперта-хранителя.

– Хорошо, – сдался капитан. – Передайте советнику, что я немедленно буду иметь с ним беседу.

– Советник очень торопится, – уточнил Ратцоатль.

Когда Арновааллен поднялся в Блок секретных поручений, его поразила изысканная роскошь, с которой была оборудована закрытая часть надстроек «Торраксона». Советник утопал в огромном кресле, лицо его было почти невидимо.

После уставного приветствия, четко произнесенного капитаном, Сервиалор изобразил подобие улыбки и мягко пожурил «друга юности, о котором всегда тепло вспоминал». Говорил он заунывно и пространно. Память его извлекала на свет имена, события, впечатления далекого прошлого. Он путался, терял нить повествования, поведение советника все больше раздражало капитана. Он не хотел терять время на приятные воспоминания юности, когда решалась судьба репликаторов, идей Каргоарлоса. Волнение капитана не укрылось от Сервиалора.

– Ты очень изменился, – вздохнул советник. – Дело поглотило тебя целиком.

– Я отвечаю перед Координаторами, – ответил Арновааллен. – Сейчас у меня нет свободного времени. «Торраксон» вышел на рабочий режим. Мое отсутствие скажется на результатах репликации.

Сервиалор надулся от важности. Его лицо приобрело надменно-холодное выражение.

– Сожалею, – процедил он. – Но есть вещи важнее истины. Решается ваша судьба, капитан-наставник Арновааллен. И мне вдвойне тяжело выполнять эту миссию… Поймите меня правильно… Как официальное лицо, я обязан выразить вам недоверие, капитан-наставник Арновааллен. Координаторы глубоко обеспокоены тем, что вы, пользуясь покровительством Эксперта-хранителя и сложной политической ситуацией, предприняли ряд шагов в опасном направлении. Репликация социума Миракль осуществляется с грубейшим нарушением программ, установленных Кворумом.

– Репликация проходит успешно, – уточнил Арновааллен.

– Да, но программа составлена деградировавшим отщепенцем Керлоарлосом.

– Вы хотите сказать: Каргоарлосом?

– Это несущественно, – скривился Сервиалор.

– Об этом я лично доложу Эксперту-хранителю, – заявил капитан. – В работах Каргоарлоса есть оригинальные прикладные идеи, но это не значит, что я, капитан-наставник, мог пойти на грубый обман. Вы понимаете, что это было бы безнадежным делом в условиях «Торраксона».

– Ваша речь убедительна, – сказал советник. – Но есть непредвиденное обстоятельство, меняющее дело. Ваш Мерлоарлос явился с повинной в один из отделов Ведомства. Он признал наличие сговора и подрывной деятельности, направленной на полное восстановление социума Миракль.

Капитан расхохотался:

– Это какой-то бред!

– К сожалению, бредите вы, Арновааллен. Сейчас в центре аттрактора работают ваши ученики, которых вы развратили карголианством и равнодушно отправили на верную смерть. И вы смеете говорить об успехе? Тогда объясните, что происходит на «Торраксоне»: эксперимент или убийство?

– Вам этого не понять, Сервиалор. Наступает момент, когда наука взрывается изнутри, и рождается новый тип мышления. Это прорыв в будущее, и всякая попытка…

– Я запрещаю! Это демагогия! – вспылил Сервиалор. – Будущее для вас – технический трюк, где найдут себе место «фейм-миры», цивилизации-монстры, опасные для всей Галактики. Это хаос, распад Большой Октавы. Не представляю, как можно принести в жертву абстрактной идее молодых талантливых репликаторов!

Капитан удивленно посмотрел на Сервиалора.

– Что значит – в жертву?

– Увы, у меня предписание отправить ваших учеников в лабораторию генной инженерии.

– На каком основании?!

– Координаторы не допустят, чтобы информация о социуме Миракль просочилась сквозь все фильтры. Никаких свидетелей. Вы-то должны это понимать.

Арновааллен не сомневался в том, что Сервиалор получил именно такую инструкцию. Отбросив приличия, капитан стал унизительно просить советника о заступничестве, о возможности дать иную оценку положения на «Торрксоне».

– Все это действительно ужасно, – вздохнул Сервиалор. – Впрочем, есть более мягкое решение, учитывающее ваши заслуги перед Координаторами. Поймите, мой друг, отступление невозможно. Значит, необходим компромисс, поверьте моему опыту.

– Я готов ко всему, – твердо сказал Арновааллен. – Ученики верят мне.

– Прекрасно, – дернулся Сервиалор, звякнув наградами. – Они верят, что капитан-наставник, заменивший им отца, сделает правильный выбор между лабораторией и героической гибелью во имя справедливости.

– Гибелью?

– Да, мой друг, – сочувственно протянул Сервиалор. – Есть только один выход: разрушить аттрактор и сообщить по каналу «Код-Альфиан» печальную весть. Текст сообщения составлен, осталось только приложить к нему ваш личный индекс. Надеюсь, вы проявите благоразумие.

Капитан молчал. Он был там, среди учеников, видел рождение мира, жадно втягивавшего энергию, видел измученные лица юношей. Исчезавшие лица… «Помните о нас, капитан…»

Арновааллен остался один в кабинете с советником.

«Кажется, надо что-то сказать», – подумал капитан, но скулы свело, а перед глазами плыл серый туман. Инстинктивным движением он сорвал именной перстень и бросил к ногам советника. Кольцо покатилось по драгоценным плиткам, подпрыгивая, точно живое. Замерло…

– У меня нет выбора, – сказал капитан.

 

8. ФИЛЬКА ТЕРПСИХОРОВ

 

– Капитан! Капита-ан… – позвала Леймюнкери. Она закончила мастерить прическу и придирчиво рассматривала себя в зеркальце. – Опомнитесь, наконец, и обратите внимание на молодую особу.

Арновааллен очнулся от воспоминаний. Все сразу померкло в его глазах: огненные вихри плазмы, причудливая сеть дендров, секретные переговоры…

– Простите, я немного вздремнул, – извинился капитан.

– В самый разгар веселья? – рассмеялась Леймюнкери. – Но дело не в этом. Мне кажется, что мы не одни… Когда я пробиралась к даче, обратила внимание: у левого флигеля кто-то спал. Сладко так посапывал. Но что-то оттолкнуло меня и даже напугало. Сейчас подумала: не из нашей ли партии этот леший?

– И вы все это время молчали? – возмутилась Ирнолайя.

– Мне-то что. Пусть спит, коли охота.

– Странно. Право, странно, – удивился капитан, оттягивая пальцем крахмальный воротничок. – Надо бы проверить. Может, бродяга, разбойник какой-нибудь. Это осложнит ситуацию.

– Идите же! – требовала Ирнолайя. – Сделайте что-нибудь! Ужасно боюсь гомозавров!

Федор Исидорович нехотя поднялся с дивана и, опасливо прислушиваясь, направился к выходу. Ему совсем не хотелось ввязываться в неприятную историю, но под требовательными взглядами вестянок он не мог поступить иначе. К тому же он с удивлением заметил, что астматическая одышка, мучившая его долгие годы, прошла сама собой и во всем теле ощущался прилив сил и бодрости.

«С чего бы это, – подумал Шперк-Арновааллен. – Уж не заработала ли скрытая программа регенерации? Было бы недурно сбросить пару десятков лет. Это лучше, чем бычьи экстракты господина Пеля по пять рублей за пузырек».

Капитан демонстративно распахнул дверь с такой силой, что едва не сорвал ее с петель. Он вышел на крыльцо, облитое лунным светом и застыл. Удивительно светлая ночь поразила его простором, ароматным дыханием. Вдали поблескивала речушка, а за ней зубчатыми ярусами поднимался лес. Все сразу забылось и улетело прочь: страхи, сомнения, муки совести. Осталось только смутное ощущение утраты.

Федор Исидорович спустился по ступенькам и стал напряженно всматриваться в сумерки развалин. Там ничего не происходило. Свернув налево, он медленно пробирался сквозь заросли чертополоха, и, когда он уж решил было повернуть назад, услышал громкий храп.

«Вот оказия, – огорчился капитан. – Натуральный леший».

Он прокрался вперед и стал свидетелем живописной картины. Широко раскинувшись в густой траве, спал мужик, одетый в грязные лохмотья, едва прикрывавшие его кряжистую, почти квадратную фигуру. Лицо было прикрыто краем холщевой сумы, которую он даже во сне придерживал могучей пятерней. Устрашающий вид бродяги не испугал Шперка. Внутреннее чутье подсказывало, что это – свой.

Арновааллен вежливо покашлял, но представитель высшей звездной расы, кажется, готов был проспать торжественный ритуал освобождения. Капитан брезгливо потянул соотечественника за край драной рубахи, повторяя невесть откуда всплывшие слова вестянского языка:

– Салют, дружище. Прошу встать. По уставу корпорации… Согласны?

Вестянин продолжал пускать пузыри. Шперк дернул его за рукав что есть силы. Пропревший материал треснул, и солидная часть мужицкого туалета оказалась в руке оторопевшего капитана.

Мужик наугад двинул толстенной ногой, сел и, ожесточенно почесав лохматую голову, открыл один глаз. По его лицу было трудно понять, какое действие может воспоследовать после столь грубого обращения, но опасения Шперка были напрасными. Вестянин зевнул, смачно сплюнул и благодушно прогнусавил:

– Так что, прилетели голубчики или нет? Заждался, сил нету. Что молчишь, мил человек? Говори, не терзай душу.

– Ожидаем-с, – неопределенно ответил капитан, незаметно бросив в кусты рукав. – В вот вы, дружище, ведете себя весьма скверно и неосмотрительно.

– Ась? – рассеянно переспросил вестянин, испуганно шаря вокруг. – Котомка-то где, провались все пропадом?

Он был озабочен пропажей и не замечал конец веревки, предусмотрительно намотанный на палец. Наконец он обнаружил мешок и, нежно прижав его к груди, принял вертикальное положение.

– Где изба, где избавление? – твердил он. – Болею я. Нет чтоб на похмелку гривенник дать… Одной моралью норовят угостить, мокрец их задери.

– Извольте следовать за мной, – приказал Арновааллен. – Предупреждаю: в присутствии дам старайтесь вести себя прилично!

Он стал нетерпеливо подталкивать вестянина, норовившего уйти в кусты. Стоило немалого труда втащить его на крыльцо и втолкнуть в зал.

– Ах, какой красавчик! Милашка! Гусарик! – всплеснула руками Леймюнкери. – Нет, Диоген! Он самый. Где ваша бочка, уважаемый?

Взгляд вестянина оставался бессмысленным. Он моргал от яркого света, что-то бормотал и, только приметив брезгливо отвернувшуюся Ирнолайю, приосанился.

– Филькой меня звать. А роду я Терпсихорова из деревни Хамовки растудыкиной губернии. Чай, слыхали?

– Не имела счастья, – развеселилась Леймюнкери. – А чем вы прежде занимались? Что-то я не встречала вас в Фоногоре. Уж не из тех ли вы молодчиков-легистов, которые представляли Высокий вестянский суд?

– Ась? – Филька хитровато прищурился. – Терпсихоров я, и все тут. Пожалейте, люди добрые, будьте ласковы к человеку болезному и одинокому, уж вам зачтется.

Он с удовольствием хныкал, умело скрывая злость и раздражение. «Ловко, однако, пристроился плешивый барин. Девками хоть крышу крой. – Он все еще искал правильную линию поведения: дурачиться иль всерьез. – Но с ними надо ухо востро. Мамзели, выскочки, пригрелись в земных вертепах. Ничего, я свое возьму, будьте покойны». Мысль о возмездии давно будоражила фантазию законодателя Ортоорбена. С того момента, как он занял место на паперти с медной кружкой для подаяний, его жизненная философия приобрела законченный вид. Наблюдая страсти отсталой цивилизации, фанатизм, идолопоклонство, он избрал для себя позицию по ту сторону разума, дававшую ему право плевать на толстосумов, чиновников, городовых, Координаторов и их своры электронных шпионов. Он мог творить дозволенное и недозволенное, орать, ругаться, крутиться на пупе, зная наперед, что каждое его движение будет объявлено «знамением свыше».

Но это было не настоящей местью, а маленькой репетицией. Главное должно начаться потом, после изгнания. Правда, он почти ничего о прежней жизни не помнил, если не считать несколько странных картин, спонтанно всплывавших из подсознания. Но это не мешало строить планы на будущее, которое только ему дозволено пережить дважды. Он будет идти своей дорогой, карабкаться по ступеням иерархической лестницы, чтобы там, наверху, обрести полную свободу от моральных обязательств. Так будет… А пока он не хотел сбрасывать наряд юродивого и, тем более, не хотел, чтобы поминалось его настоящее имя.

Филька бережно положил в угол свой мешок, распустил перевязь и, достав большой соленый огурец, с удовольствием надкусил его.

– Вкусно? – спросила Леймюнкери, причмокнув губами.

– Хошь попробовать? – прищурился Филька. – Соленый, аж Фоногору видно. Ешь, милая, пока рот свеж. Скоро нам и того не видать, как посадят на казенные харчи, начинят брюхо облатками и – за работу с песнопениями во славу Хранителей. Тут тебе и вся свадьба…

– Не кощунствуйте! – вспыхнула Ирнолайя. – Не пристало вам, законодатель Ортоорбен, оскорблять нас своим поведением, дурным тоном и двусмысленной этимологией некоторых словечек. Если вы еще недостаточно понимаете, что происходит, мы можем вам кое-что разъяснить. Или пьянство лишило вас способности мыслить?

– Господа! – поспешил разрядить обстановку Арновааллен. – Так, право, нельзя! Ортоорбен, я решительно призываю вас к порядку.

– А ось видел? – взвился Филька, поднеся к бледному лицу Шперка огромную фигу.

– Оставьте его, – сказала Ирнолайя, – он не в себе.

– Вот тебе и Диоген, – присвистнула Леймюнкери. – На капитана Арновааллена руку поднял.

От неожиданности Филька поперхнулся.

– Капитан Арновааллен? – переспросил он изменившимся голосом. – Не может быть!

Он действительно не мог поверить, что перед ним вестянин, имя которого гремело по всей Октаве. Перед ним стоял рыхлый господин, типичный чиновник с желтоватым сырным лицом, жалкий при всей своей респектабельности. Фильке хотелось сорвать страшную маску старости, как пиявка присосавшуюся к лицу капитана.

– Да, вот так вот, такие дела… – смущенно пробормотал Арновааллен. – Психотехники, как мне кажется, перестарались.

Филька оторопело покачал головой, посмотрел на недоеденный огурец и спрятал его в карман.

– Худо, – сказал он. – Худо, капитан.

– Да уж чего хорошего, – протянула Леймюнкери. – Ты хоть на себя в зеркало-то погляди. Проще простого грубить и оскорбления сыпать. В нашем положении нужно, чтобы все было по-другому. Сочувствие и понимание. Мало мы его видели – и там, и здесь.

Филька внезапно уперся в грудь капитана косматой головой, взвыл отчаянно и протяжно. Горестным эхом откликнулась в его памяти голодная и бесприютная земная жизнь. Виделись ему сырые чахоточные ночи, зловонные подвалы, пыльные чердаки, околоток, жестокие избиения, издевательства тряпичника Голобородько, обиравшего нищенствующую братию за полный набор реквизита: костыль, кружку, керосиновую флегмону. Все это время он не мог понять, в чем смысл этого наказания. За что его, законодателя Ортоорбена, всю жизнь проработавшего в глухих провинциях Октавы, наказали именно таким унизительным образом? Не лучше ли было убить его там, на Боэре? Уничтожить, раздавить – незаметно, бесследно?

– Надоело, – сказала Ирнолайя. – Пора кончать комедию. Капитан, уложите законодателя на диван. Пусть проспится.

– И то верно, – сникшим голосом сказал Ортоорбен. Он утер нос оставшимся рукавом и поплелся к дивану.

– Вот и мир, – сказала Леймюнкери. – Все прояснилось и встало на свои места. С одной стороны, Филька, с другой – Ортоорбен. Раздвоение личности. Сточная канава и трагедия космического масштаба…

– И то верно, – согласился Ортоорбен, с кряхтением ворочаясь на диване. – Так и вижу, как меня раздевают и толкают головой в прорубь. Страшно было, особенно когда лед стал крошиться, а те двое убегали, прыгая через трещины. Едва я спасся тогда… Зато сколько преимуществ, какая вседозволенность! Терпсихоров сын имел право лгать, ненавидеть, пачкать. Мог полностью переиграть весь репертуар своих чувств. Уберегли, и на том спасибо, что наследить не дозволили. Покоптил и убирайся, очисть территорию. Катастрофизм.

– Ну, это вы хватили лишнего, – возразил Федор Исидорович. – Хотели мы того или нет, но свой след мы на Земле определенно оставили. Что-то неуловимое, какое-то вмешательство в причинно-следственные связи, как вмятина на бильярдном столе, которая резко меняет траекторию костяного шара. И как бы незаметна ни была эта впадина, всегда можно обнаружить треки в пластах общественного сознания.

– Треки? – удивился Филька. – Это костылем, что ли, по общественному сознанию?

– Капитан, как всегда, выражается выспренним стилем, – вмешалась Ирнолайя. – Вы лучше привели бы конкретный пример. Не возражаете, Леймюнкери?

– Напротив, – согласилась контактолог. – Теория треков применительно, скажем, к Модесту Порфирьевичу или Алешке.

– Нет ничего проще. – Шперк посмотрел на Ирнолайю с загадочной улыбкой. – Могу представить, что произойдет утром, когда обнаружат исчезновение примадонны театра Барсуковых. Сенсация для провинциальных сплетников, пища для газет, падение кассовых сборов. Сбежала? С кем, куда? Следствие, розыск, бумаги, распродажа гардероба. Обычное скандальное дело с загадочными обстоятельствами. Что изменилось в этом мире? Ровным счетом ничего. Ложи будут аплодировать новой примадонне, полицейский чин упрячет пухлое дело в архив, бриллианты наденут купчихи. Наступит молчание. Не так ли?

– Оно самое, – подтвердил Филька. – Дырка, пустота, вакуум.

– Вот вы к чему клоните, – усмехнулась Ирнолайя. – Хотите сказать, что я абсолютный нуль в искусстве. Если хотите знать, милостивый государь, то я только по нелепой случайности не попала в столичный театр, для меня писали роли, а один небезызвестный композитор назвал моим именем вальс. И это вы называете вакуумом? Смерд.

– Вакуум, вакуум, – твердил Филька. – Буде працы кололацы…

– Вот видите, – резюмировал Арновааллен. – Вы сами нашли прекрасный пример, подтверждающий, что мы все-таки оставили свой след на Земле.

– Оставили, – согласилась контактолог. – Алешка-то спился из-за меня. Бедный гомозаврик. А гусиные шишаки рисовал, вы бы посмотрели!

– Э, нет! – неожиданно завопил Филька, почувствовав подвох в шутке капитана. – Возможно, мы действительно оставили следы в пространстве и во времени, но они были обычными и не выходили за рамки земной культуры. Стало быть, не имеет никакого значения, кто скрывался под лохмотьями Фильки Терпсихорова. Главное, что роль была честно отыграна до конца. Можно сказать, что как личность законодатель Ортоорбен никогда не был на этой грешной планете, если не считать последних часов. Но уж как-нибудь стерплю.

– Терпите, терпите, – издевательским тоном повторила Ирнолайя. – Законодателям закон не писан. А что касается ваших штурмовиков, то они уж очень задерживаются, если верить этим часам.

Филька алчно посмотрел на каминные часы.

– Тикалки-то хороши. Голобородько за них целковый дал бы.

– Сударыня, – вмешался Арновааллен. – Кажется, я уже объяснял, по каким причинам возможна задержка.

– Все-таки странно, – сказала Куколка. – Чувствую, это неспроста.

– Куды денутся, прилетят, – крякнул Филька. – Такую братию, как мы, на Земле оставлять небезопасно.

– Да вам-то что! – возмутилась Ирнолайя. – Вы сенатсконсульт на побегушках. Проповедник голого права для провинций. Какая вам разница? Вас все равно не было на Земле, если не считать «абстракции дурака».

– Ой-ой-ой! – Филька затрясся от смеха. – Да плевал я на вашу ссылку, а особенно на психотехников. Не было никакой ссылки, и все тут! Было самое настоящее издевательство, и более ничего. Обман!

– Постойте! – воскликнула Леймюнкери. – Кажется, я стала понимать, что здесь происходит… Невероятно… Но если реконструировать картину моих переживаний… Позор, ущемленное достоинство, любовный треугольник, купцы, катание по реке… Получится нечто бессвязное, абсурдное, сон с тройным дном, криптограмма. Кому это было нужно? Кто и с какой целью заставил нас жить вне жизни, переживать наяву страшный сон, где фиктивно все: свобода, совесть, чувства? Что это – фарс, аттракцион? Тысячу раз нет! Это эксперимент! Сложный, опасный, продуманный до последней мелочи. Его истинная цель – познание чуждой нам, странной, непонятной области человеческого сознания. Мы, преступники, стали транскрипторами отсталого социума, его аккумуляторами и интерпретаторами. В этом случае логика Координаторов становится предельно прозрачной.

Пафос контактолога еще больше развеселил Фильку. Он хохотал без умолку. Леймюнкери надула губы и обозвала Фильку ослом.

– Осел и есть, – согласился Филька.

– Я ухожу, – заявила Ирнолайя. – Капитан, не составите ли мне компанию? Будем ждать на свежем воздухе.

– С удовольствием, – согласился Арновааллен. – Но прежде, Ортоорбен, я хотел бы услышать объяснение вашего странного поведения. Если вы что-то знаете – говорите.

Жесткий тон капитана-наставника поубавил веселье Ортоорбена. Он испуганно заморгал.

– Все равно вы слушать не будете! Куда мне, голодранцу и пьянице, господам моралитэ читать.

– Нет уж, говорите! – потребовала Леймюнкери. – Дайте и нам немного покуражиться.

– Потом пожалеете… – протянул Филька.

– Мы ждем, – строго сказал капитан.

– Эх, мать честная. – Филька с кряхтением поднялся. – Тогда терпите. Выслушайте дурака и, если я окажусь не прав, что ж, можете считать, законодатель Ортоорбен достоин презрения.

Он обвел компанию мутным взглядом и зевнул.

 

9. ГЛУПАЯ ПТИЦА ФЕНИКС

 

– Эту незатейливую историю поведал мне один бывший человек, – многозначительно подняв грязный палец, начал Филька. – В бытность свою он был вхож и, кажись, дослужился бы до тайного, но то ли бумагу какую не глядя подписал, то ли взял лишком, но вдруг оказался в яме, без орденов и связей.

В той яме мы и сдружились. Куда он, туда и я. Он тянет «подайте, люди добрые», и я тяну. Он руку в судороге скрючит, и я стараюсь не отставать. Даже били нас совокупно.

Однажды осенью завалились мы в подвал старого купеческого дома и, немного пообсохнув, начали мечтать о прелестях мира сего. Да так размечтались, что нас на откровенности разные потянуло и на нравоучительные иносказания. Тут он и поведал свое предание о Птице Ениксе. Давняя была история, забытая…

Земля в то время еще была плоской, плавала в сияющем эфире, и ее бирюзовые небеса звенели чистым хрусталем. Ясный день сменялся ночью, в дремучих лесах бродили онагры и саламандры, а подземные ключи источали мед.

И населяли ту Землю люди степенные, важные, отмеченные разного рода достоинствами: почитанием духа и буквы, власти, отличий и субординации. Каждый творил свое дело со знанием и умением: ежели надо было валить леса, то валили, производить пеньку – производили. Одним словом, все было чин чином и даже сверх ожиданий.

Но сей совершенный миропорядок не мог существовать сам по себе, как Солнце или Луна. Отправление естественных государственных нужд требовало строгой регламентации и высочайших указаний. А посему, как полагается в приличном обществе, на вершине сего мира восседала некая влиятельная сила, долженствующая способствовать вселенской гармонии и неизменному процветанию: произрастанию семян, плодородию почв и обилию пеньки.

Звали ту силу не то Ениксом, не то Фениксом с присовокуплением неизменных украшений: «самодержавная», «пресвятая», «всеблагая», «данная от…» И воплощалась сила в образе двуглавой птицы – черной, важной и носатой. Не было ничего выше нее, кроме Солнца и Луны, потому что так постановила она сама.

Считалось, что царствие Феникса длилось вечно, ибо птица обладала атрибутами бессмертия. В будущем не ожидалось никаких перемен ни во внутренних, ни во внешних порядках. Плавание в эфире проходило тихое, дремотное, сытое. На субординацию никто не покушался, разве что у самовара кому-нибудь чашку до краев нальют. Вот и вся оппозиция.

Что до Феникса, то жил он в умопомрачительной роскоши, как и полагается силе. Столы ломились от яств, поэты слагали оды, плясали скоморохи и тайные советники. Веселье продолжалось и в дни войны, только во дворе стреляли пушки, а повара звенели шпорами. Иногда даже отменяли вечерние променады – Феникс дулся в карты с главнокомандующим.

Такого рода тяготы управления, перемежаемые пьянством и неумеренным ухажерством, окончательно расстроили птичий рассудок. Левая голова токмо и могла, что глотать стопари и закусывать фисташками, а правая время от времени издавала пронзительный хрип, производивший в чиновничьем мире страшные потрясения. Бумажный потоп заливал канцелярии, из всех щелей выползали инспектора. Оседлав летающих рыб, мчались курьеры. Перестановки начинались основательные…

Однако высочайшие окрики Феникса, несмотря на противоречие смыслу, принимались c величайшей радостью и даже песнопениями. Их беспредельная мудрость, освященная циркулярами, являлась объектом пышного культа. Толпы верноподданных воздвигали храмы, часовеньки, обелиски, волокли мраморные изваяния, колонны и триумфальные арки.

Положение оракула умиляло сиятельную птицу. Ее красные очи поминутно увлажнялись слезой, когда, кинув взор с поднебесья, она зрила серое море чиновников, несущих в храмы жертвенные бумаги, уложения, разъяснения, уточнения. Душа Феникса просветлялась, правая голова отправлялась почивать, а левая, нацепив очки, направлялась на театр лицезреть лебединые перья и патриотически настроенных мирян.

В такой прострации скользили века. Казалось, так будет всегда. Ожиревший, дряхлый, потраченный молью, Феникс день-деньской восседал на чучеле льва, краем уха слушал донесения, царапал подписи и редактировал пьесы. Иногда его, впрочем, разбирало. Он устраивал учения и смотры, щеголял в сапогах и нюхал порох. Но и этого хватало ненадолго.

И вдруг что-то случилось: то ли земля дрогнула, то ли в небесном механизме выпала какая-то шестерня. В одно распрекрасное утро, когда Феникс мирно сопел в опочивальне, его разбудил молодой человек странного вида и неясно выраженной субординации. Одет он был просто, но манеры его были изысканны.

– Ваше время, уважаемый, истекло, – сказал молодой человек. – А посему не будете ли вы так любезны последовать за мною в места не столь отдаленные.

Сомнительное предложение непрошенного гостя напугало птицу. Пытаясь сопротивляться потусторонней необходимости, она зачала ворожить посланца магическим оком. Но тут произошла осечка. То ли око основательно заплыло жирком, то ли его свойства были просто измышлены чиновниками, но, как ни пыжился Феникс, человечку ничего не сделалось. Он нагло смотрел на Феникса черными очами и бесстыдно манил куда-то рукой…

Дело в самом натуральном виде оказалось нешуточным. Уразумев это обеими головами, чиновничий властитель дипломатично начал уговаривать наглеца, предлагая солидную взятку и обещая подписать любые векселя.

Туманные предложения Феникса возымели некоторое действие на посланца. Он смягчился и после соответствующих излияний согласился с глазу на глаз предоставить сиятельной особе мизерную отсрочку для приведения в окончательный порядок бумаг и прочих мирских дел.

Феникса такой оборот не устраивал. Призвав на помощь какую-то молодую птичку, украшенную лебедиными перьями, он сломил упрямство душеприказчика и даже допустил в отношении к себе откровенное панибратство.

– Оскандалился ты, друг мой, – сказал молодой человек назидательно. – Мир твой трещит по швам, леса чахнут, саламандры рождают ехидн, меж чиновниками разброд. Но это еще полбеды, кабы дух почитания сохранял силу. Так ведь ничего от почитания не осталось – куда ни глянь, сплошное разгильдяйство и шепотки по углам. По ночам из щелей и нор выползают разномастные нивеляторы, реформаторы, критиканы и просто ненадежные. Того гляди, вскорости от них продохнуть нельзя будет. Более терпеть невозможно и даже противоестественно.

Феникс от удивления стопкой сивухи подавился. Как, мол, так, непорядок? Не может того быть. Бумаги идут исправно, жертвенники пылают, судопроизводство неизменно осуществляется. Навет, да и только.

– А ты сам погляди, – предложил гость и вставил Фениксу волшебный смарагд в надлежащее место.

Глянул властитель и обомлел. Действительно, никакого почитания. Храмы запущены, жертвенники едва чадят, жрецы предаются разврату у подножия святынь. По улицам шныряют злоумышленники – где бомбу бросят, где зловредную бумажку. Да и среди субординаторов никакого единомыслия: тянут все, что сбоку лежит, дерутся за доходные места. Даже хрустальный свод будто местами треснул и едва на подпорках держится.

Начал Феникс ругаться отборными словами, смарагдом в лакея запустил, чучело льва растерзал в клочья. Одним словам, показал, что мигом наведет надлежащий порядок.

Однако молодой человек выразил по сему поводу полное сомнение.

– Поздно! Время истекло.

– Неужто конец?! – завопил Феникс.

– Еще нет, – ответил посланец. – Прежде того надлежит сложить солидный костер из бумаг и указов, а уж потом взойдешь на него с инструкциями. Ежели соблюдешь их, то, воспарив над костром бесплотной тенью, отправишься в бездонные конспиративные края, где тебе будет даровано милосердное очищение. Пройдут миллионы лет, и сила твоя, вновь окрепнув, получит второе рождение в чиновничьем мире. И вновь царствие твое будет длиться вечно без формальных затруднений и осложняющих обстоятельств.

Тут Феникс слезу пустил в четыре глаза. Так, мол, и так, не смеет он предложение сие лестное принять и удалиться от дел мирских и чиновничьих. Ибо что есть мир без Феникса – мертвые каменья, дикое стадо, пожирающее ближнего, погрязшее в анархии, не ведающее, что есть право, уложение, муштра и шпицрутены. Даже червь навозный, и тот утратит всякую способность к телодвижениям, а сие уж совсем ни в какие ворота не лезет.

А у посланца и на это возражение готов ответ:

– Дело обыкновенное. На случай всякого рода анархических настроений, людоедства и праздности потусторонние мастера соорудили хитрый механизм. С виду неказист, зато семи пядей во лбу. Не спит, не ест, в рот капли лишней не возьмет. Только циферки считает и указы хитроумные строчит без остановки и отдыха. За время твоего путешествия он мирян в надлежащее состояние приведет, а уж почитание будет самой высокой пробы.

Сказал и ящик какой-то в залу вкатил, тяжелый, железом окованный. Смотрит Феникс и понять не может, как этот сундук управлять миром будет: ни головы, ни крыльев, ни помета.

– А ты попробуй, – предложил молодой человек. – Нажми-ка вон на ту кнопку.

Только дотронулся Феникс до кнопки, сундук заворчал, затрясся и выкинул из нутра какую-то бумагу. Но бумаге той черным по белому значилось: «За самовольное действие противу параграфа надлежит экстраординарная пытка и полное промывание мозгов».

– Ишь ты, кусучий! – поразился Феникс.

– То-то и оно, – заключил посланец. – Такого, братец, бомбой не запугаешь, не прижмешь манифестациями. С умствованиями враз будет покончено. Так что волноваться тебе незачем. А замков тут столько понавешано, некуда и ассигнацию сунуть – ни щелки, ни дырочки.

А Феникс опять за свое:

Не желаю, и баста!

Тут терпение посланца лопнуло, сунул он птицу под мышку и направился на площадь. А там народу видимо-невидимо. Все спешат, торгуются, толкаются, жуют кренделя и по сторонам глазеют. Не успел молодой человек трех шагов сделать, какая-то баба стала у него «петуха» торговать. Сошлись на двугривенном. Посланник деньги в кожаный сумарь спрятал и растаял, а баба на радостях побежала домой обед варить. Тут уж дело быстро к концу пришло. Как ни кудахтал Феникс, как ни выражал свое негодование на основы чиновничьего миропорядка, обезглавленный, ощипанный и обсмоленный, он был брошен в котел для соответствующего уваривания.

Но едва желтая тушка соприкоснулась с кипевшей водой, произошло страшное магическое превращение. Смрадное облако пара черным столбом повалило из котла. Кругом посыпались искры, и грохнула барабанная дробь. Когда перепуганная баба, заткнув нос, вывалилась во двор, ее взору предстало величественное зрелище. Таинственное облако, прорвавшись через дымоход, обернулось пернатым чудовищем о двух головах. Покружив над крышами, оное устремилось в выси хрустального купола, издавая громкие победные крики. Не прошло и трех мгновений, как оно растворилось в небесной бирюзе, оставив чиновничий мир, которому теперь надлежало либо погибнуть, либо окончательно рассубординироваться.

Меж тем начались странствия Феникса в беспредельном эфире, где его, как и положено, омывали лучи звезд, Солнце хлестало жгучим огненным веником, а Луна окатывала из ушата ледяной синевой. От такой бани душа сиятельного управителя основательно очистилась, покраснела и утратила ядовитые пары царского зелья. Уж пора было бы и в вотчину возвращаться, ан кругом полное молчание – ни послов, ни визитных карточек, сплошное пренебрежение.

Возмутился Феникс и давай криками Вселенную оглашать с присовокуплением непечатных выражений: мол, обман, беззаконие и самочинное членовредительство!

Бунт возымел некоторое действие. В эфирных далях кто-то громогласно чихнул и натурально выругался. Послышался скрип кожаных сапог и неспешные шаги.

Не успел Феникс принять надлежащую позитуру, глядь, в зияющей пустоте объявился знакомый титулярный советник, чисто выбритый и с бакенбардами, расчесанными на особый манер. Машет надушенным платочком и удивляется:

– Что за концерт? Для каковой цели я вам понадобился?

– Как для каковой?! – закудахтал Феникс. – Разве ж не прошли миллионы лет в процедурах разного рода? Подлечили и хватит! Народ-то мой уже, верно, до скотского состояния дошел, полиция развинтилась, чиновники мхом поросли, пора возвращаться, зачинщиков в острог, прочих на вечное поселение. Медлить небезопасно!

– Ах, вон оно что, – вспомнил советник. – Ну, тогда в путь-дорогу.

Сказал и быстрехонько Феникса к месту доставил, где прежде Земля плавала. Насилу Феникс отдышался и хотел уже выразить благодарность эфирному посланнику, но вовремя удержался. Кругом тьма кромешная, ни дымка, ни поросячьего визга, одни только хрустальные обломки в эфире болтаются, сталкиваются и печально звенят: дзынь… дзынь… И более ничего.

 – Что ж это делается? – спросил Феникс. – Ничего не пойму.

– Тут и понимать нечего, – ответил советник. – Нет более ни оппозиции, ни реформ, ни опасного образа мыслей. Один только вечерний звон остался.

– Как так нет? – удивился Феникс. – Почему нет?

– А это уж не твоего ума дело. Земля твоя давно стала эфирной провинцией и добилась потрясающих результатов в области потусторонних сношений. Сундук наш исправно поработал, ни разу осечки не дал. Даром что железный.

Зарыдал Феникс, пустил слюни, позеленел от тоски.

– Что ж мне теперь делать? К чему силу и власть приложить? Ни лакея, ни доносчика! Одно только дзынь да дзынь. От тоски околеешь!

– Это ты зря говоришь, – утешал его советник. – Все хорошо устроилось, лучше не придумаешь. Обломки эти хрустальные куда как надежнее чиновников, мирян и онагров. Тихие, чистые, холодные, чинно плавают в пустоте, и никаких волнений, противоуставных действий и даже проблеска мысли. Что еще надо для самочинной власти! Переставляй их в любой субординации, казни, милуй – все стерпят. А ежели орденочек кому навесишь, за то верой и правдой тебе будут служить до скончания веков.

Уразумев эти преимущества, Феникс воссел на трон и начал править, да так успешно и экономно дела его пошли, что одно загляденье. Примет стопку эфирной сивухи, чокнется с хрустальным чиновником и сам себе здоровья желает и процветания, и счастья. И только одна мысль гложет его, терзает кошмарами по ночам – как бы опять советник какой не объявился и ручкой не поманил. Вскочит тогда Феникс в халате с постели, прислушается – нет ли где брожения или опасного проблеска. Нет – кругом пустота и мертвенный покой. Слышится только тихое чистое, умиротворенное – дзынь… дзынь… дзынь…

– На том предание и кончается, – заявил Филька. – У кого есть уши, тот услышит. Дзынь…

– Слышали, слышали, – раздался чей-то хриплый голос. – Только врешь ты все.

Взоры эвакуантов устремились к широко распахнутой двери.

– Вот тебе и дзынь, – испуганно прошептала Леймюнкери. – Доболтались…

Незнакомец решительно шагнул в комнату, осмотрелся и поставил в угол тяжелый, окованный железом сундучок. Снял картуз, вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб и хмуро улыбнулся:

– Что, струсили? То-то же.

 

10. ОЧЕЛОВЕЧИВШИЙСЯ

 

Незнакомец был высок и худ. Поношенный черный пиджак мешковато сидел на его сутулой спине. Дешевые полосатые брюки были аккуратно заправлены в мятые гармошкой сапоги, начищенные дегтем. Резкий свет люмеона оттенял грубые черты его костлявого удлиненного лица, серого, точно покрытого туманом или копотью. И только большие бесцветные глаза с холодными искрами зрачков приковывали к себе внимание. Казалось, они обладали способностью говорить о едва уловимых переменах настроения.

Оборвав грубым словом сказ Фильки Терпсихорова, он деловито прошелся по залу, глянул в камин, проверил оконные рамы, потрогал картину с раздувшейся натурщицей и, как будто успокоившись, молча сел на свой сундучок.

Едва оправившись от испуга, Шперк хотел было задать для приличия какой-нибудь вопрос, но потухшие лица дам и каменная неподвижность законодателя мешали ему найти нужный тон. Капитан и сам не мог понять, чем всполошил компанию простоватый с виду мужик, в котором без особого труда можно было узнать представителя элитарных пленок. Огромные кулачищи? Нет, было что-то другое, чему Шперк не мог найти определения. От незнакомца веяло чем-то особенным, чужим, и это было тем более странно, потому что реквизит на нем был самый неприметный, а в поведении не чувствовалось никакой искусственности, ни малейшей фальши.

– Так и будем в погляделки играть? – осмелев, протянула Леймюнкери. – И откуда такой принц выискался, деперсонализованный молчальник. Птичка ему, видите ли, не понравилась. А сам-то с сундучком.

Незнакомец неожиданно расхохотался.

– Вы сундучка моего испугались? Сплошная комедия! Успокойтесь, барышня, такие штуки только у вашего пророка водятся, того, что на диване в лаптях развалился. С него и спрашивайте.

– Грубиян, – процедил сквозь зубы законодатель. – Вам недоступны тонкости мифологемы.

– Я с тобой и спорить не желаю, – махнул рукой незнакомец. – Только все ты врешь! Пустые намеки на возможность тотального управления извне революционной ситуацией. Титулярная утопия в стиле Ведомства безопасности. Поработал бы ты с мое, тогда б и понял, что в губерниях делается, кто стреляет и в кого. Тут тебе такое дзынь, что впору оглохнуть.

– Позвольте для начала уточнить, – вмешался Шперк. – Вы работали на… – Он запнулся на полуслове, встретив насмешливый взгляд незнакомца. Неясный поток мыслей и картин заполнил воображение старого капитана. Ему виделись то космические верхи Лупанооры, где комплектовались команды специализированных мутантов, то коридоры Центра координации с нескончаемым потоком чиновников, то увеселительный аттракцион «Антивремя». Нет, все это было не то. Он не мог найти в облике вестянина ни одной черты, которая позволила бы восстановить забытое прошлое.

Незнакомец понял смысл испытующего взгляда.

– Вы меня не знаете. Не огорчайтесь.

– А я знаю, – спокойно сказала Ирнолайя. – Вы из тех веселых технарей, которые охраняли зону Себаар. Такие, как вы, пользовались исключительными привилегиями. Не так ли?

– У вас инстинкт, сударыня, – сказал незнакомец, утомленно вытягивая ноги. – Я действительно пограничник Ментоарген из зоны Себаар. За то и пострадал… Но не в том дело. Лучше скажите, какие новости с ноль-ноль-семь.

– Спросите капитана Арновааллена. Он крупный специалист по трассам. – Ирнолайя отвернулась и стала методично обрывать наклеенные ногти, красными лепестками сыпавшиеся на пол.

– Значит, никаких, – присвистнул Ментоарген, задетый за живое. – У меня вполне определенная позиция в этом вопросе, и я буду отстаивать ее до конца.

– Хватит, надоело, – процедил Филька, ковыряясь в зубах. – Это не команда, а шайка дармоедов. Прокляну.

Ментоарген не обратил на бродягу внимания. Он пристально посмотрел в глаза капитана:

– Вы хотели что-то сказать?

– Да-с, – кивнул Шперк. – В некотором смысле наблюдается известная задержка в силу известных формальных причин.

– И это все? – удивился Ментоарген.

– Вы напрасно теряете время, – вмешалась Ирнолайя. – Этот «в некотором смысле» капитан в последнее десятилетие занимался исключительно вопросами земства и, кажется, немного философствовал на кафедре. В действительности ситуация предельно сложная. Все лимиты времени исчерпаны.

Ментоарген прислонился к стене и закрыл глаза. Его худое лицо, очерченное резкой линией острых скул, приобрело выражение тяжелой муки, какое бывает у сильных, но физически сломленных людей.

– Что ж, тогда будем коротать время по-домашнему, – сказал он. – Будем ждать сошествия на Землю в то время, когда свирепствуют судебные палаты, готовятся погромы и экспроприации, черная сотня поет гимны, идет бессмысленная война, и с цеппелинов сбрасывают удушливые бомбы. А может, нам пока собрать по полтиннику в фонд великой княгини Ксении? Откликнемся?

Странный образ мыслей «веселого технаря» удивил капитана. Ментоаргена можно было назвать революционно настроенным пролетарием. Правда, Шпек очень плохо знал этих своеобразных представителей чужого социума. Их жизнь его мало интересовала в силу ролевых установок. На кафедре он слыл ярым монархистом, несмотря на опасные философские кульбиты. Революционеры пугали его, поскольку могли положить конец его хладнокровному анализу позитивизма и даже разрушить теплую скорлупу его земного существования. А Ментоарген не побоялся… И это не спишешь на дефект генетической программы. Здесь что-то другое, не просто попытка найти себя. Это реальный прорыв к действию, а не мелочный бунт запутавшихся в своих претензиях Ортоорбена, Ирнолайи… Самого Арновааллена. Что могло послужить основанием? Ссылка должна была раздавить технаря, но этого почему-то не произошло. Он изменился, очеловечился, соприкоснулся с источником огромной социальной энергии. Для Фильки, например, такое было немыслимо. Да и для остальных тоже. Они были слишком жадны к будущему и презирали настоящее.

Подумав об этом, Арновааллен растерялся. Ему пришло в голову, что, в сущности, не знает свой мир, мириады безвестных вестян, обезличенных мерцанием элитарных пленок, создавших Фоногору и Тиниус. Значит, и в них таилась скрытая сила, внешне подавленная электронным контролем, шпионажем и идеологией? Сила, которая завтра могла бы привести к взрыву?

Капитан хотел задать Ментоаргену вопрос, но его опередила Леймюнкери.

– Мой друг, – сказала она. – Не тешьте себя иллюзией. Не воображайте, будто внутренние проблемы гомозавров имеют к вам непосредственное отношение. Да, крестьяне голодают, улицы полны синими и черными мундирами, повсюду обман, обыски, политические убийства. Но какое нам до этого дело?

Речь контактолога взбодрила Фильку. Он послал ей воздушный поцелуй.

– Браво, детка! Вы достойны ордена Белого Орла, великомученица наша.

Ментоарген хмуро посмотрел на Леймюнкери.

– Хотите убедить меня, что мотивы моей социальной деятельности не подлинны? В пространстве миров нет двух сфер бытия – настоящего и поддельного. Земля и Альфа-Рау – целостная реальность независимо от разделяющего их пространства. Почему же я должен считать себя полностью вырванным из человеческого общества? Это невозможно даже для пришельца. Неужели вы за тридцать лет не поняли этой простой мысли? Или вы считаете, что моральные ценности существуют только в пределах Тиниуса? Хорошая свобода, за которую не нужно бороться!

Филька угрожающе зашевелился на диване.

– Знаю я таких, как вы! Натерпелся. Это ваш клан провалил мою концепцию многомерности обществ. Ненавижу! Хранители законов.

– Не надо, Ортоорбен, – успокаивала его Леймюнкери. – Мы все равно ничего не докажем пограничнику. Да и не стоит.

– Сюсюканье, – буркнул Ментоарген. – По-вашему, народ не способен добиваться социального идеала? Не рано ли вы изгоняете человека из…

– Я не человек, не путайте-с! – заорал Филька. – А если вы провоняли земными ароматами, не лезьте в наши мурава!

– Я и не лезу, – зевнул Ментоарген. – Куда вам до грубого земного человека. Элита! Только я не желаю жить прилипалой. Посмотрите на мои руки! Они изъедены свинцом и типографской краской, два пальца прессом отхватило. Поработали бы с мое в брошюровочной: фальцовка, вырубка, отгибка… Посмотрел бы я тогда на твое отношение к хрустальному звону!

– Позвольте! – перебил его Федор Исидорович. – Любая притча допускает множество толкований. К примеру, я увидел в образе Феникса отчасти самого себя.

– Мания величия, – буркнула Ирнолайя.

– Отнюдь. – Шперк нервно передернул плечами. – Птица – это моя душа, мой разум, воля, интеллект. Рано или поздно приходит конец вере в нетленность и изначальную чистоту. Задумываешься: а что там, в твоем подлинном мире? Может, за время ссылки моя личность утратила единство? Может, в будущем меня ждут банальные обязанности, компромиссы с совестью и мучительные ощущения неправоты? В этом смысле рассказ Ортоорбена перекликается с моим внутренним состоянием. Он сумел аллегорически отобразить проблему объективного долга. Естественно – по отношению к нашей родине.

– Проблема долга! – воскликнул Ментоарген. – Этот шут, по-вашему, говорил о долге? Знаю я цену его иносказаниям! Ведь это он был нашим официальным идеологом-программистом, создавал схемы развития провинций в пределах Октавы. И все это был подлог, попытка продвинуть себя на положение «сильной личности». Космический интриган без морали. Зато теперь жалится на хворобу.

– А бы хоть, – пожал плечами Филька. – Не унизишься, аз не возвысишься.

– Верно, – вздохнула Леймюнкери. – Уж как ни бил меня купчик Карасев, за волосы таскал, а все ж теперь я счастлива. И жалеть-то мне нечего, и слабость моя, значит, залогом возрождения была.

– Слабость это, слабость и более ничего, – с грустью в голосе сказал пограничник. – Вот я, старый печатник, и то понимаю, что человек не матрица, его нельзя расплавить и переселить в новую форму. Но переставлять верстку нужно, уничтожать ложные абзацы, менять смысл, содержание. А это возможно только в жизни и только через жизнь. И если бы вы отказались от легкого пути, то отвращение к земному исчезло бы само собой. И гордость сохранили бы, и чистоту. Вы ведь умная женщина.

– Льстец, – улыбнулась Леймюнкери, и по ее щекам разлилась стыдливая желтизна. – Что я могла… Посмотрите внимательно и постарайтесь увидеть следы земных страстей и ничего от прежнего, как в пору Гепар.Сульф. У меня фарфоровые зубы и ненатуральные слезы. Я старуха. В прошлом десятилетии мне минуло за триста. Сама к тому стремилась и никого не виню.

– Вы просто жертва, – сказал Ментоарген. – Копили свою злость по пятаку, а теперь вам пришлось разбить копилку и покутить на прощание. Ведь правда?

– Грубо. – Шперк покачал головой.

– Утрусь, – Леймюнкери отвернулась к окну. – Как контактолог я смею утверждать, что ваша социальная активность, Ментоарген, будет иметь самые пагубные последствия. Если на Земле когда-нибудь будет создана свободная общность, то исключительно в результате планомерной деятельности высших цивилизаций, а не анархических индивидуальностей. Это вы должны были знать, а если не знали, тем хуже для вас.

– Вот так удар! – воскликнул Филька. – Даже юродивому понятно, что всякое действие пахнет провалом и солидной трепкой. Я тоже трепыхался по дурости. И получил: череп клюкой проломили, глаз повредили, а однажды, когда я под хмельком уснул на дороге, подвода переехала мне обе ноги. Вот он – земной рай в подлинном свете. Стоит ли после этого клеить себе жестяной нимб? Я прав, капитан?

– Не знаю, – нахмурился Шперк. – Лично я подписывался на «Журнал красивой жизни», одиннадцать рублей пятьдесят копеек в год.

– Эстет, – хмыкнула Ирнолайя.

– Вас трудно узнать, капитан, – сказал Ментоарген. – Что с вами произошло?

– Кажется, я немного располнел, – рассеянно ответил Арновааллен и посмотрел на часы.

– Это от страха, – заключил Ментоарген. – Знакомое чувство. Неопределенность, бесполезность. Но я не сложил руки. Да, у меня отняли прошлое, но было ли оно таким прекрасным, как вспоминается? Может, на Весте я вел гнусное полускотское существование, пресмыкался и совершал преступления под вывеской служебных обязанностей пограничника? Зачем мне такое прошлое? Не лучше ли окунуться в новую жизнь? Мне повезло. Я попал в рабочую среду, оказался среди простых людей, принужденных к непосильному труду по шестнадцать часов кряду в дыму и сырости. Питался чем попало и жил в зловонных бараках. Эта среда быстро излечила меня, так что я и не вспоминал о пресловутой Гарантии. Я стал гомозавром и горжусь этим. Но главное не в трудностях, которые я переносил. Я не просто видел, я осязал отвратительную изнанку земного общества. В девятьсот шестом году меня отправили в тюрьму за отказ печатать черносотенные прокламации. Это был окончательный перелом в моем космическом сознании. Вы понятия не имеете, что значит оказаться в столыпинской тюрьме. – Ментоарген сжался в комок. – Теснота, зловоние, болезни. Уголовники перемешаны с политическими. Бьют за всякую провинность, а то и просто так. Через три года моей тюремной жизни началась эпидемия тифа. Тифозные валялись на полу, не хватало ни мест в тюремной больнице, ни медикаментов. Вскоре перемерла большая часть надзирателей и конвоиров. Я-то был нечувствителен к микрофлоре. Ситуация для побега складывалась благоприятная, и январским стылым днем я воспользовался замешательством конвоиров. Мне удалось переехать в другой город, купить поддельные документы и устроиться в типографию, где печатали «Самоучители ремесел», «Судебные драмы» и «Руководство для изобретателей» господина Крючкова. Но это для коммерции. Часть продукции никогда не поступала на книжный склад. Это была литература иного сорта, набранная плохим шрифтом на дешевой бумаге. Набор был гладкий, а мысли колкие, дикие: о судах, полицейском произволе. А нынче набирали «Тактику уличного боя». Полезная книга для всякого честного человека. Да уж, видно, не придется… А жаль. Жаль покидать Землю.

– Это как? – всполошился Филька. – Двойное преступление! Вмешательство и запрещенная политическая деятельность. Что ж это делается? Ведь он нас всех под статью подведет! Не от того ли задержка с кораблем вышла?

– Не волнуйтесь, Ортоорбен, – строго сказал Шперк, брезгливо морщась. – Вы честно отсидели свое.

– Ну, конечно, – улыбнулась Леймюнкери. – Это может подтвердить даже космобиолог.

Но Филька продолжал нудно причитать, и Шперку стало противно.

– У вас не найдется закурить? – спросил он Ментоаргена.

– Табачок имеется. – Пограничник хлопнул себя по карману. – Но здесь барышни.

– Выйдем на воздух.

– И то верно, – согласился Ментоарген. – Отвык от кондиционера.

Они молча прошли через прихожую и оказались на крыльце. Было довольно свежо. Холодный ночной ветер шелестел в листве, хор лягушек выводил тоскливую песню. Ментоарген достал мятую газету, оторвал клочок и протянул Шперку. Капитан неумело скрутил козью ножку. Она вспыхнула, и горло обожгло едким дымом.

– Это вам не сигара, – усмехнулся пограничник.

Шперк закашлялся:

– Все равно бросать. Перехожу на рациональную диету и гормональные инъекции. Придется забыть чудеса французской кухни. А ведь у меня, знаете ли, был неплохой повар. Экономка его терпеть не могла из-за расходов на специи. Скверная тощая немка…

Ментоарген почему-то рассмеялся.

– Не обращайте внимания, – пыхнул он дымком. – Вы сказали об экономке, а я вспомнил кое-какие события тридцатилетней давности. Закрытая зона «Себаар».

– Странная связь, – удивился Шперк. – Неужели тощая фрау тоже из нашей компании?

– Нет, капитан. Связь тут более произвольного характера. Я вспомнил свою работу, связанную с поставками на «Себаар» ценных пищевых концентраторов. Вы наверняка не знаете, что такое «Себаар». А если б знали, то имели бы другое представление о Хранителях – этих истинных гурманах, по сравнению с которыми какой-нибудь Жирарден, уплетающий устриц, – скромный отшельник.

Федор Исидорович растерянно посмотрел на небо. В лунном отблеске плыли посеребренные перья облаков. Слова Ментоаргена озадачили Шперка. Даже чем-то расстроили. «Как странно, – подумал он. – Только здесь, вдали от родины, я начал понимать природу вестянской элиты. Признание Лейкюнмери о работах над “Парадоксом Боханнооргана”, подлог и фальсификация палеохроники на «Торраксоне», двусмысленные слова Главного системотехника, жалкая судьба Каргоарлоса. И еще одна тайна, еще один штрих к портрету игроков с будущим, идеологов “Взрывающегося Тысячелетия” – этого огромного мыльного пузыря…»

– Вы шутите, – сказал Шперк. – Хотя нет… Конечно же, нет.

– Хотел бы я, чтобы все было шуткой. Все прогнило, капитан. Даже звезды покрылись плесенью. Нужны решительные перемены. Раньше вы не понимали этого. Все мы слишком долго пребывали в социальном анабиозе, нас били палками и промывали мозги «ингемом». Я не боюсь поставить знак равенства между Тюремным управлением и Ведомством безопасности генофонда. Структура разная, а цели одни: неограниченная бесконтрольная власть, нажива, запретные наслаждения. Если бы вы знали, что такое «Себаар», вы иначе думали о мудрецах из садов Боэры.

– Вы хотите сказать, что «Себаар» – вовсе не искусственная планета, где производится профилактическая реконструкция в гуманных медицинских целях? Это что-то другое?

– Вот именно, – буркнул Ментоарген. – Что-то другое. Это огромный электронный вертеп, капитан, содержание которого стоит огромных денег. Заметьте, в очень тяжелое для Октавы время, когда нас окружает «разлагающаяся материя».

Он замолчал, ожидая, видимо, какой-нибудь реакции от капитана, но в этот момент порывы ветра донесли со стороны реки чей-то сдавленный крик.

– Вы слышали? – спросил Шперк.

– Да, если мне не показалось.

– Давайте посмотрим.

Крик послышался более явственно.

– Дела… – протянул Ментоарген. – Надо бы посмотреть.

Он спрыгнул с крыльца.

– Здесь довольно глухое место. Нехорошо оставаться наблюдателем.

В ту же секунду он скрылся в темноте, и только по шуршанию травы Шперк мог определить направление, в котором ушел пограничник. Капитан долго смотрел на погасшую козью ножку, бросил ее и поспешил вдогонку.

 



Комментарии

  Эльвира  ВАШКЕВИЧ   ЛУННЫЙ СВЕТ


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман