Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22    23    24      



Генри А.  ГЕРИНГ

  ГОСПОДИН ИЗ РЕТОРТЫ 

     «Экспериментируя целенаправленно, наука вполне способна создать живое существо особого типа, отличное от человека, которое, однако, сочетало бы в себе интеллект, не присущий человеку, и огромную физическую силу, ему не свойственную».
    Профессор Оствальд, Лейпцигский университет
    
    
 

Меня зовут Джеймс Бродбент. Я – писатель. И я рекордсмен по производству текстов: за двенадцать лет я сочинил сорок восемь романов, каждый из которых появлялся с точностью часового механизма через три месяца и содержал ровно сто тысяч слов. Нет, я не создаю шедевры, но это по-настоящему добротная, солидная работа – настоящий сенсационный роман, и с договорами от издателей проблем у меня не бывает. Каждое мое изделие, если считать права на издания на континенте и в Штатах, приносит мне в среднем двести фунтов стерлингов. Другими словами, зарабатываю я восемьсот фунтов в год. Но я хочу иметь тысячу. Есть у меня такое желание. Однако для этого мне нужно выпекать по пять романов ежегодно. Лондон для этого точно не подходит: в этом городе я способен создавать только по роману в три месяца и ни единой главы сверх того. Чтобы писать больше, требуется особый стимул, иная среда, новые переживания. Так я оказался в Девоншире: там болота, морской воздух и солнечный свет. То есть нечто новое, свежее – во всяком случае, то, чего в Лондоне нет. К тому же там спокойно, а тишина способствует работе.

В последнем я, впрочем, ошибся. Не прожил я и месяца в своем сельском доме в Девоншире, как из тюрьмы в Дартморе бежал опасный преступник. Парень этот, а у него был, в общем-то, богатый выбор мест, где бы он мог укрыться от глаз закона, остановил отчего-то свой выбор на моем жилище. После отчаянного сопротивления преступник был схвачен полицией у меня кабинете, но при этом я, не будучи безучастным зрителем этой борьбы, к сожалению, также получил свое. А потому был принужден целый месяц носить правую руку на перевязке, что, согласитесь, для писателя крайне неудобно.

Подчиняясь необходимости, я постарался привыкнуть писать на пишущей машинке левой рукой, что удалось не без труда. Я сочиняю непосредственно на машинке и только изредка меняю написанное. И вот в прошлый понедельник, когда я, пытаясь наверстать потерянное попусту время, был погружен в работу, через открытую на балкон дверь в комнату вошла странная фигура. Разумеется, я сначала закончил начатый абзац и только затем одним движением резко развернулся к вошедшему на своем кресле.

Субъект показался мне внушающим мало доверия. Передо мной стоял персонаж небольшого роста, в плохо сидящем сюртуке, доходящем почти до пола, и в фуражке, глубоко надвинутой на глаза. Подбородок тонул в воротнике, и единственное, что я мог разглядеть, это уродливый нос и смуглую, почти черную кожу.

Естественно, смотрел я на него с удивлением и даже с некоторым беспокойством.

– Итак? – спросил я.

– Простите, что не снимаю головного убора, – заявило странное существо, – но на то у меня имеются веские причины.

Существо говорило высоким фальцетом и делало остановку посередине слова, странным образом сглатывая воздух, а затем продолжая речь. В его голосе было нечто странное, искусственное. Он напомнил мне граммофон. Речь свою странный гость завершил так:

– Взываю к вашему состраданию. Я – изгой, я – отверженный.

Слова эти существо произнесло без всякого выражения, но с перерывами в каждом слове.

– И вы, вероятно, тоже сбежали из Дартмора? – произнес я, в душе решив без промедленья бежать от неприятного соседства.

– О нет, – отвечал незнакомец. – Я из лаборатории профессора Бакстера. Я одно из его созданий.

– Черт вас побери, сударь! – воскликнул я и, боюсь, не сумел скрыть раздражения: как не неприятен был мне недавний визит постояльца Дартмора, но появление одного из созданий профессора Бакстера показалось мне вариантом куда хуже.

Как известно, лорд Бакстер решал проблему искусственной жизни и в настоящее время был занят изучением стадий происхождения и развития жизненных процессов. Я хорошо запомнил заявление профессора на последнем обеде в Академии. «Я стремлюсь, – сказал великий изобретатель, – создать искусственное живое существо, обладающее высокой жизненной энергией, большой мускульной силой и зачаточным мозгом, следовательно, автоматическое существо, способное исполнять работу неквалифицированного рабочего. Предвижу возражения: мол, создание такого существа окажет вредное воздействие на состояние рынка труда. Но я не успокоюсь прежде, чем не сделаю такое существо доступным для кошелька каждого рабочего. Тогда любой сможет иметь в доме этот механизм, который при небольших расходах будет за него работать, а его господин сможет свободно гулять, заниматься спортом или посещать публичные библиотеки. Таким образом, мое изобретение станет настоящим благословением для человечества!»

Разумеется, речь его встретили аплодисментами, хотя многим она показалась слишком фантастичной. По-моему, в «Геральд» тогда же писали, что подобными проектами должен заниматься не ученый-одиночка, а специальный международный комитет авторитетных исследователей. Но, поскольку речь шла о президенте Королевского общества, недавнем председателе Британской научной ассоциации, о человеке с дюжиной университетских дипломов и огромной международной известностью, да, к тому же, еще и кавалере ордена «За заслуги», на здравое суждение уважаемой газеты внимания не обратили.

Все это промелькнуло у меня в голове, когда я рассматривал маленькое существо в плохо сидящем костюме, слонявшееся у меня по комнате. Я решительно ничего не имею против того, чтобы Бакстер изготовлял свои «мыслящие автоматы», – до тех пор, пока они остаются у него в доме. Но когда они начинают шляться по округе и становятся другим в тягость, вполне понятно, что необходимо положить этому конец.

Я и в правду так думал, но, в то же время, было все-таки любопытно, что же за штука это странное существо. А потому я его спросил:

– Не желаете ли все-таки снять свое пальто?

– Я его сниму, – отвечало существо, – но только в том случае, если вы пообещаете приютить меня до наступления ночи.

– Хорошо, – сказал я, – до вечера вы можете остаться здесь.

Сказать так меня заставило любопытство. Использовать сей эпизод в работе я смог бы едва ли – ведь я имею дело с типичным, а не с исключительным.

Омерзительным образом подхихикивая, существо сбросило сюртук и фуражку и теперь стояло раздетым. Я чувствовал отвращение, глядя на то, как это существо сложено. Ростом оно было приблизительно пять футов; тело имело явно животное происхождение, но руки и ноги были человеческими; череп огромный и уродливый, с торчащими вверх двумя острыми ушами. Было в нем что-то от сатира.

– Вы, следовательно, один из автоматов лорда Бакстера, – сказал я, помолчав.

– Нет, – ответило «оно» обиженно. – Я результат его опытов особого свойства. Он теперь очень занят созданием животных с человеческим мозгом. К настоящему времени я – лучший итог в этой особой области.

Сатир говорил с забавным самодовольством.

– Но если вы довольны Бакстером, а Бакстер вами, – сказал я, – то что же, собственно говоря, вы хотите от меня? Куда вы, вообще, направляетесь? Бакстер живет отсюда на расстоянии примерно миль пятидесяти, не правда ли?

– Я убежал от Бакстера, – произнесло существо, – чтобы поглядеть на мир. Я узнал, что он хочет снова разобрать меня на элементы, и поэтому решил бежать. Это опасно, конечно, потому что Бакстера не так-то легко обмануть. Но я убежал, главным образом, от Биллитера.

– Кто такой Биллитер? – спросил я.

– Его ассистент. Отвратительный человек. Все существа ненавидят его. Я знаю точно, что он их мучает. И делает это с удовольствием. Я слышал, как они кричат в его комнате. Но Бакстер ему не мешает. Это бывает тогда, когда у него поет лягушка. На это, собственно, и рассчитывает Биллитер.

– Лягушка, которая поет? – я удивился. – Квакает, хотите вы сказать?

– Нет, поет. Он создал лягушку с голосом, напоминающим Карузо. Вы даже не можете себе представить, чего только Бакстер не устраивает. Он может вложить мозг и голос во что и в кого угодно. Он сделал хорька с умом большим, чем у Канта. Лягушка должна ему петь в определенные часы, и она никогда не устает, а хорек непрерывно работает над такими проблемами, до которых не дорос не только Бакстер, но и никто иной. До чего еще хочет дойти Бакстер, я не знаю. Вероятно, он и сам не знает. Когда он создал меня, вырастив в реторте, то очень обрадовался. Я формировался четырнадцать дней. Но это только тело… мозг в меня ввели позже. Я – самое удачное из всего, чего он до сих пор достиг. Хотя хорек и посильнее будет в чистой логике, но, все же, не обладает обыкновенным человеческим разумом.

– А что же с автоматами? Он говорил, что хочет создать человеческий автомат, который...

– О, я знаю, что он обещал, – подхватило существо. – Черта лысого беспокоится он о человечестве! Он все время насмехается надо всеми. Он изготовил целую кучу автоматов – все как один уродливые, как смертный грех; с огромными мускулами и мозгами с булавочную головку. Он расставил их по углам и кормит пилюлями фосфатина, когда они голодны. Собственно говоря, он изготовил их на тот случай, если кто-нибудь придет поглядеть, что он делает. Но они ничего не стоят. Их умственные способности слишком малы, и поэтому хорек должен постоянно придумывать для них новые мысли. Бакстер вообще не может, как следует, справиться с мозгом. Ха, это трудная штука! Он не знает даже, что выйдет из того, что он кладет в реторту. А тут еще Биллитер… Он занимается разными пустяками в малом виде: быков создает с шестью ногами; животных с человеческими головами; карликовых слонов с плавниками; верблюдов, способных летать и т. п. У него целая коллекция. Устраивает между ними соревнования… Бакстер, хотя и говорит, не надо этого делать, но не особенно мешает; он и не смеет особенно возражать Биллитеру: тот слишком много знает, да и освоился со всей этой наукой. Конечно, если бы публика знала, чем они занимаются, тогда, может, и был бы какой-нибудь порядок, а так… Но ничего – я сообщу людям…

– Сколько же вам, собственно, лет? – прервал я его.

– Порядка девяти или десяти месяцев, – отвечало существо.

– Тогда вы знаете очень много для своего возраста, – пришлось мне заметить.

– Так и есть. Мой мозг – тончайший аппарат изо всех, когда-либо созданных. – При этом сатир самодовольно ухмыльнулся. – Бакстер с первых дней начинял меня науками, чтобы посмотреть, сколько может вместить моя голова, но и он не может ее заполнить. Мне приходится ежедневно также читать за него газеты, – произнесло «оно» гордо.

– А что говорят об всем этом соседи и посетители? – спросил я. – Разве Бакстер не боится, если что-либо выйдет наружу?

– У нас мало посетителей. Когда кто-нибудь приходит, Бакстер водит его по лаборатории и показывает автоматы. А меня, лягушку и хорька на это время прячут у Биллитера. К тому же ближайшие соседи – не менее пяти миль от нас. В принципе, нам всем недурно, пока Бакстер там. Но иногда ему приходится уезжать в Лондон, и тогда все идет вверх тормашками. Вот сейчас как раз такое скверное время. Поэтому-то я и здесь. Биллитер упился в стельку и заставляет автоматы работать до смерти. Я видел, как он их бил. Бил беспощадно, верно, некоторые и сломал. Лягушке пришлось двадцать четыре часа без перерыва петь Биллитеру, а хорек, как безумный, решал задачи. Когда настало время кормить обоих, Биллитер не захотел ничего им давать. Я рыдал, слыша, как лягушка жалобно пела о еде. Хорек захворал. Но не от вычислений, а с голоду. Но Биллитер только свирепел. Я сказал ему, чтобы он постыдился. Хотя бы перед собой, а он в ответ поклялся: скажет, мол, Бакстеру, чтобы тот меня разобрал на элементы. И он сдержал бы слово, если бы схватил меня, но я убежал, выскочил из комнаты и запер дверь.

Здесь существо снова ухмыльнулось, видимо, вспоминая свою хитрость.

– Если бы эти автоматы понимали хоть что-нибудь, они бы восстали против Биллитера, – продолжало оно. – Но там всякий заботится только о себе, и я не думаю, что лягушка и хорек будут еще живы, когда вернулся Бакстер. Я натянул на себя сюртук, фуражку и башмаки Бакстера и выскользнул вечером из дома. Я шел всю ночь; на рассвете я спрятался. Затем увидел ваш дом, открытую дверь и вошел. Итак, теперь вы все знаете. Вы обещали оставить меня на день...

Комично было слышать эти слова из пасти странного создания. Слова шли гладко, но каждое предложение сопровождал сухой треск, и он указывал на недоработку в механизме, а голос был неживой – сухой и металлический. Без сомнения, Бакстер удивительно далеко зашел со своими опытами; но, несмотря на это, ему оставалось сделать еще очень многое, прежде чем он сможет принимать у себя дома широкую публику, чтобы та могла насладиться его творениями. И для себя я решил как можно скорее избавиться от своего гостя.

– А когда вы собираетесь в путь? – спросил я.

– Как только стемнеет. Я думаю, лучше, если я пойду ночью. Если люди меня увидят, что-нибудь попадет в газеты, Бакстер прочтет и найдет меня. Я отправлюсь после заката солнца.

– А куда?

– Не знаю, – отвечало странное существо. – Я хочу увидеть свет, бесконечный мир. Я запомнил все, что читал в энциклопедическом словаре и в газетах. У Бакстера очень интересно, кое-чего он, конечно, достиг. Ну, и вы, без сомнения, тоже кое в чем сведущи, – добавил мой собеседник вежливо. – Но я хотел бы услышать неумолчный глухой гул волн больших городов, как недавно прекрасно выразилась одна газета. Я хочу увидеть театральное представление и аристократов, прогуливающихся в солнечный день в парке. Я хочу видеть, как танцуют молодые люди и девушки.

– Все это, конечно, замечательно, – сказал я, – но вы же должны чем-нибудь жить. Что вы об этом думаете?

– О, мне нужно совсем немного, – сказало существо, – кажется, я читал, что пища стоит много денег. Мне только время от времени нужно маленькую пилюлю фосфата. На два пенса я могу кормиться месяц. Я слышал также, что квартиры и ночлег очень дороги. Но ведь я никогда не ложусь спать.

– Но должны же вы когда-нибудь отдыхать! – воскликнул я. – Хотя бы в углу на охапке соломы!

– Пожалуйста, не смешивайте меня с низшими творениями природы, – сказало существо резко, – не надо мне ни соломы, ни постели. Я вообще не сплю.

– Как?! Вы не спите?

– Ни одно из созданий Бакстера не спит. Это одно из главных свойств. В этом он превзошел природу. Нам ничего не надо, только изредка немножко фосфата. В этом мы превосходим естественных существ. Когда требуется, я могу работать двадцать четыре часа в сутки. Представьте себе, сколько я могу сделать за это время! Не можете ли вы дать мне какое-нибудь временное занятие, пока немного уляжется шум по поводу моего исчезновения и пока я немного привыкну?

– Какое же я могу вам дать занятие? – спросил я.

– Ну, например, секретаря, если желаете. Вы не знаете еще, на какие неоценимые услуги я способен. Я запоминаю все, что вижу, слышу или читаю. Я пока прочел только половину энциклопедии Британика, но знаю наизусть каждое слово. Воспроизвести вам первую страницу? А – первая буква всех индоевропейских алфавитов… обозначает одновременно первую полногласную. Совпадение вероятно, впрочем, случайное. Алфавит...

– Благодарю, благодарю! Довольно! – прервал я его.

– Или, быть может, желаете поэзии? Тогда я могу вам процитировать оба «Рая» Мильтона[1], – настаивал мой собеседник, – они хоть и длинны, но очень интересны. И начал:

О первом преслушанье, о плоде

Запретном, пагубном, что смерть принес

И все невзгоды наши в этот мир,

Людей лишил Эдема, до поры,

Когда нас Величайший Человек

Восставил, Рай блаженный нам вернул, –

Пой, Муза горняя! Сойди с вершин

Таинственных Синая иль Хорива,

Где был тобою пастырь вдохновлен…[2]

 

Я дал ему возможность подекламировать таким образом минут десять. Он ни разу не запнулся и не ошибся ни в одном слове.

– Благодарю! Довольно! – сказал я. – Память у вас, и правда, удивительная. Но все-таки не вижу, какая мне от этого может быть польза. Я и сам писатель, а потому мне не нужно ни словаря, ни Мильтона.

– У Бакстера я работал на пишущей машинке, – отвечал он, – у вас здесь хотя и другая система, но я приспособлюсь. Смотрите!

Он подвинул к себе мою пишущую машину и начал стучать – сперва медленно, но затем со все возрастающей быстротой и уверенностью.

– Прошу покорно, – произнес он и передал мне отпечатанную страницу, – я думаю, что все-таки смогу быть вам полезен. Пожалуйста, попробуйте поработать со мной.

И я решился. Для начала переодел его: дал ему свое собственное старое платье из шкафа. Впрочем, выглядел в нем «гомункулус» все равно крайне комично. Но, когда я диктовал ему, шагая взад и вперед по комнате, то у меня вполне было чувство, что создание, которое так уверенно и умно работало на пишущей машине, было человеческим существом. Правда, едва ли любое человеческое существо могло быть даже вполовину так же полезно и эффективно.

Несколько дней спустя мне пришла счастливая мысль. Давно уже родилось у меня тщеславное намерение написать исторический роман из времен эпохи Стюартов. Но для этого необходимо было изучить источники, а на это не было ни желания, ни времени. Работу эту я решил передать своему ассистенту. Купил в Лондоне «Историю мятежа» Кларендона[3] и отдал для проработки, которой мой неожиданный помощник имел возможность заниматься с одиннадцати вечера до восьми часов утра.

Как я сказал, это была прекрасная идея. Да и сейчас я считаю, что, благодаря невероятной памяти моего секретаря, ее можно было осуществить и осчастливить читающим мир великолепным произведением, но, однако, события стали развиваться иначе.

Уже на другой день после того, как возник этот гениальный план, порядок был нарушен. Я совершал свою обычную прогулку по саду и обдумывал послеобеденную работу. Начало должно было состоять в описании ужасной схватки в зале нью-йоркского ресторана, где миллионер Раймонд Келлер встретился с несчастным, у которого отбил невесту. Я мысленно рисовал себе эту картину, как вдруг из-за угла дома мне навстречу вывернул человек – господин маленького роста в толстой шубе. Я его узнал тотчас же. В Англии только один человек обладает таким большим носом, такими ввалившимися глазами и таким могучим черепом.

Это был лорд Бакстер.

– Мистер Бродбент, – сказал знаменитый ученый, – я подозреваю, что вы скрываете в вашем доме одного из моих автоматов. Не соблаговолите ли вернуть его мне?

Случилось то, чего я в душе опасался, но решил вступиться за несчастное существо. Да и как могло быть иначе? Я уже до такой степени привык к своему бесплатному секретарю, что не отпустил бы его ни при каких условиях. Кроме того: а как же роман из времен Стюартов?

– У меня в доме нет никаких автоматов, – твердо ответил я.

– Сударь, – спокойным тоном возразил лорд Бакстер, – быть может, мы не сходимся в названии. Но я имею все основания полагать, что под вашим кровом находится существо, похожее на фавна или сатира, если вам угодно, но обладающее человеческим разумом. Или вы будете отрицать этот факт?

– Не утверждаю этого и не отрицаю, – отвечал я. – В своем доме я хозяин. Никому нет дела, находится ли такое существо на моей земле.

– Спокойнее, мистер Бродбент! Спокойнее, – возразил Бакстер. – Я владею этой тварью. Весь механизм – моя собственность. Я его создал. Кому же принадлежит это создание, если не мне?

– Оно принадлежит себе самому.

– Боюсь, что в этом пункте мы с вами не сойдемся, – холодно закончил Бакстер.

– Возможно, лорд Бакстер, – отвечал я, – но это ваше несчастное создание, как вы совершенно правильно заметили, искало здесь приюта. Оставьте его. Оно живет здесь в покое, трудится и радуется жизни, чего ему так не хватало в вашем доме.

– А если я этого не желаю? – спросил лорд Бакстер.

– Тогда я предам дело гласности. Я писатель по призванию и имею некоторое влияние на публику. Это оказало бы плохую услугу свободе вашей науки.

– Ба! – с презрением воскликнул лорд Бакстер. – Боюсь, вы переоцениваете свое могущество. Я только что заглянул в ваши фантастические романы и полагаю, что вас-то, как раз, и следовало бы сократить в вашем ремесле. Кто выпускает в свет такой вздор, тот представляет либо общественный вред, либо общественную опасность. Я думаю даже, что здесь имеет место то и другое. Но у меня нет, однако, времени на диспуты. Мой поезд отходит через полчаса. Позвольте.

И он, не дожидаясь ответа, прошел через открытую дверь в мой рабочий кабинет.

Я поспешил за ним. Мой секретарь, очевидно, уже услышал знакомый голос. Подавленный, он стоял возле пишущей машины, дрожал с головы до ног и в ужасе двигал длинными ушами.

– А, да вот и наш молодой друг, – воскликнул лорд Бакстер саркастическим тоном, – прилично одетый и готовый к работе. Бери свои пальто и фуражку, то есть мои пальто и фуражку, и пойдем! У Биллитера для тебя припасены прекрасные пилюли фосфата.

– Я не хочу! – визгливо вскричало существо. – Я хочу остаться у мистера Бродбента. Не разрешайте! Не дайте ему меня увезти! – жалобным умоляющим голосом обратилось оно ко мне.

– Успокойся, ты остаешься! – ответил я. – А вас, лорд Бакстер, прошу покинуть мой дом!

– Я уйду, но только со своим автоматом.

– Это не автомат! – вскричал я. – Это существо, наделенное чувствами и, как таковое...

– Это только опыт и, как таковой, удачный только наполовину. Я должен был бы его наказать за то, что он убежал, но, если он добровольно пойдет за мной, я согласен пренебречь этим и сосуществовать с ним снова, как прежде.

– Я не хочу назад, – упрямо повторял уродец.

– На этот случай, – сказал спокойно лорд Бакстер и полез рукой в один из больших карманов своей шубы, – я принес с собой необходимое.

Он вынул небольшой аппарат.

– Я думаю, с тобой, все-таки, надо покончить. Я работаю для человечества, и мне некогда спорить со своими собственными неудачными произведениями.

Он открыл аппарат, из которого тотчас взвилось длинные молнии.

– Аппарат вас заинтересует, – заметил он при этом спокойно, – вы можете описать его в одной из ваших сумасшедших историй. Это маленький электрический прибор, вроде аппарата Маркони[4]. Он производит впечатление только на тела, настроенные на волны одинаковой с ним длины. Лучи его, как я должен, к сожалению, признать, не особенно приятны соответствующим частям организма. Всякое живое существо реагирует на соответствующее ему число электрических колебаний, и я могу настроить этот аппарат на любое желаемое число.

– Так как я совершенно точно знаю значение колебаний нашего большеротого и длинноухого друга, то могу заставить его плясать, как мне заблагорассудится. Я только нажимаю вот здесь кнопочку, и, как вы видите, наш друг уже замечает, что пахнет жареным.

Пока Бакстер еще говорил, несчастное существо отчаянно вскрикнуло и забилось в судорогах.

– Очень милое изобретение, не правда ли? – продолжал ученый насмешливо. – Число ваших собственных колебаний, мистер Бродбент, только немного выше. Если вам любопытно и вы способны оценить новинку, я охотно могу настроить аппарат и на вас. Надеюсь, теперь вы согласны? Ну что, мне нажать следующую кнопку? – теперь он обратился к своему созданию. – От этого твой конец будет только мучительнее.

Несчастное существо рухнуло на пол. Из его глаз ручьями текли слезы.

– Нет! – простонало оно. – Я уже иду.

– Я так и думал, – сказал Бакстер, – я бы мог ошибиться в твоих умственных способностях, если бы не знал, как ты благоразумен. Собирай вещи.

После этого лорд Бакстер обратился ко мне и раскрыл свой портсигар, но я отказался.

– Так вы не курите? Прекрасно. Но мне вы закурить позволите. После интересного опыта я обязательно должен закурить, – добавил он, зажигая спичку.

Бесчувственность этого человека была столь же ужасна, как и могущество, которым он располагал. Но, во всяком случае, у меня оставалась возможность уведомить мир о том, что изобрел и создал этот ужасный человек.

– Лорд Бакстер, – сказал я, – мы не понимаем друг друга. Вы делаете опыты, которые ни в коем случае не потерпело бы правительство страны, если бы оно о них знало.

– Напротив, – возразил тот, – я работаю над своими автоматами именно на благо страны, и кабинету это известно.

– А как обстоят дела с вашей лягушкой «Карузо»? А с вашим гениальным хорьком? А ведают ли они о том, чем занят ваш Биллитер и его частными увеселениями?

– Ах, вот как, – произнес лорд Бакстер и засмеялся, – а наш маленький друг, следовательно, еще и болтал. Я думаю, что все это вас совершенно не касается, мистер Бродбент.

Он оборвал разговор и направился к существу, уже стоявшему в сюртуке и фуражке у двери.

– На вашем месте, – бросил он напоследок, – я забыл бы все, что вы здесь видели и слышали... Вам известно мое могущество, и вам, вероятно, интересно будет узнать, что расстояние, как таковое, для меня не существует. Я приблизительно знаю частоту колебаний вашего организма, а это означает очень многое. Я могу прямо из своей лаборатории заставить плясать и вас, нажав только на одну кнопочку на этом маленьком ящичке. Его действие вы, полагаю, видели на нашем юном друге, а стоит мне только нажать на вторую кнопку, как я положу конец и вашей жизни. Итак, вычеркните – я даю вам благой совет – вычеркните сей эпизод из вашей памяти. Ну, а теперь пора! Я как раз поспею на поезд! Марш! – обратился он к несчастному созданию. – Вперед!

У того все еще текли по щекам слезы.

– Будьте здоровы, мистер Бродбент, – прошептало оно жалобно. – И не забывайте меня.

Затем он натянул фуражку на лицо и последовал за Бакстером.

Больше я никогда их не видел.

Разумеется, я немедленно вернулся к своей работе и попытался продолжить начатое. Но попробуйте сосредоточится после произошедшего! Недавняя картина помимо моей воли так и всплывала перед глазами: я видел несчастное существо и его похитителя. Что же с ним будет, когда они возвратятся в лабораторию? В лучшем случае, Бакстер его уничтожит. А если он отдаст его Биллитеру? Что тот с ним сделает?

Эти мысли так и лезли мне в голову, писать я не мог, а потому к сегодняшнему дню уже отстал на пять глав в своем романе. Тогда я решил придать гласности то, что творится в лаборатории лорда Бакстера, призвать к немедленным действиям по защите его несчастных созданий. Лягушка с голосом Карузо меня не интересовала, да и хорек, наделенный выдающимися мыслительными способностями, признаться, тоже; а вот мой несчастный секретарь… Как без него мне осилить роман из эпохи Стюартов? «История мятежа» сэра Кларендона так и лежит – раскрытая – на моем столе… Разумеется, я с состраданием приючу у себя несчастное создание… Дам ему и кров, и стол, и одежду…

С другой стороны, мне ясно, что, придав огласке то, что мне известно, я подвергну себя серьезной опасности. Бакстеру известно примерно число частоты колебаний моего организма (чтобы это ни значило!). К тому же, судя по всему, он, действительно, может воздействовать на меня с любого расстояния… Но, если я обнародую факты, власти будут точно знать, кто совершил преступление…

Что ж… Теперь я с чистой совестью беру лист бумаги, заправляю в печатную машинку и начинаю писать… я остановился на сцене ужасной схватки в зале нью-йоркского ресторана: обманутый любовник жестоко мстит американскому миллиардеру… Продолжим!



[1] «Потерянный рай» (1667), «Возвращенный рай» (1671) – эпические поэмы английского поэта XVII века Джона Мильтона (Milton, 1608 – 1674).

[2] Перевод Арк. Штейнберга.

[3] Эдуард Кларендон Хайд (Clarendon, 1609 – 1674), граф, – британский государственный деятель, лорд-канцлер (глава правительства) в правление короля Карла II, после отставки – первый историк английской буржуазной революции, автор книги «История мятежа».

[4] Лорд Бакстер имеет в виду радиопередатчик.

 

Перевод с английского: Андрей Танасейчук.



Комментарии

  Юрий  ЛЕБЕДЕВ   ТЕЛЕХАНЫ. ЭТЕЛЬ И АБРАМ


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман