Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22      



Наталья  РЕЗАНОВА

  ТОРИКАЭБАЯ 

Ее светлость, шажками мелкими, но походкою решительной, двигалась по внешней галерее замка. Обеими руками она придерживала края двойного одеяния из тяжелого зеленого шелка, сплошь расшитого лиловой нитью, позади тянулся шлейф. Пусть она и была не столичною дамой, а дочерью и женой провинциальных владетелей, Токико-химэ никогда не позволяла себе небрежности в одежде. Ростом она не выдалась, но недостаток роста возмещала горделивая осанка. Черные волосы, не тронутые сединой, несмотря на возраст, лежали по плечам.

Как только служанка доложила ей, что его светлость совещается с вассалами, Токико немедля кликнула своих девушек. Обычно князь приглашал на совет и ее, то, что сейчас мнением госпожи пренебрегли, было оскорбительно. Но Токико-химэ не могла появиться на людях в домашней одежде и непричесанной. И лишь после того, как ее переодели и уложили волосы, княгиня поспешила к главному залу – так, что служанки едва поспевали за ней.

Говорят, в соседней Поднебесной державе рождение дочери в семье считается величайшим несчастьем. Глупцы, мнящие себя умнее всех. Конечно, владения наследуют сыновья. Но чтоб защитить эти владения или захватить новые, нужны союзники. А военный союз и союз политический всегда скрепляются браками. Иначе не бывает. Поэтому дочь – сокровище семьи.

Княжну из дома Мурата сговорили с наследником Сайондзи еще до рождения. И вступила она в брак, памятуя, что она не только залог союза между кланами, но также глаза и уши Мурата в замке Сиродзава. Муж и господин, казалось, все понимал, и относился к Токико как подобает. Отчего же теперь такое неуважение?

Стража у дверей пропустила ее беспрекословно. Но служанки остались снаружи, когда госпожа вошла в зал.

Здесь собрались все главные вассалы Сайондзи: от старика Якидзуно до юного Вакабаяси. Даже священнослужители были – настоятель Тюгэн из монастыря Пяти источников, что у перевала, и преподобный Сэйси из храма Гневного бога, почитавшемся как родовой храм Сайондзи. Не говоря уж о молодом господине – старшем сыне и наследнике клана. А Токико позвать не удосужились! Княгиня открыла было рот, чтоб высказаться на этот счет. Но его светлость продолжал говорить, а прерывать князя перед подданными было бы совсем неприлично. Впрочем, не очень-то он сам заботился о приличиях.

Человек, сидевший на возвышении, подогнув правую ногу, облаченный в простой белый кафтан, с непокрытой головой, выглядел, по мнению Токико-химэ, совершенно неподобающе своему статусу. И все же это был князь Сайондзи Амэцуна, владетель Сиродзавы и еще трех замков, глава одного из самых почтенных и влиятельных родов в провинции Сираги. И за спиной его висел свиток с картиной, изображавшей Гневного бога, танцующего в языках пламени.

– …И канцлер требует от нас новой присяги верховному князю, – говорил его светлость. – То есть присяги самому канцлеру. Потому что в действительности верховный князь никакой власти не имеет. Садись, химэ, я спрошу твоего мнения, когда придет черед.

Токико закрыла и раскрыла веер – щелкнули кипарисовые спицы. Высказаться немедля ей помешало выражение на лицах вассалов. Сайондзи умеют выбирать союзников, но с женами им определенно не везет. «Эта еще ничего, – наверняка кто-то шепчется на отделенных местах, – а вот ее светлость О-Ива, жена покойного князя, та была сущая демоница».

Она опустилась на услужливо подвинутую подушку, прислушалась.

– Но они уже сто лет, а то и больше не требовали от нас подтверждении присяги.

– Потому что и в Старой столице, и в Новой было не до нас, – отвечал Асидзури, главный советник. Он был старше князя лет на десять, начинал службу при его отце, и заслужил право сидеть на совете рядом с его светлостью. – А последние полвека – или немного меньше, и вовсе некому было присягать, когда прервался род прежних верховных князей, а затем их регентов. Мы здесь в Сираги жили по своей воле. Но теперь род Отокояма утвердил в Старой столице нового верховного князя, и император одобрил этот выбор, равно как и назначение советника Отокояма на пост канцлера. И тот принялся наводить порядок в стране.

– Так почему бы нам не присягнуть им? – спросил Вакабаяси. Несмотря на молодость, он был рассудительным человеком. – Ведь в прежние времена Сайондзи были вассалами верховных князей.

– Потому что, – резко ответил советник, – как справедливо сказал его светлость, тем самым мы фактически признаем своим господином канцлера Отокояма. Этот род не принадлежит к старой знати, имеющей право на верховное княжение и регентство. Потому и понадобился им безвластный отрок Кога, от чьего имени канцлер Отокояма будет править. Подтвердив присягу, мы признаем, что владения Сайондзи не родовые, а даны в держание. И Отокояма волен их отобрать. И даже если он заменит их другими, может быть, даже равноценными – если, говорю я! – кто захочет покинуть земли предков и налаженное хозяйство?

Ропот прошел по залу, и прежде, чем он утих, его светлость сказал:

– Все это верно, но есть еще кое-что. Наши предки получили эти земли по воле прежних верховных князей, чья ставка была в Новой столице. Но род Сайондзи был издревле связан со Старой столицей, он идет от прежних великих министров Хагивара. Однако нынешние верховные князья лишь в отдаленном родстве с прежними. Для Старой столицы и императорского двора мы стали чужаками и варварами, с которых вправе требовать дань.

– Так значит, – начал было старик Якидзуно, но его перебил звонкий голос Амэхиры, молодого господина:

– Война!

Тут снова собравшиеся оживились, подняли шум, и не сказать, чтоб неодобрительный. Ранее Сираги, как и все земли Подлунной империи, раздирали войны, но стараниями его светлости, а до него – прежнего князя, в провинции установился мир, и полтора десятилетия в Сираги не случалось ничего, кроме мелких стычек. Нынешняя молодежь, в отличие от отцов и старших братьев, не видела крови на своих мечах, не слышала рокота боевых барабанов – и как им теперь называться мужчинами, о чем рассказывать собственным сыновьям?

Но его светлость, казалось, не разделял порыва, охватившего вассалов.

– Так непременно случится, если мы ответим прямым отказом, даже если Отокояма не хочет воевать. Иначе он потеряет лицо. Если мы просто не ответим на их требования… они могут сделать вид, что ничего не произошло. Такие случаи бывали в прошлом, когда провинции не подчинялись столице. Но это было давно…

– Так что же – подчиниться?

– Прежде всего – не спешить. Если мы решим воевать, то будем воевать. Но одержать победу мы сможем, если владетели Сираги выступят против Отокояма совместно. Посему мы пошлем гонцов к нашим союзникам, и узнаем их намерения.

Вот значит, как. Хотя его светлость в этот миг не смотрел на супругу, она не сомневалась, что эти слова произнесены для нее.

– А если они не захотят сражаться вместе с нами? – спросил советник.

– Тогда мы должны быть готовы ко всему. Потому я предлагаю не отвечать отказом, но и не отмалчиваться. Следует подробно узнать об условиях, которые выдвигает Отокояма, и о количестве воинов, которое может выставить против нас столица.

– Мы можем это выяснить, заслав своих лазутчиков в столицу и в окружение Отокоямы, – задумчиво произнес советник. – Но это потребует времени. Если у нас оно?

– Мы выиграем время, вступив в переговоры с канцлером. Нужно отправить к нему верного человека, который представит дело так, будто Сайондзи, прожив двести лет в глуши, и в вправду стали дикарями и варварами, и попросту не поняли, чего в столице от них хотят.

– Если поступим так, вероятно, сможем не только потянуть время, но и узнаем, готовится ли Отокояма к войне, – отозвался Асидзури. – Я сам поеду в столицу, и поведаю Отокояме, что клан наш беден, дороги опасны, и его светлость может добраться до столицы лишь в окружении сильной свиты…

– …И я охотно отправился бы в путь, но недостаток средств мешает мне сделать это. Вот если двор обеспечит деньгами и провиантом всех моих людей… Эта уловка стара, как мир, но нередко срабатывает.

Внезапно вмешался настоятель Тюгэн, доселе молчавший.

– Да позволено будет сказать смиренному слуге Амиды. Уловка действительно стара, и канцлеру известна так же, как нам. Мы не знаем, смирится ли он с отговоркой или даст волю гневу. Если он заточит уважаемого советника (настоятель намеренно не сказал «казнит», иначе бы он намекнул, что Асидзури боится смерти, а это величайшее неуважение), это нанесет большой вред клану и всем землям Сираги. Но священнослужителю он ничего сделать не посмеет. Посему прошу вашу светлость доверить мне это поручение.

– Да будет так, – сказал князь Амэцуна.

На чем совет закончился, и никто не возразил против принятого решения. Хотя молодой господин, казалось, не был доволен, что благоразумие предпочли воинским подвигам. И не он один.

В тот же вечер, когда его светлость посетил княгиню в ее покоях, она наконец сумела высказать столь долго сдерживаемое раздражение.

– «Вступить в переговоры»… и это говорит владетель Сайондзи! Потомок великих министров! Прибегать к таким низким уловкам, тянуть время – это позор для благородного имени!

– Значит, ты отказываешься поехать к отцу и узнать его решение?

То, что супруг как будто вовсе не разгневался на нее, еще больше разозлило княгиню.

– О, я поеду! И скажу ему – напрасно он не разорвал помолвку после смерти прежнего наследника Сайондзи! Я слышала, он был героем. Хотела бы я, чтоб он был жив! Уж он-то не стал бы юлить и трусить, а отважно бросился бы в бой!

– Я тоже более всего хотел бы, чтоб Окинои был жив.

Токико только фыркнула презрительно.

Однако князь Сайондзи Амэцуна не лгал.

 

Двадцать лет назад

 

Когда они переправились через Сирогаву и вступили на земли, непосредственно примыкающие к главному из замков Сайондзи, учитель снова напомнил ему, что следует опасаться всего – но не выказывать этого страха. Быть смиренным, но не приниженным. Чрезмерная робость может разгневать князя Амэнагу так же, как и непочтительность. Сакурамару был во всем согласен с наставником Дзедзо. Не следует выказывать страха. У него с детства перед глазами был пример матери – она всегда боялась, всегда дрожала и плакала. Сакурамару не мог осуждать ее – ведь она боялась за его жизнь, а не за свою собственную. Вдобавок она была всего лишь женщиной и простолюдинкой. Но когда в храм пришел гонец из Сиродзавы, и передал повеление Сакурамару прибыть в замок, она схватила сына за руку, и готова была бежать прочь, как можно дальше от Сираги. Тогда Сакурамару впервые в жизни воспротивился матери. Он уже не маленький мальчик, каким она принесла его в храм, и, хотя некому было дать ему мужское имя, он может сам решать, что ему делать. А его светлость – их господин, и долг Сакурамару – подчиняться ему. И как господину, и как отцу. Но мать, впав в совершеннейшее отчаяние, проклинала себя за то, что рассказала сыну об его происхождении. Лучше бы вырасти ему, ничего не зная, и стать смиренным монахом, ах, почему преподобный Дзедзо не озаботился раньше обрить ученику голову! Теперь же мальчика наверняка убьют, едва он пребудет в замок, а то и по дороге! Да, кто ж меня станет убивать, говорил Сакурамару, госпожа О-Ива уже умерла. Она-то умерла, отвечала мать, да вот сын ее в здравии, и наверняка захочет избавиться от старшего брата, ведь он старший, хоть и рожденный служанкой, но старший. Наконец наставник вмешался и сумел успокоить несчастную Мити, пообещав, что проводит Сакурамару в замок и проследит, чтоб тому не причинили вреда.

По правде, настоятель и сам считал, что Сакурамару должен стать монахом. Он с раннего детства воспитывался в храме, и обнаружил на это время способности к учебе изрядные, характер же мирный. Но князь Сайондзи не выказывал такого желания. Запрета он тоже не изъявлял. Он вообще не передавал за все эти годы никаких известий, и можно было бы счесть, что князь забыл о Мити с мальчиком, но пожертвования в храм, с тех пор как князь прислал сюда служанку и рожденного ею сына, поступали исправно. Поэтому настоятель обучал Сакурамару как своего возможного преемника, но обрить ему голову не спешил. И не зря, как оказалось.

Покуда они шли, страхи несчастной матери казались беспочвенными. Никто не пытался причинить им зло, никто не обращал внимания на старого монаха и его ученика. Но по мере приближения к замку, трепет охватывал Сакурамару. Конечно он робел, а кто бы не робел на его месте. И не только потому, что его жизни угрожала опасность.

Хоть прежде Сакурамару не видел ничего, кроме храма, окрестных гор и ближайшей деревни, наставник рассказывал ему о том, что есть Подлунная империя и как она устроена. Там, далеко-далеко, в Старой столице, живет император, потомок небесных богов. И его присутствие в этом мире подобно драгоценной священной реликвии. Когда-то, немногим позже времен, когда боги бродили по земле, императоры были воинственны, они подчиняли окрестные земли, ходили походами в заморские страны, карали мятежников. Но уже давно императоры жили, затворяясь в роскошных столичных палатах, и в дела страны не вмешивались. Всей властью поначалу обладали великие министры из дома Хагивара, и в Подлунной царили мир и покой. Но потом власть выскользнула из их рук, в стране началась смута, и воинские роды, вместо того, чтоб охранять границы и подавлять варваров, сражались между собой. И победитель, назвавший себя верховным князем, основал Новую столицу. Именно он послал сюда, на север своего наместника из рода, бывшего одной из ветвей Хагивара. И младшие Хагивара, позже именуемые Сайондзи, повиновались приказу, равно как их вассалы, чьи предки с предками Хагивара столетия назад прибыли из-за моря, когда их родное царство Сираги поглотило Кара, королевство Трехного Ворона, вместе с Поднебесной империей. Но род верховных князей вскоре пресекся, власть подхватили регенты малолетних наследников, не все были с этим согласны, снова начались междоусобицы. А чем больше все это длилось, тем сильнее окраинные наместники, о которых забыли в столицах, привыкали к тому, что они – полновластные хозяева на своих землях, которые назвали Сираги в память о прежней родине. А лет через сто никто и не представлял, что когда-то было по-иному. Но в летописях, которые настоятель заставлял читать своего ученика, было записано все.

Неизвестно, что помнил, и что забыл о своих предках князь Сайондзи Амэнага, но земель, когда-то данных в держание наместнику, ему явно было мало. Он принялся присоединять соседние владения – силой оружия, или хитростью, или выгодными союзами. И все ему удавалось. Да только в одном боги его обошли – не было у господина князя детей. Другой отослал бы бесплодную жену, или завел наложницу, а лучше всего – не одну. Но не тут-то было. Княгиня О-Ива не зря получила прозвище «змея из Есида». Все девицы, которых князь выбирал себе в наложницы, то скоропостижно покидали мир, выпив чаю с госпожой, то неудачно падали с высокого крыльца, то задыхались во сне – ни одна не зажилась. Избавиться от жены князь не мог – ее отец, господин Есида, был одним из важных союзников князя, и, не имея сыновей, при заключении союза обещал сделать своим наследником сына О-Ивы. Таким образом, приходилось его светлости терпеть выходки жены, а поскольку мужчина он был еще не старый и полный сил, то утешался с простой кухонной служанкой, на которую госпожа попросту не обращала внимания. Она-то и родила господину сына, которого не в силах была произвести на свет О-Ива. Женщина поумнее усыновила бы внебрачного ребенка мужа и воспитала как своего – так делалось сплошь и рядом. Но злобная О-Ива не могла допустить мысли, что наследовать будет не дитя ее крови. Может, если бы Мити родила девочку, ее бы оставили в покое, но сын! Что, если князь признает его наследником за неимением другого? О дальнейшем Сакурамару вдосталь наслушался от матери. Она считала, что выжила только милостию богов. Но после очередной попытки извести ребенка, князь, какие бы намерения он не имел относительно будущего, отослал Мити с сыном в горный храм на самой окраине своих владений. Возможно, О-Ива и туда смогла бы подослать убийц, но года через два она все же родила желанного сына, и после этого несколько унялась.

Теперь же О-Ива умерла, «отравилась собственным ядом», говорила мать, делая охранительный знак, а князь прислал за Сакурамару. Зачем – оставалось только гадать. Сакурамару знал о своем отце только то, что слышал от других. Он был слишком мал, когда его отослали из замка, и не мог помнить лица его светлости, а может, даже и не видел его никогда. Вот единокровного брата, законного сына и наследника Сайондзи, он видел.

Это было больше года назад. Сакурамару как раз по поручению наставника спустился с горы в деревню, когда там проезжал Сайондзи Окинои со своим отрядом. Будь рядом матушка, она непременно крикнула бы: «Беги! Прячься!» Но Сакурамару не сделал ни того, ни другого. Он, как и мимохожие крестьяне, отошел на обочину, опустился на колени, и простоял так, пока воины – всадники и пехотинцы, не прошли мимо. Отчасти потому, что понимал – бегущий вызывает подозрение, и его могут пристрелить. Но еще и потому, что ему захотелось увидеть сына змеи и демоницы О-Ивы. Своего брата.

Сакурамару не раз слышал о нем, когда бывал в деревне. Говорили, что в последние годы князь не выходит на поле битвы. Для того у него был наследник – клинок рода Сайондзи. И сейчас он наверняка направлялся покарать вассала-изменника либо захватить спорный надел.

Сакурамару сразу догадался, кто здесь главный. Молодой господин был в доспехах, но без шлема, только повязка, какую под шлем надевают, охватывала голову. На запястье у Окинои сидел сокол, и сам молодой господин казался похожим на хищную птицу, а вовсе не на змею.

Вернувшись, Сакурамару рассказал, что видел наследника Сайондзи, о чем потом пожалел. Мать принялась плакать и сетовать, и одновременно благодарить богов, что проклятый змееныш не заметил ее мальчика, иначе не бывать бы Сакурамару в живых. Тот попытался было заикнуться, что молодой господин не показался ему злым и жестоким. Но Мити с горечью сказала:

– Вот и мать его… Глянешь – красавица, точно богиня милосердия, а на деле – лютое чудовище. И он такой же.

Сакурамару не стал с ней спорить, хотя лишь она называла Окинои чудовищем. Все вокруг отзывались о нем с похвалой. Говорили, что он храбрый и умелый воин, несмотря на молодость. Но жесток он лишь с врагами на поле битвы. Людей слабых – селян, монахов, женщин, он не обижает и людям своим не дозволяют. Воистину, счастлив его светлость в таком наследнике!

Но и слов матери совсем позабыть Сакурамару не мог. Особенно теперь, когда она вбила в голову, что злокозненная О-Ива завещала сыну избавиться от сына служанки. А его светлость не заступится, как сделал он прежде. Тогда у него не было наследника, а нынче есть.

И все же Сакурамару повиновался приказу и пошел в замок.

Когда они с наставником подошли к воротам, преподобный сказал:

– Постой в стороне, я поговорю со стражей.

Сакурамару глазел на замок, открыв рот. Если б он рос в столице или хотя бы в большом городе, возможно, зрелище разочаровало бы его. Но он прежде видел только бедный горный храм, и деревенские дома, поэтому строение показалось ему мощным и величественным.

Наставник тем временем говорил стражникам:

– Я – настоятель храма Айдзэна Милосердного, что за рекой. Прибыл по приказу его светлости вместе со своим учеником.

– Нас предупредили, что вы придете.

– Тогда пусть нас проводят к князю.

– А вот это, монах, не получится. Его светлость уехал, и все дела перепоручил молодому господину.

У Сакурамару сердце словно бы опустилось в желудок, и в горле пересохло. Все предупреждения матери ожили. Неужто его вызвали лишь для того, чтобы убить? А не прикончили в храме, чтоб не осквернять святыню…

– Так вы идете? Или назад повернете? – спросил стражник.

Преподобный Дзедзо обернулся, посмотрел на ученика.

– Что ты решил? – вопрос был не праздный.

Сакурамару сглотнул. Слюна была горькой.

– Идемте, учитель.

Во дворе ничего страшного не произошло. Там было немало людей – слуги, охрана, но, бросив мимолетный взгляд на пришельцев, они возвращались к своим занятиям. Подошла служанка, немолодая, с суровым, как у закаленного воина, лицом.

– Ступайте за мной. Вам отвели место, где вы можете поесть и умыться с дороги, а потом вы предстанете перед молодым господином.

Незнакомый с мирскими обычаями Сакурамару не знал, было ли распоряжение любезным или грубым. В любом случае отдохнуть и привести себя в порядок – не лишнее, не говоря уж о еде.

Отведенная им комната находилась в одной из пристроек. Обед – рис, рыбу, чай – принесли быстро. Но учитель движением руки остановил Сакурамару.

– Не торопись. Дай-ка сперва я попробую.

Видно, как ни скрывал преподобный опасения, утверждения Мити, что молодой господин унаследовал обычай своей матери травить неугодных, достигли его сердца. Но Сакурамару устал бояться.

Никому из них не стало плохо после еды. Неподалеку от их жилья стояла бочка с дождевой водой. Сакурамару наскоро умылся, переоделся в чистое, пригладил волосы и отправился навстречу судьбе.

У входа в главный зал прежние страхи вернулись, и ноги налились тяжестью. И когда учитель шепнул «опустись на колени, так положено», стало легче. Проще было пережить эту встречу на коленях, склоняясь.

Потом сверху раздался голос, негромкий, чистый, властный.

– Подними голову.

Сакурамару повиновался.

Молодой господин Окинои сидел на возвышении, подогнув под себя правую ногу. Он был в простом светлом кафтане, с непокрытой головой. В его взгляде Сакурамару не мог прочесть ни гнева, ни радости.

По обоим сторонам зала сидели вассалы Сайондзи, и вот они-то как показалось Сакурамару, смотрели совсем недобро.

– Назовись.

– Я – Сакурамару из храма Айдзэна Милосердного, молодой господин.

Он не назвал ни имени матери, потому что это принизило бы его в глазах собравшихся, ни имени отца, потому что не был признан. И, должно быть, поступил правильно.

– Но монашеских обетов ты не приносил.

– Нет, молодой господин.

Окинои склонил голову набок, переведя взгляд с ученика на учителя. При этом он стал еще больше похож на хищную птицу, чем тогда, в долине.

– Преподобный Дзедзо, что скажешь ты о своем ученике?

– Этого отрока доставили в храм еще малым ребенком. Полагая, что ему предназначена монашеская стезя, я учил его всему, что знаю сам. Сейчас Сакурамару, как я думаю, около девятнадцати лет, и он показал себя юношей разумным и усердным в учении, и доброго нрава.

Странно было слышать это. Учитель никогда не хвалил его, наоборот, часто ругал лентяем, а мог и побить.

– Его светлость князь Амэнага на некоторое время затворился в монастыре Пяти Источников, где служатся поминальные молебны по моей матери, – княжич по-прежнему обращался к наставнику. – Мне же он поручил узнать, достоин ли твой ученик того, чтоб его приняли в клан Сайондзи. Если да, то его светлость перед всем миром назовет его сыном. Если нет – не обессудь, он обреет голову, как ты и предполагал.

– Это разумное решение, молодой господин.

– Тогда не будем медлить. Отдыхай, почтенный настоятель. А ты, – он снова обратился к Сакурамару, – следуй за мной.

Тот не нашелся, что ответить, и, судя по взглядам вассалов, предстал совершеннейшим деревенским дурачком.

Когда княжич спустился с возвышения, оказалось, что ростом он невысок, но держался он так, что Сакурамару невольно хотелось смотреть на него снизу вверх. Он с печалью подумал, что никогда не сумеет держаться столь свободно и в то же время так достойно.

За ними шли еще трое – угрюмый мужчина, которого княжич называл Асидзури, и еще двое, оруженосцы, наверное.

– Ты рос при храме, стало быть, грамотен? – на ходу спросил Окинои.

– Да, молодой господин. Я знаю канон Закона и умею писать. – Подумав, Сакурамару уточнил. – Но искусству каллиграфии меня не учили.

– Ничего. Здесь не столица, и не стоит страдать, если у тебя нет красивого почерка и ты не умеешь играть на флейте.

– А молодой господин умеет?

Задав этот вопрос, Сакурамару устрашился собственной дерзости. Окинои как-то нехорошо усмехнулся.

– Этому в благородных семьях учат обязательно. Но я не мастер. И оставь ты «молодого господина». Пока ты не принял постриг, можешь обращаться ко мне, как к родичу.

– Хорошо, господин старший брат.

Окинои был младше, по меньшей мере, на два года, но он прошел, в отличие от Сакурамару, обряд совершеннолетия и наречения мужского имени, и к нему надлежало обращаться именно так.

Окинои продолжал.

– И даже если бы ты был лучшим каллиграфом и лучшим знатоком Закона в провинции, если войдешь в клан, от тебя будут ждать другого.

Сакурамару не переспрашивал. Он понимал, о чем речь. Они подходили к поприщу, где воины клана Сайондзи обучались воинскому делу и состязались между собой.

– Первое, что должно уметь, – сказал Окинои, – это обращаться с мечем и стрелять из лука. Есть ли у тебя по этой части хоть какие-то навыки?

– Никаких, – ответил Сакурамару. Признаваться в этом было стыдно, но еще постыднее было бы солгать брату.

Но Окинои не выказал огорчения.

– Может, это и к лучшему. Переучиваться, хуже, чем начинать с азов.

Он кивнул одному из оруженосцев.

– Цунэхидэ, проведи начальный урок.

Тот, не говоря ни слова, принес два бамбуковых меча – они были закреплены на стойке у ограды, показал Сакурамару, как держать оружие и начал урок.

Признаться, это был публичный позор, а не урок. Будь оружие настоящим, Сакурамару был бы убит неоднократно в считанные мгновения. Меч то и дело выбивали у него из рук.

Асидзури пробурчал что-то вроде «проще из вола сделать боевого коня, чем воина из этого парня». Окинои отвечал в том духе, что, если будет старательно тренироваться, может, что-то и усвоит, но энтузиазма в его голосе не слышалось.

Дальше попробовали, каков Сакурамару в стрельбе из лука. Здесь дело было не столь безнадежно, он даже умудрился раза три не промазать по мишени, хотя в центр и не попал. Асидзури заметил, что может, здесь толк и выйдет – если, конечно, будет упражняться каждый день.

– Еще что ты умеешь? Бороться, драться на шестах?

– Ножи метать, – сказал Сакурамару.

– Как научился? – впервые за все время Окинои взглянул на него с интересом. До этого он просто исполнял обязанность, возложенную князем.

– У нас в храме прихожанин был, увечный, бывший воин. Говорил, раз я в деревню один хожу, а в лесах разбойники встречаются, надо уметь хоть как-то себя защитить. Вот и научил.

– Покажи. – Окинои вынул кинжал из-за пояса, протянул. Сакурамару взвесил клинок в руке, примерился и бросил. На сей раз он попал в центр мишени.

– Еще!

Сакурамару сбегал, вытащил кинжал из мишени, повторил. Второй бросок был не столь удачным, но все равно, он не промазал.

– Наверное, потому он умеет сосредоточиться и может научиться стрелять, – сказал Окинои Асидзури.

Тот отозвался:

– А я думаю, что прихожанин этот, который так учил от разбойников обороняться, сам бывший разбойник. Честные воины к такому не прибегают.

– Он все равно умер уже. – Возражение звучало глупо, и Сакурамару, поклонившись, возвратил брату кинжал.

Тот также взвесил кинжал в руке и промолвил.

– А я вот не умею. Пытался было научиться в детстве, но отец запретил. Сам слышал – не подобает честному воину.

Было очень странно обнаружить, что Сакурамару умеет что-то, что не умеет безупречный Окинои.

Тем временем стемнело, и площадку пришлось покинуть. Окинои сказал, что завтра они продолжат испытание.

Все, что произошло сегодня, отняло столько сил, душевных и телесных, что, вернувшись к себе, Сакурамару сразу же заснул. И не видел, как Окинои, поднявшись на сторожевую башню замка, отпускает сокола – вестника. К лапе птицы была привязана записка.

 

Поутру настоятель поднялся до рассвета. Сакурамару еще спал, и наставник пожалел его и не стал будить. Поэтому преподобный пошел посетить храм Гневного бога в одиночестве. А когда вернулся. Сакурамару сидел перед стопой книг и свитков.

– Это еще что такое?

– Господин старший брат прислал и велел прочесть. А потом он спросит, что я отсюда понял и что об этом думаю.

Настоятель также заглянул в присланное. В основном это были записи о доходах, которые замок получал со всех владений Сайондзи, и о затратах, а также о содержании, выделяемом вассалам. Некоторые записи были очень старыми, чуть не столетней давности, другие – совсем недавними.

– Кажется, я понимаю, – сказал настоятель. – Возможно, его светлость хочет сделать тебя казначеем либо смотрителем его владений – если у тебя есть к этому способности.

– Я тоже так думаю, – согласился Сакурамару. – Хотя господин старший брат велел мне учиться боевым искусствам, из меня получится лучший смотритель, чем воин.

Преподобный Дзедзо не ответил.

Так потянулись дни Сакурамару в замке. Он быстро забыл о своих страхах – прежде всего потому, что он слишком уставал, да и некогда ему было бояться.

Он честно проводил по нескольку часов на тренировочной площадке, хоть и ясно было – Якидзури оказался прав, никаких способностей к фехтованию у Сакурамару не имелось. Особенно ясно это было, когда Сакурамару видел тренировки господина брата. Окинои проявил к нему исключительное милосердие, когда в первый день урок провел не сам, а препоручил оруженосцу Цунэхидэ. Тренируйся Сакурамару хоть годами, уровня Окинои ему было не достичь. При этот сам Окинои и не думал пренебрегать ежедневными упражнениями. Он фехтовал и с оруженосцами, и с Асидзури, причем с последним, как правило – на боевых мечах, а не учебных. Это было страшное зрелище, и в то же время завораживающее. Сакурамару понимал теперь, почему враги боятся господина брата – настолько стремительны, точны и сильны его удары. Это при том, что Окинои вовсе не производил впечатление сильного человека. К тому же он, кажется, был не очень здоров сейчас. Временами сильно кашлял, так, что пополам сгибался, но, когда ему говорили, что следует отдохнуть или пропустить тренировку, отмахивался – глупости, мол, легкая простуда.

Но если занятия на тренировочной площадке были для Сакурамару тяжким бременем, то часы над книгами стали ему в удовольствие. Причем если драться и стрелять его учили воины Сайондзи, то по части прочитанного Окинои экзаменовал его лично. Сакурамару, набравшись храбрости, признался, что не подозревал, что в княжеском семействе настолько вникают в хозяйственные отчеты. «Приходится», – ответил Окинои. Впрочем, приходно-расходными книгами дело не ограничивалось. Окинои разделил все выданные Сакурамару книги и свитки на три категории. Про хозяйственные записи он сказал «читать обязательно и вникать». Однако были здесь летописи и родословия – Сайондзи, их родственников и соседей. Про это Окинои сказал «это полезно, может пригодиться». Наконец, были книги, проходившие по части «прочти, чтоб иметь понятие, о чем речь». Здесь было несколько антологий классической поэзии, – не зря же его предупреждали, что во владетельных семьях стихи слагать учат в обязательном порядке. Был и какой-то старый роман, про который Окинои сказал – «люди говорят здесь про наших предков, когда они еще жили в столице».

Роман – он назывался «Торикаэбая – моногатори, или Повесть о Путанице», прискучил Сакурамару после первой главы, и он отложил его. Стихи тоже вдохновляли не особо. Вот летописи, другое дело, они были гораздо увлекательнее, чем вымышленные истории, и Сакурамару засиживался за ними до ночи.

Занятия настолько поглотили его, что он почти не заметил, как настоятель покинул замок. То есть заметил, конечно, но это не было для него столь важно, как несколько недель назад. Преподобный, видимо, тоже пришел к выводу, что вряд ли его ученик в ближайшее время обреет голову, и прощание было кратким. Это было странно – из жизни Сакурамару ушел человек, которого он знал с младенчества, который был ему ближе, чем родная мать, и юноша не особо переживал об этом. Он был слишком занят.

Окинои, проверяя его успехи, держался с холодной благожелательностью, не позволяя забывать, что все происходящее есть испытание, не более и не менее. Это успокаивало Сакурамару. Если бы княжич внезапно стал проявлять к нему братские чувства, это было бы подозрительно и слишком напоминало ловушку, о которой предупреждала мать. А так все было правильно.

Помимо прочего, Сакурамару теперь учили ездить верхом. С этим он справлялся лучше, чем с боевыми искусствами, правда, коня ему дали самого старого и смирного. Но вскоре он уже мог сопровождать господина брата на верховых прогулках. Однажды они поехали к храму Гневного бога. Во всей провинции Сираги был очень распространен культ пяти светлых богов – защитников Закона, храмы в их честь возводились повсеместно. В храме одного из пяти защитников, Айдзэна милостивого, Сакурамару и вырос. Но уже знал, что Сайондзи более всего чтут старшего из Пяти – Гневного бога, как своего покровителя. За ближайшей к храму рощей были гробницы усопших князей. Но Окинои ехал не поклониться предкам, а в храм.

– Я, когда был мал, сильно болел, – сказал он. –Думали, не выживу. Тогда меня отвезли в храм, и какое-то время я там жил, и выздоровел. Оттого меня и назвали в честь пламени Гневного бога.

Сакурамару склонил голову в ответ. Ему было приятно узнать, что господин брат, как и он, в детстве тоже жил в храме.

Храм был очень стар, наверное, его построили еще до того, как Сайондзи пришли в Сираги. Основание у него было каменное, и ушло глубоко в землю. Дряхлый настоятель грелся на солнце, служка подметал. Все было мирно, как и приличествует храму. Окинои, спешившись, поклонился настоятелю, велел Сакурамару передать служке пожертвования, а сам прошел внутрь. Сакурамару последовал за ним.

И тут ему стало не по себе.

Хотя в храме горело несколько светильников, внутри все равно был полумрак, и оттого святилище Гневного бога казалось изнутри больше, чем снаружи. Ни Окинои, ни настоятеля не было видно, и, хотя Сакурамару старался ступать тихо, его шаги гулко отдавались по каменным плитам. Сакурамару приблизился к алтарю, хлопнул в ладоши, вознося молитву. Но когда он поднял лицо, у него по спине побежали мурашки.

О, слушая наставника, читая священные книги, он все что положено, узнал о Гневном боге, старшем защитнике, вращающем колесо Закона. Он изображался по-разному – так в замке Сайондзи имелся свиток с картиной, где божество представало танцующим. Иногда Гневный бог изображался стоящим, спешащим, или в объятиях своей женской ипостаси. Но чаще всего, как в этом храме, он сидел на камне, ибо одним из прозвищ бога было – Неподвижный страж. За его спиной вились языки пламени, в правой руке бог сжимал меч, который обвивала змея, в левой петлю. И лицо его было грозным – настолько грозным, что Сакурамару устрашился. Изо рта торчали оскаленные клыки, глаза, из-за бликов светильников казались живыми, и пристально следящими за всем происходящим, как глаза хищника. О, Сакурамару знал, что Гневный бог сжигает себя в огне, чтоб людей избавить от адского пламени, что меч у него, чтоб уничтожать заблуждения, а петля – чтоб влечь заблудших на путь истины, но сейчас это нисколько не ободряло. Он почему-то вспомнил, как наставник рассказывал – до того, как в Сираги пришли Сайондзи и другие роды из обжитых земель, или из того Сираги, что за морем, здесь обитали варвары, которые поклонялись подземным богам, которые на деле суть демоны. Он также добавлял, что позже варвары смешались с пришельцами и обратились на путь Закона. Но сейчас Сакурамару почему-то представилось, что в прежние времена здесь стояло капище этих старых богов, и Неподвижный страж каким-то образом унаследовал их черты.

– Ну что, помолился? Тогда идем.

Окинои возник рядом внезапно, словно из тьмы соткался. Потом Сакурамару сообразил, что господин брат просто вышел из-за колонны, не видной в сумраке, и на сердце стало полегче.

Когда они вышли из храма, Окинои оглянулся, кругом, промолвил: – Красиво здесь, – и снова согнулся в приступе кашля. На сей раз он был таким жестоким, что Окинои пришлось прикрыть рот платком. Отдышавшись, он произнес: – Едем. Тебе сегодня еще на стрельбище. А потом я проверю, каких успехов ты достиг.

– Может, господину старшему брату следует отдохнуть?

– Я хочу, чтобы ко дню возвращения его светлости ты был готов принять имя Сайонзди.

– Но к чему такая спешка?

– Так ведь я умру скоро. Милость богов имеет свои пределы.

На платке, который сжимал Окинои, виднелись свежие пятна крови.

Сакурамару не нашелся с ответом, и до возвращения в замок братья не обменялись ни словом.

А вечером Окинои вновь отправил сокола с посланием.

 

Покуда настоятель Пяти Источников не вернулся из девятивратной столицы, его светлость нередко объезжал свои владения. Иногда его сопровождал наследник, иногда он ограничивался обществом советников. Охрана следовала позади.

Они обсуждали, где с наибольшей вероятностью враг может вступить в Сираги и где лучше всего дать бой. В прежние времена следовало бы ожидать нападения с моря. Когда Древняя и Новая столицы враждовали друг с другом, обе стороны имели вдосталь кораблей. Но теперь флотоводческое искусство пришло в упадок, и не строили таких кораблей, чтоб перевезти достаточно воинов для приведения провинции к покорности. Впрочем, Отокояма мог это изменить, и его светлость особо повелел Асидзури, снаряжавшего лазутчиков, узнать, не строит ли канцлер корабли, и не реквизирует ли купеческие суда.

Но войска верховного князя, точнее, войска канцлера, могли проникнуть в Сираги не только по морю. Сухопутных путей было несколько, и не все они контролировались Сайондзи. Этот княжеский род имел самые обширные владения в Сираги, но не правил всей провинцией. Еще недавно это не имело столь важного значения. Нынешний князь с помощью торговли и переговоров добился того, что другие владетели в Сираги признали первенство Сайондзи, так же как его отец добивался того же силой оружия. Но то было, когда столица не обращало взор на север. Кто знает, что будет теперь?

– Мурата не нарушат клятвы. И при необходимости пришлют подкрепление? – сказал князь Амэцуна.

– Вы полагаете? – скептически отозвался Асидзури.

Старик Мурата был противником еще прежнего князя, норовя если не захватить земли Сайондзи, то нанести наибольший урон. Вражду удалось прекратить, сговорив наследника Сайондзи с дочерью Мураты, с условием, что следующим наследником будет сын, рожденный Токико-химэ. Никто уже не вспоминал о договоре, который прежний князь когда-то заключил с Есида. Она выполнила то, что требовал от нее договор, родив не одного сына, а трех, и двух дочерей вдобавок. За это князь прощал ей склочный характер и попреки в чрезмерной мягкости. Однако советник внимательно прислушивался к словам княгини – тем более, что сцены она закатывала, не думая понижать голос, и имел основания сомневаться в ее преданности дому Сайондзи. Сегодня молодой господин не поехал с ними, и советник позволил себе высказать сомнения вслух.

– Госпожа может твердить что угодно, – отвечал князь. – Однако, если втолковать ей, что молодому господину может представиться возможность выйти на битву, где он достойно проявит себя, она сделает все возможное, чтобы убедить своего отца. Княгиня очень хочет видеть сына героем, но она предпочтет увидеть его живым героем. Да, полагаю, мы можем надеяться на дом Мурата. А на Уреко – вряд ли.

Как бы давно ни служил советник Сайондзи, иногда ход мыслей князя был ему непонятен.

– Почему вы так думаете? Уреко не нападали на нас, и у нас хорошие деловые отношения.

– Они хороши, потому что я предложил им разделить доход с переправы на Сирагаве. Но Отокояма может предложить больше.

– Итак, вы готовитесь к военным действиям.

– Я сделаю все, чтобы предотвратить войну, но не уверен, что это удастся. – Советнику князь мог прямо сказать, что в чем-то не уверен. – Я всегда слышал, что юноши спешат на свою первую битву, как на праздник. И боги свидетели, не хочу лгать, будто страдал из-за того, что был этого праздника лишен. Другие люди приложили усилия, чтоб я мог править своими владениями мирно. Но они не могли предвидеть всего – и я встречаю свою первую битву уже в немолодые годы. Не смешно ли, право? – поскольку советник промолчал, князь продолжал, точно отвечая собственным мыслям. – Вокруг меня жаждут войны, и я должен быть готов к ней. Но лучше ли это будет для владений Сайондзи, для всех земель Сираги? Мы привыкли жить, не оглядываясь на столицу. Наши междоусобицы – детские игры в сравнении с войнами регентов и канцлеров, они не затрагивают жизни земледельцев и рыбаков, в то время как города к югу лежат в развалинах. Готовы ли мы к подобным испытаниям?

– У нас нет больших городов.

– Так. Это наше преимущество и наша слабость. Здешние владетели не строят укреплений. Что, если этот благословенный край обратится в пустыню – из-за того, что князь Сайондзи не захотел склониться перед Отокояма? Моя гордость не многого стоит, тебе ли не знать. Благополучие клана дороже.

– Все зависит от того, какие условия предложит правительство верховного князя. Бывает мир разорительней войны.

– Ты прав. А потому вернемся к тому, ради чего мы сюда приехали.

Они двигались по направлению к перевалу Хоки. Здесь проходила одна из дорог на юг – и естественно было предположить, что войско канцлера ею воспользуется. Столь же естественно было устроить здесь засаду. Но глупо предполагать, что генералы канцлера не подумают о том же, и не разведают окрестность. Поэтому выбирать место надо было тщательно.

Здесь зеленые поля и густые леса сменялись голыми утесами и нагромождениями камней, о которые легко переломает ноги и пеший, и конный.

Выехали они рано утром, туман, давно развеялся, солнце стояло в зените, но местность от этого не выглядела менее сурово.

– Здесь, – озираясь, произнес князь, – мы простились с Окинои, после… – он умолк.

– После?

– Ваша светлость! Ваша светлость! – по тропике снизу бежал гонец, флажок с гербом Сайондзи трещал на ветру. – Срочные вести!

 

Двадцать лет назад

 

Сакурамару постоянно убеждал себя, что он просто не понял господина брата, что слова Окинои о близкой смерти – всего лишь мрачная шутка. В самом деле, обитатели замка были склонны к подобным проявлениям острословия, на взгляд Сакурамару, совсем невеселым. Например, довольно часто прохаживались по поводу отсутствия его светлости. Он, как известно, находился в монастыре, пока там шли заупокойные службы по его супруге. И вассалы говаривали – это ж сколько надо совершить грехов, чтоб служилось столько молебнов?

Нет, он не верил в близкую смерть господина брата, отказывался верить. Окинои по-прежнему посещал тренировочную площадку, выезжал верхом. Движения его не стали медленней, удары – слабее, напротив, Сакурамару казалось, что Окинои стал еще сильней и стремительней. А что кашляет он, и на платке его по-прежнему пятна крови – так он сам говорил, что болел и выздоровел, и многих ведь людей в сильную жару, наподобие теперешней, посещает жестокая простуда.

А потом Окинои слег. Он закрылся в своих покоях, и Сакурамару туда не пускали. Мрачная тетка Кику – та самая служанка, что так неприветливо встретила Сакурамару в его первый день в замке Сиродзава, заявила – молодой господин не желает, чтоб кто-либо видел его слабым, а чтоб поднести ему еду и лекарства, на то есть она, верная нянька.

Каждый день приходил Сакурамару к покоям брата, и каждый день получал тот же ответ.

Окинои сгорел быстро, оправдывая свое имя. Сакурамару не был при нем во время агонии, и у смертного одра брата тоже не довелось быть. Просто однажды утром он, как обычно, пришел, и нашел их запертыми.

Дальше все происходило, как в дурном сне. В замке стояли стон и плач, но Асидзури, который всем распоряжался, сохранял хладнокровие и твердость духа. Наверняка он был готов к подобному. Тело усопшего завернули в плотные пелены, чтобы уберечь от разложения, а Цунэхидэ поскакал гонцом к его светлости. Ответ князя был таков – похоронить Окинои в гробнице его деда, ибо лето стоит жаркое и медлить нельзя. А уж после возвращения его светлости будет устроено торжественное погребение.

Так и похоронили Окинои – в суете, в спешке, в чужой гробнице. Правда, он не был князем, и отдельной гробницы ему не полагалось.

Сакурамару был совершенно растерян. Не только горе лишало его решимости. Всю жизнь он привык от кого-то зависеть. С младенчества им руководил наставник, затем того за краткий срок вытеснил Окинои. Теперь он оставался один. Он спрашивал у Кику – не оставил ли господин брат перед кончиной для него каких-то распоряжений, и спрашивал у Асидзури, не стоит ли ему вернуться в храм. Оба отвечали: нет.

Наконец, вернулся из паломничества его светлость. Сакурамару достаточно прожил в замке Сиродзава, чтоб не ждать от того проявления родственных чувств. И верно – князь был сдержан, суров и холоден. В отличие от Окинои, всегда следовал этикету, избегал небрежности в одежде и поведении. Они и внешне с Окинои были непохожи: князь Амэнага был выше ростом, плотнее, медлительнее. Что до лица, то если бы Сакурамару имел привычку смотреться в зеркало, то заметил бы несомненное сходство с отцом.

Князь не то, чтоб не замечал Сакурамару, но говорил с ним так, будто он всегда был здесь, и в его появлении в замке нет ничего примечательного. Об Окинои он упоминал так, будто его смерть произошла давным-давно.

Через несколько дней князь велел провести обряд наречения мужского имени. Отныне княжеского сына, единственного сына, звали Амэцуна. После чего отец приказал ему готовиться к свадьбе с дочерью владетеля Мурата.

 

***

Древняя столица за сотни лет своего существования видывала всякие деяния, в том числе кровавые и бесславные. Случались и убийства послов, и убийства священников. Бывало, уничтожались целые монастыри с их насельниками. Но убийство священнослужителя высокого ранга, который одновременно явился послом – это было нечто малопредставимое. Оттого преподобный Тюгэн и отправился в столицу без опасений. Напрасно, как оказалось.

Как сообщил один из монахов, сопровождавших настоятеля, преподобный был убит не в самой столице, а в загородном имении верховного князя, куда Тюгэна пригласили на пир. Приглашение касалось только самого настоятеля, и он не позвал с собой монахов, дабы не вводить их в искус видом запретных яств и напитков. Это и спасло им жизнь. Было объявлено, что на пиру настоятель, презрев монашеское звание, извлек спрятанный под рясой нож, и бросился на юного князя. Стража сумела преградить путь безумцу, и зарубила его на месте.

Отсеченную голову Тюгэна выставили на всеобщее обозрение у северных ворот столицы.

Никто в Сираги не сомневался, что вся история о покушении – ложь от первого до последнего слова. Помимо того, что у преподобного не было никаких причин убивать юного князя Кога, бывшего правителем лишь по имени, настоятель был разумным человеком, и не стал бы кидаться с ножом на человека в зале, где у входа стоит вооруженная стража.

– Отокояма нужен был повод, чтоб созвать большую армию, и мы, отправив в столицу посла, этот повод ему предоставили. Теперь он вынудит императора подписать указ о наказании Сайондзи. – Асидзури был мрачнее обычного. – Имея на руках этот указ, канцлер может призвать к оружию больше воинов, чем есть у его клана.

– И все это ради того, что вынудить Сайондзи принести клятву повиновения? – с горечью отозвался князь. – Стоят ли того усилия?

– Вы сами говорили – мы благоденствовали, пока другие разоряли друг друга. Теперь они сплотятся, потому что им нужны наши земли, наш урожай, прибыль, которую мы получаем благодаря торговле в Сираги. Это стоит кровопролития, уверяю вас.

Князь помолчал, промолвил, глядя перед собой.

– Если преподобный Тюгэн хотел предотвратить войну, надо убивать не Когу, а канцлера. И не бросаться с ножом, а метнуть его. Умелый бросок стоит выстрела из лука. Я когда-то сумел бы так… но разучился за все минувшие годы, а Окинои этого умения не было дано…

– О чем вы говорите! Не время предаваться воспоминаниям. Клан Отокояма сделал нас предателями и убийцами в глазах жителей Подлунной империи, и нам придется противостоять не только оружию, но и этой басне.

– Басней, как ты выражаешься, советник, Отокояма может достичь обратного. В столице и отдаленных провинциях нас могут счесть предателями, а также жестокими варварами, у которых даже монахи, вопреки своим обетам, не расстаются с оружием. Но в Сираги все знают, что настоятель Пяти Источников не был способен на предательство. Но ни верность, ни добродетель, ни монашеская ряса не спасли его от гибели и позора. Теперь в Сираги знают, что ради своих целей Отокояма способен на любой обман и на святотатство. И то, что объединило врагов, может объединить и нас.

 

Двадцать лет назад

 

Конечно, Амэцуна уже не обитал в прежнем жилище, ему отвели покои более достойные княжеского сына. Но оттого он себя княжеским сыном не почувствовал.

Меньше всего его беспокоила предстоящая свадьба. Даже в семьях простолюдинов браки заключались по сговору родителей, что уж там говорить о семьях владетелей. Девушка изначально была предназначена Окинои, но они ни разу не виделись, и господин брат никогда не упоминал о ней. Так что Амэцуна не чувствовал вины за то, что забрал невесту брата.

Но все прочее он у Окинои тоже забрал – право наследования, титул, земли. Окинои так легко говорил о «наших предках» – великих министрах, столетиями державшими в руках власть над всей Подлунной империей. Теперь получалось, что и предков Амэцуна тоже присвоил. И ему казалось, что все в замке за это таят против него недоброе. И он не мог их за это винить.

Матушку князь не вызывал в замок, несомненно, он давно забыл кухонную служанку, родившую ему сына. Амэцуна дал себе слово, что как только обстоятельства позволят, навестит храм Айдзэна Милосердного, и не допустит, чтоб матушка и наставник в чем-либо нуждались. Но пока он решил навестить другой храм.

Он уже достаточно хорошо ездил верхом, чтобы отправиться в одиночку. Следовало бы взять с собой оруженосцев, но это также были прежние оруженосцы Окинои, и Амэцуна, чувствуя их неприязнь, по возможности избегал их общества.

Обещанное князем торжественное погребение пока не состоялось, и Амэцуна сомневался, что оно состоится вообще. Поэтому Амэнага лишь один раз побывал у родовых гробниц – во время тех скоропалительных похорон. Это была цепь курганов, очень старых, поросших травой. Даже последний, принадлежавший князю Масахиро – его деду Масахиро, напомнил себе Амэнага, был насыпан лет тридцать назад. Когда они с Окинои проезжали мимо, господин брат рассказал, что таких курганов не строят в иных землях уже давно – с тех пор, когда Древняя столица называлась Новой. Точно… тогда он и упомянул насчет того, что местные жители поклонялись подземным богам, и когда Сайондзи перебрались сюда из столицы, то переняли некоторые здешние привычки. То есть они строили каменные усыпальницы своим усопшим, но поверх насыпали земляные курганы, как в древности. Внутрь кургана – в каменную гробницу – вели ворота, и сквозь эти ворота пронесли гроб с телом Окинои, чтоб установить рядом с саркофагом князя Масахиро. Амэнага не пошел туда, лишь постоял у входа.

Он прибыл в замок Сиродзава ранней весной, Окинои похоронили летом, сейчас наступила осень. Метелки травы, густо окружавшие холм, пожухли. Если на опорных столбах были какие-то надписи, их затянуло мхом. Виден был только гербовый знак с цветком магнолии. Похоже, гробницу со дня похорон никто не посещал. Да и Амэцуна намеревался прочесть поминальную молитву в храме Гневного бога.

Он пересек рощу, отделявшую гробницы от святилища. Ворота были открыты, но настоятель не вышел навстречу княжичу. Однако у коновязи Амэцуна с удивлением заметил нескольких привязанных лошадей. Должно быть, в храме служился молебен, и на него явились прихожане. Тем лучше, Амэцуна к ним присоединится.

Но в храме было пусто – ни прихожан, ни монахов. Только жуткий лик Неподвижного стража смотрел из сумрака. Амэцуна готов был уже выйти наружу и кликнуть служку, но тут ему померещилось, будто он что-то слышит. Он прислушался. Как будто голоса, гулкие, отдаленные, ни одного слова не разобрать. И доносятся они… нет, быть этого не может. Не из внутренних помещений храма. Они раздавались где-то под землей.

Воображение храмового воспитанника вызвало образы древних подземных божеств, заточенным Гневным богом под своим святилищем, и ставшими демонами. В тот же миг Амэцуна осознал, что он дрожит. Но он призвал на помощь силы рассудка. Если во дворе есть лошади, а их хозяев нет в храме, значит, люди где-то в другом месте. Он вдруг вспомнил, как господин брат появился внезапно, когда Амэцуна молился перед алтарем. Не значит ли это, что поблизости есть потайной ход?

Стараясь ступать как можно тише, он приблизился к алтарю. Я тоже Сайондзи, сказал он себе, Гневный бог должен оберегать меня, а не карать за святотатство.

Ход нашелся между задней стеной храма и листами позолоченной бронзы. Изображавшими языки пламени. В каменном полу зиял черный пролом… плита была отодвинута, и ступени вели вниз, в полную тьму. Амэцуна стал тихо спускаться. Он был не настолько горд, чтоб не позволять себе цепляться за стену, и потому не упал. За лестницей открылся коридор, настолько высокий, что Амэцуна мог пройти, не наклоняя головы. Он двигался осторожно. Теперь он был уверен, что найдет здесь не богов и не демонов, а людей. Однако, возможно, демоны бы встретили его дружелюбнее – потому что люди собрались тайно. И лучше им не показываться.

Впереди забрезжил свет, но не дневной. В помещении, где собрались люди, горели факелы. Амэцуна остановился – и теперь, когда его внимание не было обращено на продвижение, он узнал голос, который звучал впереди. Он принадлежал Асидзури, который, как предполагалось, оставался в Сиродзаве.

– …Вы знаете, что я всегда поддерживал ваши замыслы. И предложение призвать сына служанки казалось мне разумным. Но сейчас, когда он прошел обряд наречения имени, я вижу, что большинство вассалов недовольно. Чтобы предотвратить мятеж, вам следует вернуться.

– Это невозможно. – От звука этого голоса Амэцуна едва не сполз на землю. – Княжич Окинои мертв.

«Окинои мертв»? Но голос принадлежал несомненно живому человеку, не призраку, и вдобавок здоровому. Он звучал чисто и ясно, как в первые дни, когда Амэнага его услышал.

– Мы можем сказать, что Гневный бог свершил чудо, и вернул Окинои из царства мертвых, – это голос был старческий, надтреснутый.

– И это говорите вы, преподобный? Что еще мы – вы, я, его светлость, Асидзури – скажем жителям владений Сайондзи и всего Сираги? Мне пришлось разыграть собственную смерть, чтобы положить конец обману. А теперь вы предлагаете начать все сызнова?

– Это будет… – не совсем обман. Люди хотят возвращения Окинои, и Окинои вернется.

– И что скажет Окинои по возвращении? Что у О-Ивы никогда не было сына, и что она убедила князя скрыть правду ради поддержки рода Есида? И ближние вассалы и слуги дома Сайондзи много лет поддерживали обман? Чтоб свершилось вот этакое чудо? Асидзури, ты не хочешь мятежа, но, если правда выйдет наружу, дом Сайондзи лишится всякой поддержки.

Когда смысл сказанного дошел до Амэцуны, он почти перестал дышать. Кажется, этот день копил в себе все страшные и постыдные тайны и теперь выдавал их одну за другой.

Асидзури не сдавался.

– Я так не думаю. Мы все, собравшиеся здесь, готовы присягнуть вам, зная, кто вы на самом деле. А нашему примеру последуют и другие вассалы.

– Верно!

– Мы присягаем!

– Мы идем за вами! – послышались и другие голоса. Амэцуна точно узнал старого Вакабаяси, Якидзуно, Цунэхидэ, другие были ему незнакомы.

– Асидзури, ты, как советник должен отстаивать законы, а не нарушать их. А согласно закону, женщины не наследуют и не правят. Да, в древности были правящие императрицы, они и создали Подлунную. Но это было почти что во времена богов, до того, как наши предки пришли в Подлунную из старого Сираги, и с тех пор законы признают право наследования только за сыновьями.

– Это так, – отвечал Асидзури. Но и в недавние времена, бывало, женщины правили, хотя на месте верховных князей или регентов сидели их сыновья или братья. Однако похоже, здесь не тот случай. Здесь не столица, и нам не нужно такое правление из тени. Сираги знает Окинои как лучшего воина, и люди хотят видеть князем воина, а не книжника или монаха.

И тут Амэцуна решился. Собравшись с духом, он шагнул вперед.

За поворотом, в подземелье собралось человек десять или двенадцать. При появлении Амэцуны они повернулись в его сторону, выхватили мечи из ножен. Только один человек остался сидеть на каменной плите – алтаре ли подземных богов, или древнем надгробии, неподвижно, как Страж наверху.

Амэцуна вытащил из-за пояса меч, который теперь носил постоянно. Опустился на одно колено, положил меч перед собой.

– Я все слышал. И я, Амэцуна, присягаю и клянусь служить Окинои.

Одобрительный ропот прошел среди собравшихся.

– Да что вы здесь, с ума посходили, что ли? Я не возглавлю мятеж против своего отца и не допущу его. Вы говорите, что вассалы не хотят в наследники монаха? – В руке Окинои блеснул короткий клинок, и прежде, чем кто-либо успел двинуться, она срезала свои связанные по-мужски волосы, и бросила их на землю. – Нет больше княжича Окинои, есть ничтожная монахиня, которая уйдет в дальнюю обитель. А вы все будете служить моему отцу, а после – брату. А теперь – ступайте.

И такая властность была в ее голосе, что никто не посмел ослушаться.

Но пока Амэцуна возвращался в замок, у него сложилось иное решение. Он не смог поговорить с Окинои, а с Асидзури, молча ехавшим рядом, и вовсе не желал сейчас говорить. Но он обязан был объясниться с его светлостью. Ведь тот обман, что происходил в замке Сиродзава, творился по его приказу. И князь Амэнага мог отдать другой приказ, который, возможно, устроил бы всех.

По возвращении он – впервые со дня возвращения князя, попросил о встрече с отцом, и разрешение было ему дано.

Амэнага обошелся без предисловий.

– Ваша светлость, отец, мне известна правда. Осмелюсь сказать, что вам следует вернуть Окинои в качестве наследника. Она подходит для этого лучше, чем я.

Его светлость фыркнул.

– Глупец! Конечно, родись она мужчиной, она подошла бы лучше. Но она родилась женщиной, а женщина…

– Не наследует и не правит, знаю.

Князь посмотрел на сына, посмевшего перебить его, скорее с недоумением, чем с гневом.

 Амэцуна продолжил поспешно, чтобы отец успел его выслушать. – Это можно разрешить, не нарушая законов и обычаев. Окинои, хоть и не принесла еще обетов, объявила себя монахиней, и значит, женщиной уже не считается. А раз так, ее можно признать мужчиной. Если ваши вассалы согласятся объявить ее мужчиной решением клана, она вправе наследовать. Я читал летописи, и знаю, что такие случаи бывали в Подлунной, в кланах, где не было наследников-мужчин. Редко, но бывали. Конечно, при таких обстоятельствах она не может вступить в брак, а у нашего дома есть обязательства перед Мурата. Но, как вы и приказали, я женюсь на его дочери. Может, я и книжник, но во всем прочем мужчина. Детей, которые родятся от этого брака Окинои усыновит, и таким образом, наследование по крови не прервется, а ваши обязательства перед Мурата будут выполнены.

Он наконец перевел дух и взглянул на отца. Лицо старого князя дернулось.

– Щенок! Ты думал, что стоит найти лазейку в законе – и все будет хорошо? Эти уловки – для лживых советников при императорском дворе, а не для князей. Поступив так, мы, может, и сохраним линию наследования, но перед всем миром признаем, что много лет князь Сайондзи выдавал дочь за сына. Сайондзи потеряют лицо! Ты хоть понимаешь, что это значит? Все оттого, что ты не получил надлежащего воспитания! Запомни накрепко: я не меняю своих решений, и если сказал, что княжич Окинои мертв, значит, он мертв!

Его светлость продолжал честить Амэцуну, а в глазах его стояла тоска, и читалась она так: «Почему ты не сказал этого раньше? До того, как о смерти Окинои было объявлено?»

И впервые Амэцуна испытал к своему отцу то, о чем прежде и помыслить не мог – жалость.

 

Через два дня Цунэхидэ, не глядя ему в глаза, передал сложенный лист бумаги. Там была написана одна фраза.

«Если господин старший брат желает проститься, монахиня Рин-ин завтра будет на дороге к перевалу Хоки».

Теперь господином старшим братом называли Амэцуну, это было правильно, и потому особенно печально.

Она еще не обрила голову, но все равно, видеть ее с короткими волосами было странно. И вместо приветствия она сказала: – Прости.

– Это я должен просить прощения, – сказал Амэцуна. – Я занял твое место.

Он впервые обращался к ней на «ты», ибо теперь его статус был много выше.

Она пожала плечами – небрежный жест брата Окинои, совсем не подобающий смиренной монахине.

– За это и прошу прощения. Не за обман. Тебе придется принять на свои плечи тяжкий груз. Наш отец кажется грозным и суровым. Но на деле он из тех, кто перекладывает решения на других. Только раз он изменил этому обыкновению – когда не позволил убить тебя и отправил вас с матерью в храм. Потом же он предоставил решать и действовать моей матери, потом мне. И хотел оставить все, как есть, надеясь, что все устроится само собой. Но я убедила его вызвать тебя. Обман не мог длиться вечно, а дочери Мурата нужен настоящий муж. Это только в той книге князь мог женить свою дочь, надеясь, что невеста по юности и не опытности не отличает мужчину от женщины.

– Я понял, – сказал Амэцуна. Он спешился, и они пошли рядом. – Значит, на самом деле никакой болезни не было?

– Я здоровей многих. Так что размахивать платком в куриной крови было неловко. А в храме меня держали, пока я не подрасту и не научусь вести себя сообразно замыслу матери.

– Но почему ты не рассказала мне раньше? Возможно, вместе мы бы сумели придумать лучшее решение. – Он кратко поведал о замысле, отвергнутом отцом.

– Я поклялась не рассказывать. Но хотела, чтоб ты догадался сам. Потому и принесла эту книгу, которую поминала – «Повесть о Путанице».

– Я так и не прочел ее. О чем она?

– Это история, как у одного князя из рода Хагивара были сын и дочь от разных жен. Но дочь была решительна и воинственна, а сын – мягок и тих. И князь взял да и поменял их местами, когда они еще были малы… надеясь, что потом как-нибудь само все исправится.

– Куда ты уходишь?

– В горный монастырь. Какой – лучше никому не знать, ради блага клана и спокойствия в Сираги.

– Я буду стараться – ради спокойствия и блага. Ты знаешь – воин я плохой, но действовать можно не только мечом.

– Надеюсь, что у тебя получится. Дальше я пойду одна, господин старший брат. Прощай и не проклинай меня.

Она стала подниматься по тропе.

– Постой! – окликнул ее Амэцуна. – А что стало с той девушкой? Дочерью князя? Ну, в книге…

Окинои оглянулась.

– О, там все кончилось плохо. Она вышла замуж за императора и стала императрицей.

С этими словами она зашагала дальше и скрылась за скалами.

 

С тех пор Амэцуна не видел Окинои и не слышал о ней. Вскоре он был объявлен наследником. Женился на Мурата Токико, и во благовремении стал князем. Асидзури и прочие вассалы, замышлявшие мятеж ради вокняжения Окинои, верно служили ему, за исключением Цунэхидэ. Тот принял постриг в храме Гневного бога. Теперь его называли преподобным Сэйси. Много лет князь Амэцуна правил владениями Сайондзи, и удачными переговорами, привлечением в провинцию торговцев, выгодными союзами обогатил и расширил их больше, чем удавалось покойному князю с помощью меча. И вдруг оказалось, что всего этого недостаточно, чтобы противостоять беспринципной лжи в сочетании с превосходящими воинскими силами.

 По крайней мере, лазутчики в столице задание свое выполнили, и теперь князь Амэцуна знал, что лишь отчасти был прав в своих предположениях. Верно, Отокояма не воспользовался морским путем. Но и через Хоки войска не пошли. Сам Отокояма в походе не участвовал, но у него были генералы, и они оказались достаточно предусмотрительны, чтоб не подвергать войска риску внезапной атаки. Войска канцлера двинулись по другой дороге, которая была значительно длиннее, но исключала возможность нападения из засады. Впрочем, это была не единственная причина. В Сираги двинули, согласно донесениям лазутчиков, около десяти тысяч воинов. Когда в молодости князь читал старинные летописи Поднебесной, там описывались сражения армий в сотни тысяч, а то и более, воинов. Но в Сираги, где большинство владетелей могло выставить несколько сотен, а сам Сайондзи мог собрать две тысячи, армия Отокоямы была огромна. Именно эта причина, как ни странно, и вывела на обходной путь. Ибо армию на марше нужно кормить, а большую армию кормить много. Поэтому был избран путь, где можно провести обоз, а поблизости есть деревни, где при необходимости можно реквизировать фураж.

Хотя вражеские войска продвигались дольше, чем изначально предполагал Амэцуна, дражайший тесть Мурата, хоть и дал согласие поддержать Сайондзи, своих людей прислать не успел. Он рассчитывал, что войско Отокоямы пройдет через Хаги, прямиком на земли Сайондзи, и тогда владения Мурата окажутся в глубоком тылу. Оказалось, наоборот – именно владения Мурата встретили противников первыми. Потерпев поражение в поле, Мурата отвел своих людей и затворился в замке, надеясь, что главнокомандующий канцлера Оути Горобэй, не станет тратить время на осаду, а обойдет замок Мурата и двинется прямо на свою главную цель – Сиродзава. Но у Оути было другое мнение. После длительного перехода стремительный марш-бросок измотал бы людей. Можно было остановиться и вволю пограбить окрестности. Разумеется, этим будут заняты не все. Но взятием замка Мурата поднимет боевой дух воинов – если зловредный старикашка не сдастся и не присягнет князю Кога и канцлеру. Ясно же, что долго им не продержаться.

Но гордость и старческое упрямство Мурата ожидаемо оказались сильнее страха смерти. Мурата ответил отказом, и замок был взят штурмом до того, как Сайондзи выдвинулись на помощь. Задохнулся ли Мурата в дыму или успел благородно вспороть себе живот, неизвестно, но голова его была доставлена Оути. Уцелевшие люди Мурата, во главе с его внуком Дзингоро, сумели пробиться и присоединиться к Сайондзи.

Другие стратегически важные союзники Сайондзи – Уреко, увы, повели себя именно так, как предвидел Амэцуна. Причем даже без выгодных предложений с противной стороны. Участь Мурата заставила Уреко сделать выводы. Непосредственная опасность им сейчас не угрожала – чтоб дойти до их владений, армии канцлера надо было сокрушить Сайондзи, но Уреко не стали этого дожидаться, а послали к Оути гонца с предложением о сдаче. Они, может, и предпочли бы, чтоб Сайондзи до поры оставались в неведении, но Оути Горобэй, желая сломить дух противника, сам во всеуслышание раструбил об этом, а лазутчики Сайондзи подтвердили его слова.

Так Сайондзи в считанные дни лишился главных своих союзников. И если немедленно не предпринять решительных мер, понимал Амэцуна, от него отступятся не только союзники, но и вассалы. Созван был срочный военный совет, на сей раз на нем присутствовал и Мурата Дзингоро со своими людьми, полный ярости, и желавший отомстить за смерть родных. Впрочем, совет вообще был далек от благолепия, царившего там в предшествующий мирные годы. Одни требовали немедля наказать предателей Уреко, другие – в первую очередь заняться подготовкой к обороне замка. Сдаться никто не предлагал, так как при сложившихся обстоятельствах это было бы проявлением трусости, а не благоразумия, и позором для клана Сайондзи. Наконец Асидзури удалось добиться тишины, и князь заговорил.

– Уреко должны быть наказаны и немедля. Потому что мы находимся между ними и Оути, и если мы не нанесем удар первыми, то сами получим клинок в спину. Потому я решил разделить наши силы. Мы незамедлительно отправим отряд против Уреко, и возглавит его молодой господин. Такой будет его первая битва.

Старший сын Амэхира, уже предупрежденный о решении отца, поклонился. Тут же посыпались предложения об обороне замка, и советник снова призвал к молчанию.

– Мы не будем сидеть в замке. Даже если мы успеем прокопать заградительные рвы и обмазать стены огнеупором, длительной осады замок не выдержит. Хуже того, даже если мы продержимся какое-то время, армия Оути разорит все окрестности. Наш единственный шанс – на победу в поле. Тогда мы будем выбирать место для сражения. Враг не знает Сираги и не может использовать выгоды местности так, как мы.

– Я готов возглавить атакующих! – хрипло выкрикнул Мурата Дзингоро. – Так я могу отомстить за отца и деда, и погибнуть с честью!

– И я! – подхватил второй сын Амэцуны.

Но князь остановил их.

– Нет, племянник. Хорош я буду, посылая последнего из Мурата на бой вместо себя. Или отправляя на битву второго сына раньше старшего. Нет, я сам возглавлю своих людей. Ты Дзингоро, будешь сражаться со мной рядом. А ты, – обратился он к младшему сыну, – останешься защищать замок, ибо там пройдет последний рубеж обороны.

Никогда прежде князь Амэцуна не выходил в поле с войсками, даже когда опасность была неизмеримо меньше. И Вакабаяси спросил:

– Не лучше ли советнику возглавить армию?

Это казалось более разумным. У Асидзури был воинский опыт, а годы… не такой уж старческий возраст – полсотни лет.

Однако князь отвечал твердо:

– Советник отправится с молодым господином. Амэхира слишком юн и горяч и может натворить, ему советы опытного воина нужнее, чем мне.

Оставшись наедине с Токико-химэ, князь сказал ей:

– Если мы потерпим поражение и меня убьют, тебе решать – обороняться или бежать.

Он не посоветовал ей сдаться. Равно как не посоветовал полагаться на сыновей. Княгиня не ответила. Рот ее кривился, словно она желала по привычке выбранить его. Назвать ничтожеством, но у нее не получалось.

Впрочем, возможно, у нее нашлись бы иные, еще более выразительные слова, если бы она слышала, о чем говорил князь с Асидзури и молодым господином до военного совета.

– Мы не смогли устроить засаду в горах, – сказал он им тогда. – Значит, следует вывести их туда, где мы сможем напасть на наилучших для нас условиях. Лучше всего для этого годится низина у слияния Сирагавы и Сиранаги.

Советник задумчиво кивнул. У слияния крупнейших рек провинции находилось единственное селение, которое можно было назвать городом. Местность там была холмистая и пригодная для нападений из засад.

– Но по какой причине войско канцлера двинется непременно туда?

– Я сам буду приманкой. Мы скажем, что я желаю защитить город и переправу. Тогда Оути непременно пойдет за моей головой. гибель предводителя убивает воинский дух, после этого войско обычно разбегается. Но вряд ли Оути берет в расчет, что то же может случиться и с его собственным войском. Если мы убьем Оути там, то можем считать войну выигранной. – Затем князь продолжил: – Однако у нас слишком мало сил, чтоб рассчитывать на это, особенно теперь, без главных союзников. Оттого нам придется прибегнуть к хитрости. Пока я буду сражаться с Оути в лоб, вы ударите ему в спину. Да, Амэхира. Поход на Уреко будет лишь для отвода глаз. Вы с шумом, громко и проклятиями покинете замок, а потом повернете и будете ждать за холмами у Сиранаги.

– Пожалуй, – поразмыслив сказал Асидзури, – так у нас есть шанс на победу.

– Вот что следует запомнить. – продолжил князь. – Вы оба должны держать наш замысел в тайне. Если бы Уреко действовали осторожнее, мы, возможно до сих пор ждали бы от них помощи. Сайондзи не повторят их ошибки. Мы должны обмануть всех.

И советник с молодым господином поклялись, что так и сделают.

 

Это был отличный план, продуманный до мелочей. И как нередко бывает с отличными продуманными планами, он не сработал.

Когда все пошло не так? – думал Амэцуна, глядя на творившуюся в долине неразбериху. Где он допустил ошибку?

До поры до времени все шло согласно замыслу. Оути заглотил брошенную наживку и выдвинулся в междуречье, где князь Амэцуна устроил свою ставку. Сайондзи разместились за холмами, а часть воинов должна была использовать лодки, чтоб добраться до отрядов канцлера. Реки здесь были широкие, многоводные, люди по их берегам занимались рыбной ловлей, а купцы переправляли водою свои товары. Так что строить лодки не пришлось, их даже силой не отбирали – рыбаки и торговцы предпочитали отдать лодки господину, чем дома и все имущество на разграбление войску Оути. Все было готово к внезапной решительной атаке.

А потом прибежал гонец от Асидзури. Советник предупреждал, что они не поспеют к началу битвы. Увы, хитрость Амэцуны и требование сохранить все в строжайшей тайне, обернулись против него.

Когда молодой господин сообщил своим воинам, что они не пойдут на Уреко, а поворачивают назад, они сочли это нарушением воли князя, и желали во что бы то ни стало свершить набег на Уреко. И юный Амэхира, не имевший опыта командования, подчинился их желанию. Ибо трудно противостоять людям, которые рвутся в бой.

Асидзури сообщал, что справится с этим, но из-за происходящего они могут опоздать к решающему сражению. Пришлось срочно перегруппироваться. Во главе нового засадного отряда князь поставил Вакабаяси, который был достаточно хладнокровен, чтоб не наделать глупостей. Но из-за этого количество воинов, которые должны были держать главный удар противника, заметно уменьшилось.

И они его не сдержали. Может быть, дело было не в численном превосходстве противника. По замыслу воины должны были действовать слаженно. Так бы и было, если б вассалы привыкли воевать под единым командованием. Теперь же все вассалы и союзники сражались каждый за себя. Разве что монахи из горных храмов, также пришедшие на помощь Сайондзи, соблюдали дисциплину. Все прочие либо рвались отомстить, либо желали проявить геройство, и в результате войска Оути потеснили всех.

Амэцуна, всегда трезво оценивавший свои воинские таланты, оставался в лагере, вместе с Якидзуно. И теперь с отчаянием наблюдал, как рушатся его планы. Держались Сайондзи пока за счет речного десанта, замедлившего продвижение противника.

Вакабаяси, совершавший обходной маневр, не преуспел и был перехвачен.

Из книг Амэцуна знал, что нет ничего хуже паники на поле боя. Но то, что он видел сейчас, казалось еще худшим, чем паника.

Все его скромные достижения по части воинских искусство ограничивались тренировочной площадкой, на которой он уже много лет появлялся лишь как зритель. Но здесь он не станет оставаться зрителем.

Князю надлежало находиться в ставке и отдавать приказы. Даже если это будет приказ помочь ему при самоубийстве. Якидзуно стар, но сумеет нанести последний удар, когда князь вскроет себе живот. Но Амэцуна не хотел дожидаться, пока Оути опрокинет последний рубеж обороны.

Он поднялся с походного стула, сипло распорядился подвести коня. Всю жизнь он провел как храмовый воспитанник, слишком мягкий, слишком миролюбивый. И это его вполне устраивало. Но если его судьба как князя Сайондзи – погибнуть в бою, так тому и быть.

Амэцуна начал с того, что умел лучше всего. Лук и стрелы были ему привычнее меча. Он сажал одну стрелу за другой, но в мельтешении тел трудно было судить, достаточно ли стрел поразило цель.

Волна нападающих катилась вперед. И пришел черед меча.

Как и у Сайондзи, большинство воинов Оути составляли пехотинцы, вооруженные короткими копьями. У всадника в доспехах и с мечом либо длинным копьем имелось преимущество, и один мог поразить многих. Но не столь многих.

Амэцуна, казалось, увяз среди нападающих. Не то чтобы ему было страшно. Ему было… непонятно. Как люди в бою вообще понимают, что происходит вокруг? Он рубил, уклонялся, разворачивал коня, снова рубил. Потом конь споткнулся или ему подсекли ноги, он стал заваливаться, Амэцуна успел скатиться на землю. Получил удар в бок, от которого ребра едва не треснули, но доспех выдержал. Поднялся – но лишь для того, чтоб увидеть блеск клинка. Кто-то из всадников Оути прорвался сквозь толпу сражавшихся – за головой князя Сайондзи. Амэцуна ощутил, как все тело налилось тяжестью. Он должен был отбить удар – но не мог поднять меч – рука не двигалась. Потом вражеский клинок упал… но не на шею Амэцуны, а почему-то на землю, вслед свалился и сам всадник. Шлем его покатился по земле, а в основании шеи, пробив доспех, торчал кинжал.

Какое-то время Амэцуна почти не соображал, что происходит. Он слишком устал и был слишком растерян. И лишь чувствовал какое-то движение вокруг. Потом он увидел старика Якидзуно. Тот стоял, опираясь на копье, и смотрел на кромку ближайшего холма. Там был всадник, определенно отдававший приказы собравшимся возле него воинам.

– Окинои! – хрипло выдохнул Якидзуно. Князь приложил руку к глазам, чтоб лучше рассмотреть. Едва не упал, но его подхватили. Это был его оруженосец, сумевший наконец пробиться к господину. А по полю уже катилось имя, названное стариком:

– Окинои… Окинои… Окинои…

– Господин, но ведь княжич Окинои мертв, – сдавленно произнес оруженосец.

– Это Окинои, – тихо откликнулся князь.

Здесь, кроме него, только два человека знали правду – Сэйси и Якидзуно. Для всех остальных Окинои умер двадцать лет назад. И хотя большинство здесь были слишком молоды, чтобы когда-то видеть законного сына князя Амэнаги, было немало и тех, кто помнил Окинои в лицо. И теперь, вглядываясь, они могли бы подтвердить, что это лицо под белой повязкой, охватывающей голову вместо шлема, ничуть не изменилось. Такое же чистое лицо безусого юноши.

А это означало одно – перед ними не был живой человек.

Воины постарше тут же угадали, что он явился, потому что обещанные старым князем торжественные похороны Окинои так и не состоялись.

Верно. Старый князь не совершил обещанного погребения, потому что хотел забыть об Окинои, Амэцуна – потому что помнил. Но как это представилось тем, кто сейчас находился на поле боя?

Дух Окинои не вернулся к колесу перерождений, потому что ему не дали упокоиться, как подобает. У Окинои были все причины стать мстительным духом. Но он пришел на помощь своему клану, явив себя как благой дух-хранитель.

Впрочем, на стороне противника это восприняли по-иному. Во всяком случае, в «Анналах Подлунной», написанных, правда, уже после смены канцлерского рода, поражение Оути объясняется божественным наказанием за несправедливое убийство преподобного Тюгэна. Тот-де перед смертью воззвал к Гневному богу, и тот выслал на землю своего посланца, в детстве посвященного этому божеству, а после смерти вошедшего в его свиту.

Когда-то старый настоятель предлагал возвестить, что Гневный бог совершил чудо и вернул Окинои на землю. Теперь об этом заговорили другие люди в другом месте.

 Историки последующих лет скептически относились к этому эпизоду в «Анналах», справедливо полагая, что он вымышлен для того, чтоб оправдать поражение столичных войск от малочисленного противника. Что не помешало «битве у двух рек» стать излюбленным сюжетом в театре сикигаку.

Но те, кто сражались в той битве, никогда не узнали ни о хронике, ни об Окинои-мотодзитэ.

Амэцуна видел, что неразбериха каким-то образом прекратилась и события стали развиваться по первоначальному плану. И даже не удивлялся этому. Пусть удивляется Оути. А того и вправду ждала неожиданность – перехватив засадный отряд, он не предполагал, что у Сайондзи оставались люди в резерве. Так что, когда молодой Амэхира, а точнее, советник со своими людьми ударили по тылам противника, неразбериха началась уже в рядах канцлерской армии.

Князь, которому подвели свежего коня, пытался пробиться к Окинои – и это никак не удавалось. Он был готов увериться, что перед ним и вправду призрак. Знакомая фигура перемещалась по полю сражения с удивительной быстротой, то пропадая из виду, то вновь появлялась. Стрелы и копья, летевшие навстречу, не причиняли ей вреда, еще сильнее укрепляя уверенность, что это выходец из иного мира.

Оути, пытаясь остановить своих людей, покинул ставку, вышел в поле – и совершил ошибку. Все вассалы Сайондзи желали головы вражеского командующего, но Мурата Дзингоро жаждал не славы, а мести. И он ее получил.

Когда Дзингоро вскинул руку с отрубленной головой Оути, случилось то, что обычно случалось в таких случаях – войско, потерявшее командующего, кинулось врассыпную.

Победа была одержана, но Амэцуна знал, кому этим обязан. Однако Окинои нигде не было видно. Никто этому не удивлялся. Призрак явился помочь своему клану, а после победы вернулся в царство мертвых. Так говорили в войске Сайондзи.

Вокруг Амэцуны вновь стали собираться вассалы. Подъехавший Амэхира спешился, опустился перед отцом на колени.

– Я виноват, ваша светлость и приму любое наказание. Если вы прикажете, я лишу себя жизни.

То же повторил и советник.

Все мы совершали ошибки, хотел было сказать Амэцуна. Но так мог сказать отец сыну, а он был сейчас князем на поле битвы.

– Мы обсудим твой проступок позже. Возвращайся в замок. Сражение выиграно, но война еще не закончилась. Тебе, – он глянул на советника, – я поручаю подсчитать потери и позаботиться о людях. – Он снова обвел взглядом вассалов и увидел, что к ним присоединился преподобный Сэйси. – А у меня есть еще дело. Я обязан поблагодарить богов.

Когда они остались вдвоем с Сэйси, монах сказал:

– Вы угадали. Мне сказали, что всадник, похожий на Окинои, направился в сторону нашего храма.

– Едем, – распорядился князь.

– Ваша светлость, наступает ночь, а люди устали.

– Пусть отдыхают. Поедем только мы.

– …И, мне кажется, Окинои избегает встречи с вами.

– Вот именно. Если мы промедлим, Окинои снова скроется, и мы больше не увидимся.

Сэйси был прав, и князь был прав. Он очень устал, и, хотя не получил ранений, тело ныло от ударов и падения. Какое-то время он дремал в седле, благо двигались они шагом. Добрались до храма на рассвете. Лошади у коновязи не было, но это ничего не значило. Конь мог пасть, его могли отпустить на волю…

В храме тоже было пусто, но приглядевшись, князь увидел на каменных плитах то, чего опасался – бурые, уже подсыхающие потеки. Это кровь уж точно не принадлежала, как тогда, домашней птице или животному. Призраку нипочем летящие стрелы, но человеку…

– Вниз!

Но и внизу, в подземелье, никого не было. Даже когда настоятель принес факел, тот освещал лишь пустоту. Но где же, где Окинои? Она ранена, и не могла уйти далеко.

Князь пробормотал то, что слышал вчера от воинов.

– Призрак вернулся в царство мертвых.

Сэйси вскинул на него взгляд.

– Между храмом и гробницами князей есть подземный ход. Я им никогда не пользовался, но прежний настоятель показал мне.

– Для чего он?

– Не знаю, его сделали при первых князьях… а то и раньше.

Детство Окинои прошло в этом храме, она должна была знать о тайном ходе.

– Где он?

– Дальше… за этим подземельем есть еще переход.

Князь взял факел из рук настоятеля.

– Туда я пойду один.

 

Родовые гробницы были не так далеко, за рощей, но от усталости, недосыпа, из-за неверного света факела Амэцуне казалось, будто он шел под землей много часов. Затем факел высветил земляные ступени, ведущие вверх. Лестница была невысока, и там, куда он попал, был открыт доступ воздуху – его дуновение загасило факел. Хотя тот уже не был нужен – свет сюда тоже проникал. Теперь Амэцуна понимал, где он – в гробнице своего деда Масахиро.

Гробнице Окинои.

А потом он увидел ее – она лежала на полу, привалившись к каменному постаменту. Пробитый во многих местах доспех она сумела снять, кое-как перетянула раны. Но это было бесполезно. Амэцуна не был воином, но он давно жил на свете и повидал умирающих.

Только издалека, только в горячке боя можно было счесть, что лицо это не изменилось. Но все равно, это была она. И она улыбалась.

– Мы все же встретились.

– Я приведу лекаря…

– Нет. Никто не должен знать. Да и не надо. – Она закашлялась, изо рта ее хлынула кровь, потекла по подбородку. – Смешно, – просипела она. – Это мое прежнее притворство… Боги слышат нас и превращают нашу ложь в правду.

– Ты не должна умирать.

– Так лучше… теперь я стану духом-хранителем, и Сайондзи долго будут в безопасности.

– Это я виноват… если бы я рассчитал все правильно…

– Ты все отлично придумал. Из тебя получился хороший князь. Теперь ты обойдешься без меня. Простимся снова.

Он сел рядом, взял ее руку. Хотел спросить – где была все эти годы? Почему не давала о себе знать? И как случилось, что узнала о происходящем и поспела вовремя? Но вместо этого сказал пустое – совсем пустое в такую минуту.

– Я прочел ту книгу. Почему ты сказала, что она плохо заканчивается? Там счастливый финал.

Тускнеющие глаза внезапно яростно блеснули.

– Конечно, плохо! Каково той, что была воином и видела большой мир, затвориться в тесноте женских покоев?

– Но она стала императрицей.

– Это и есть самое печальное. – Окинои из последних сил приподнялась, выплевывая кровь вместе со словами. – Она должна была стать великим министром!

 

Примечания:

 

Торикаэбая-моногатари – анонимный японский роман ХII века.

Сикигаку – другое название театра но.

Мотодзитэ – в пьесах но роль сверхъестественного существа: божества, демона, призрака, ведьмы. Эту роль исполнял ведущий актер труппы – ситэ.



Комментарии

  Леонид  АШКИНАЗИ   РОДИТЕЛИ, ШКОЛА, ДЕТИ…


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман