Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21      



Станислав  БЕСКАРАВАЙНЫЙ

  БИОТЕХНОЛОГИИ БЛИЖНЕГО ПРИЦЕЛА В ПРОЕКЦИИ НА КУЛЬТУРУ 

Цивилизация человека решает – среди всех прочих – важнейшее противоречие между чисто биологическим способом существования отдельной семьи и сложными социальными проектами, для которых требуются идеальные «шестеренки».

Оставайся люди в неолите – с бесконечным количеством дичи и неограниченной возможностью найти еще один необитаемый лес – сейчас продолжали мы бы кочевать небольшими племенными группами, все расходясь и расходясь по безграничным континентам…

Будь в основе социальных структур идеальные кадры, то сотни империй, королевств, просто фирм – не разрушились после того, как умерли их основатели, кончились пассионарии и просто люди, помнившие свое голодное детство.

Но до последних десятилетий биотехнологии не могли радикально снять это противоречие, а воздействовали на общество в условно-позитивном ключе. В первую голову – боролись с болезнями и продлевали жизнь. Причем «несколько дополнительных лет для богатых» (по выражению Ф. Броделя) это норма как в Средние века, так и сейчас – Туркмен-баши это сравнительно недавний пример диктатора, умершего в своем дворце от сердечного приступа. Так же биологи занимались обогащением доступной людям флоры и фауны, выведением новых пород – человечество стало лучше питаться за последние столетия.

При всей боязни биологического оружия до сих пор самые страшные эпидемии – оспа, чума, сифилис, грипп – были естественны.  Человечество портит себе здоровье в смысле побочных результатов тех или иных достижений. Мы лучше выращиваем табак и коку, от многолетнего применения антибиотиков становятся устойчивее многие бактерии. Но при всех вопросах по происхождению СПИДа – биологическое оружие осталось под сукном. Да, изрядно сократили разнообразие видов.

Это – прошлое.

Теперь нам обещают буквальное отключение механизма старения живой клетки. Даже если не получится «заморозить» организм в одном возрасте – то выращивание органов на замену это уже практически отшлифованная технология. Щитовидная железа, почка, не говоря уже о сосудах или хрящах. Если не выйдет с заменой органов, распечатанных на 3Д-принтерах, то рано или поздно скажут свое слово «стволовые клетки» и вся сумма нынешних биотехнологий. А их – сотни проектов. Абсолютное бессмертие недостижимо, но если медицина продлевает жизнь человека быстрее, чем тот стареет, то смерть превращается в Ахиллеса, который не может догнать свою черепаху.

Это – настоящее.

Среди прочих последствий биотехнической революции уже есть первое, которое обещает серьезные потрясения. Срок жизни людей остановит их естественную смену на ответственных должностях. По факту – среднестатистический управленец столкнется с феноменом бессмертного или почти бессмертного начальника. Фантасты «ближнего прицела» сейчас во многом заняты осмыслением того букета изменений в культуре и социуме, которые за собой повлечет хотя бы биотехнология продления жизни.

Если говорить о целостной картине изменений – то сместится биосоциальное равновесие, служившее двигателем человеческой цивилизации.

Во-первых, обострится проблема многоэтажного человечества, в котором неравенство генетически обусловлено. Тема в фантастике очень старая («Гаттака» – как иллюстрация подобного неравенства), но сейчас стало понятно, что значительная часть мрачных сценариев прошлого была ошибочной.

Теперь нет необходимости сжигать людей в печах или в принудительном порядке отбирать качественных младенцев. Даже массовые насильственные биотрансформации населения, которые описал С. Лем в «Эдеме» – стали бессмысленны. Сейчас общество стало богаче. Если вынести за скобки состояние особо тяжелых кризисов, то прокормить «несовершенных» людей в принципе можно, и даже дать им какую-то работу, своих героев и свою «маленькую и заплеванную Фудзияму» – вполне реально. Инвалиды-колясочники и частично социализированные дауны – тому пример.

Во-вторых – открывается возможность изменять генетический код уже живущего, взрослого организма – это путь к распространению всех «генетических усовершенствований» в обществе. Генетическая трансформация перестанет быть необратимым поступком. Но это лишь подтверждает образ неравноценного общества: при постоянном росте возможностей элиты – многоэтажное разделение вполне реально – начальник всегда на голову умнее, работоспособнее и проживет дольше подчиненного. Достаточно быстро, по историческим меркам, в человеческом(?) обществе появятся как прослойки «новаторов», лихорадочно примеряющие на себя любые усовершенствования, так и «консерваторов» – не имеющих денег на трансформацию. Не просто по душевной склонности к «перепрошивке» генетического кода, но из-за той роли, которую они играют в обществе. Эта роль – специализация – будет определяться набором генов куда больше, чем сегодняшняя профессия определяется задатками, но и поменять набор станет возможно. Специализация организма углубится, и ее будут ограничивать скорее технические стандарты цивилизации: так, увеличив массу тела можно столкнуться с проблемами в транспорте, в размерах дверных проемов и прочности сидений.

И опять-таки образы разделения человечества на разные виды – морлоков и элоев – устаревают. Пребывание человека в социально низком статусе (и на соответствующей ступени умственного развития, заданного параметрами нервной системы) – может быть изменено. Другое дело, что шаг этот может оказаться не по карману данному конкретному оборвышу из кварталов Мумбая или пенсионеру из Калуги.

Но что же мы получаем?

С одной стороны – часть культуры будет трансформирована, чтобы заставить людей учиться всю жизнь. Человек постоянно должен получать новые компетенции, применять свои знания и т. п. Если он узкий специалист – становиться мастером в своем деле, искать новые перспективы. Если его специальность теряет актуальность, то бросать все и учиться с нуля. Такие основания в современной культуре вполне присутствуют – просто бездна произведений о пожилых мастерах, которые решили «тряхнуть стариной» и взять новые высоты в своем деле. Максимально они выражены практически в любом профессиональном кодексе – все время учиться и непрерывно совершенствоваться. Равно много произведений о начале новых времен, когда меняется «цвет времени» и приходится осваивать новые правила игры. Вопрос в том, чтобы довести их до качественно нового уровня: старый анекдот о лозунге восставших рабов «Да здравствует феодализм, наше светлое будущее!» – будет воплощен в планировании жизни каждого человека. Нынешний привычный порядок образование-работа-пенсия – разрушится. Людям придется оценивать каждую приобретенную специальность – сколько лет работать, и когда начинать переучиваться?

С другой стороны – есть образ достойной старости. Самой суммы социальных практик, которые присущи пожилым людям. Начиная с того, что молодой учился, а старик учит – это связка устойчива со времен палеолита. Есть куда более современное понятие пенсии и вообще – обеспечение выслуги лет, как таковое. Инерция в накоплении социального капитала. Старшее поколение, в конце концов, носитель традиции. И структуру семьи из нескольких поколений неизбежно требует своих особенностей. Как в начале эры капитализма у крестьян отобрали землю и общину – через практически насильственный сгон – так и обеспечиваемое медициной долгожительство приведет к отчуждению старости, как периода социальной стабильности. Человек должен будет вечно учиться[1].

Двуединство жизненного цикла – молодость/старость – в какой-то степени разрывается.

С. Лем в работе «Народоубийство» заметил, что культура ХХ века стала игнорировать смерть. Похоронные венки и могила есть – а каждодневного осознания приближающейся смерти, предуготовления к ней – нет. Люди развлекаются, сколько могут.

Со старостью так не получится. Смерть – относительно кратковременна для человека, от нее можно прятать голову в песок до последнего дня, а в старости люди живут десятилетиями. Этот простой факт придется осмыслять не только отдельным пенсионерам, но и обществу, в котором для части населения старость будет постоянно отступать чуть дальше.

Потому неизбежно разделение в культуре:

– идеи и образы для тех, кто претендует на бессмертие, а вернее, на опережающий личностный рост. Причем, что важно – претензия с одной стороны должна быть максимально привлекательна, с другой – так же максимально политкорректна. Общество, вошедшее в состояние войны между «полубогами» и «рядовыми», неизбежно проигрывает конкуренцию обществу, где старики видят смысл в собственном положении. Естественно, такая культура будет включать в себя обещание или перспективу всеобщего бессмертия;

– обслуживание социальной инертности. Тут важно будет то, что не только старость пойдет в дело. Любой образ поведения, который будет уводить человека с острия прогресса, или снижать социальное напряжение «лиги стариков» – получит свое выражение. Это может быть как инфантилизм (что присуще современной Японии), так и религиозные мотивы в восприятии старости, так и образ жизни «детей цветов». Человек может плыть по течению в любом возрасте. В «Счете по головам» Д. Марусека хорошо показано, что стареющими людьми в обществе с развитыми биотехнологиями остаются только клинические неудачники, лентяи и дауншифтеры, асоциальные элементы. Они могли тешить себя любыми иллюзиями, образовывать коммуны, принимать практически любую внешность – но с каждым днем «они были все старше и глубже в долгах».

Можно предположить, особо не преувеличивая, что технология «нестарения» – при ее создании будет тиражирована и в среднесрочной исторической перспективе доступна всем. Можно будет столетиями сидеть у себя в каморке и резаться по сети в «танчики». И вот тогда может сложиться устойчивый культурный барьер, который индивиду придется преодолевать, чтобы повзрослеть – из homo ludens стать homo sapiens. Сейчас подобные барьеры есть в ограниченном виде, их приходится периодически разрушать, чтобы использовать новые кадровые резервы. И одновременно в мире с избытком социальных «движителей» в виде голода, холода и смерти. Если их убрать, то проблемой может стать даже убеждение индивида в существовании внешнего, не игрового (не-виртуального) мира.

Каков результат в социуме?

– острое, сравнительно кратковременное противоречие между программами «бессмертие для всех» и «жизнь за работу». Пересмотр самого понятия «пенсия» – едва ли не первый симптом. Вероятно, она будет разделена на чисто возрастную и «заработанную», причем людям придется регулярно возвращаться к рабочему образу жизни. Вероятно, для нужд юриспруденции заимствуют из фантастики понятия «биовозраст», при том, что сам термин могут посчитать неудачным. Возможные варианты – «актуальный возраст» или же «социальный возраст», округленный до десятилетий;

– появление геронто-эпидемий: когда экономический кризис заставляет государство понижать социальные расходы, это бьет по медицине и снижает уровень жизни громадного числа возрастных людей. Буквально за месяцы значительный процент внешне работоспособного населения может превратиться в натуральные «развалины». В 90-е мы пережили что-то подобное, но скорее в форме чисто экономической и мировоззренческой, когда сорокалетние крепкие мужики спивались за год, потому как не знали, как прокормить семьи. Послезавтра можно столкнуться с феноменом не-реализации какой-то профессии (на массовый переход в которую очень рассчитывало общество), что столкнет людей с тупиком их личного развития;

– как ответ на такие риски – попытки консервации отдельных социальных систем, привязанных к экономическим структурам. Что тоже неоднократно случалось в истории – но мы можем столкнуться с Ликургом или Фордом, которые смогут разменять полторы сотни лет. Естественно, те экономические структур, которые они контролируют – могут распадаться и деградировать, могут возникать их конкуренты;

– принципиально новый феномен «детства» – связанный с ростом возможностей по конструированию генокода и автоматизации обучения новых индивидов. Как бы странно это не выглядело, но громадные усилия были уже затрачены именно на автоматизацию, чтобы по выражению Я. А. Коменского, воспитывать детей так же легко, как печатать страницы книги. Соответственно, вероятен «коллапс воспитания» – когда детей проще воспитывать даже не телестеной (как в «451 по Фаренгейту»), а просто учебным программами, даря малышам «Букварь для благородных девиц». Но и тут увидим расхождение – может осуществиться проект элитного воспитания людьми и машинами, который будет конкурировать с воспитанием и образованием, получаемым от дешевой пиратски украденной программы – преимущество будет сильно зависеть от уровня развития ИИ;

– резкое изменение форм семьи из-за остановки «убытия» поколения богатых. Частично эти проблемы решены в социуме (пусть и наполовину стихийно) ведь в странах первого мира научились ограничивать рождаемость через модель малодетной семьи. Трансформируется сама концепция «семейного бизнеса» – она вполне может сохраниться, но понятия «ребенок» и «подчиненный», должны найти новое равновесие. И снова мы можем отыскать «предвестья» подобного равновесия в человеческой культуре – начиная от проблем отцов и детей в греческом пантеоне, и завершая десятками случаев геронтократии, когда молодежь оказывалась в социальных тупиках, обществу приходилось как-то утилизировать активность нового поколения, потому как предыдущее никуда уходить не собиралось. Потому что потребуются либо молодые, которые смогут раскрыть новые области деятельности, либо отсутствие молодых (их социальное «охлаждение»), если областей деятельности просто не возникнет.

Соотношение биологического и социального проектов – слишком старое и фундаментальное противоречие, чтобы его могло окончательно завершить даже свободное генетическое конструирование. Если не рассматривать вероятность «технологической сингулярности» (которая сметет все привычные точки отсчета в прогнозах) – культура вынуждена будет изменить свое обслуживание длительных экономических циклов.

Как в эпоху Великой депрессии в США восторжествовали легкие развлечения, семейные зрелища – так и в эпоху будущих кризисов будет одновременно усиливаться «расслабляющая» пропаганда (создание виртуальных вселенных, как типичный прием) и одновременно, торжествовать прагматически-обучающая. Эти волны пропаганды/рекламы/учения будут зависеть как от чисто экономических колебаний, так и от технологических возможностей – пока в людях еще будут видеть трудовые резервы, их будут пытаться использовать.



[1] Эта аналогия требует продолжения – вместо общины возникли профсоюзы, но вместо стабильной старости – что возникнет? Какого рода будет эта временная передышка перед следующей профессией?



Комментарии

  Элизабета  ЛЕВИН   СЕЛЕСТИАЛЬНЫЕ БЛИЗНЕЦЫ У ИСТОКОВ МУЗЫКИ В КИНО


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман