Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21      



Наталия  ГИЛЯРОВА

  ПОРТНИХА 
 (История кухонных посиделок в одной тусовке) 

Персонажи:

 

Маши:

Мария-Виолетта – «муха, кисель, потоп»,

Машенька – воинственная и мечтательная,

Маруся – девочка-старушка,

Манюся – обворожительное существо,

Маша Великанова – аналитический склад ума,

Муся – портниха.

Саши:

Пенкин – элегантный школьный учитель в жилете,

Середа – «Спецмерупрбюро», косточки для кошек,

Горе – Машенькино,

Какой-то еще Саша, игравший в «ассоциации».– Мебель? – Занавеска. В ванной.– Фрукт? – Таких фруктов не бывает! Разве что недозрелая слива какая-нибудь! – Погода? – Потоп! – Зверь? – Таких зверей нет! Разве что… муха упадет в кисель. – Мария! – догадался кто-то. – Не будем сравнивать красивых женщин с насекомыми! – вознегодовала Машенька. – Да и вообще не стоит играть в подобную игру, – заметил школьный учитель Саша Пенкин. Он излучал строгость и элегантность в темном углу кухни.– Я загадал, – произнес кто-то, – женщину. – Я загадала! – хихикнула и Маруся. – Кухонная утварь? – Бутылка, – ответил кто-то. – Корзина, – Маруся. – А напиток? – Коньяк, конечно. Пять звездочек.– Персиковый компо-от, – мечтательно протянула Маруся. – А зверь? – Змея, – ответил кто-то.– Нет, совсем даже не похоже! Цыпленок! – возразила Маруся.

Машенька дернула Марусю за фуфайку и горячо прошептала: – Мне стыдно за тебя! Испуганная Маруся пронзительно взвизгнула и сжалась в комок. Машенька поморщилась…И тут у двери прозвучал приветливый звоночек. После чего в кухне появилось новое существо. Оно протянуло руки ко всем сразу, раздавая ласку. В ответ пронесся общий горячий выдох:– Манюся! – Я очень спешила ко всем вам!Это был поистине лучезарный ребенок. – Какое платье! – Машенька подобрела и теперь взирала на мир теплыми, похожими на вишни, глазами. На ласковой Манюсе колыхалась черная юбка в огромную складку, путаница из черных крыльев висела за ее спиной, а на белой груди переплетались гирлянды черных бус. Изящные башмачки, браслеты и прочие фенечки довершали картину. – И твое платье – о-о-о! Но ведь это твое платье! – ответила Манюся. – Могло ли оно быть иным? – Рассудительно прибавила она. – А я придумала, что мы будем сейчас делать! Играть в ассоциации! Вот увидите, вам понравится!– Вероятно, понравится. Скорее всего, – сдержанно заметил школьный учитель Саша Пенкин. – Хорошая идея, – согласилась и Машенька. – Очень веселая игра, – подхватил кто-то, – Маруся, кого ты задумала? Признавайся! – Я никого не задумывала, – захныкала Маруся, – я скоро домой уйду… – Ладно, ешь пирожки. Я задумаю. – Может быть, я? – предложила Манюся. – Я ведь только пришла ко всем вам, я так спешила, значит, первая очередь – моя! – Она опустила ресницы, и из-под них тепло прошелестело, – да, я задумала очень хорошего человека, мужчину.– Кого же? – строго спросила Машенька. – А ты спрашивай про фрукты, ягоды, цветы, украшения... – Что это за фрукт? – с беспокойством осведомилась Машенька. – Апельсин, – Манюся подумала и прибавила, – нарезанный ломтиками, вкусный. – Я догадываюсь, – объявила Маша Великанова, – у меня аналитический склад ума. Скажи только – какая ягода?Манюся еще задумалась и произнесла не очень уверенно: – Клюква в сахаре. Нет, я серьезно... Но общество позволило себе улыбнуться. – А цветок? – спросило оно. – Тюльпан. Иногда встречаются редкие такие тюльпаны – с прожилками. – Вот так тип, – удивился кто-то, – неужели он здесь? Кто-то тревожно завертел головой. А Маша Великанова объявила во всеуслышание: – Это Саша. Манюся покачала головой: – Сашеньку в другой раз обязательно. А сейчас я загадала кое-кого другого. – Тебя, Саша? – строго спросила Машенька у соседа. Но Манюся опять ласково покачала головой. – Это кое-кто другой. – Теперь я знаю наверняка! – провозгласила Маша Великанова. – Я вообще никогда не ошибаюсь! Просто у меня аналитический склад ума. Это Саша.– Да, – нежно улыбнулась Манюся, – у тебя аналитический склад ума. А теперь очередь Муси! Я так соскучилась по ней!Общество взглянуло было на Мусю, хозяйку, но взвизгнула Маруся: – Ладно, скажу. Моя кошка Мурочка. Обычно Марусю не отпускали из дому одну. Но этим вечером все в ее жизни пошло кувырком. Отец в старом драном пальтишке не ждал у подъезда. Плутая в темноте, тщетно разыскивая дорогу к дому, девочка терзалась вопросом, куда пропал отец, и за что Машенька так жестоко дергала ее за фуфайку… Последний вопрос был неразрешим.

Портниха Муся каждому из тех, кто зашел к ней этим вечером, теперь или раньше, хотя бы однажды, шила. Все они были отмечены ее мастерством и фантазией. И теперь собрались, объединенные отчасти уютом Мусиной кухни, отчасти своей бесприютностью, но более всего – «маркой» одежды. Эта «марка» сплачивала компанию довольно основательно – она означала не столько определенные вкусовые предпочтения, сколько независимость, своеволие и риск. То не был «нонконформизм» а духе англичанки Гринвуд. А было немного другое…

Когда гости играли в «ассоциации» на кухне у портнихи, за окнами этой кухни прибывали странные времена. Люди носили одинаковую одежду, в основном серую и невыразительную. Ее изготовляли бригады работниц на больших фабриках. Частная портниха, не входящая ни в какую бригаду, являлась человеком особенным и редким, вроде кутюрье на Западе.

Только этот «кутюрье» должен был прятаться в «подполье», потому что, (может быть, вы уже позабыли, или даже никогда не знали об этом), любая частная деятельность в те странные времена преследовалась по закону. Маленький подпольный «кутюрье», совсем как настоящий свободный, сочинял фасоны и снабжал заказчиков совершенно оригинальной одеждой. Отмеченные таким образом товарищи, конечно, выделялись из толпы. Но если их спрашивали, кто сшил им необыкновенные вещи, они ни в коем случае не должны были признаваться. Можно было сослаться на тетю или бабушку. Или признаться, что сам немножко шьешь после работы… Портниху нельзя было выдавать чужим. Она рисковала очутиться в тюрьме за чересчур свободное владение швейной машинкой.

А Муся была очень нужна заказчикам! Не только сама по себе, как мягкий и милый человек, но и потому, что реально преображала их жизнь – украшала, расцвечивала, разнообразила. Она делала невозможное, запретное. И ее заказчики тоже становились тайными сопротивленцами. И в мыслях, и в одежде. Объединенные не только личным почерком «кутюрье» Муси, но и общей тайной Мусиного существования, они сделались настоящим кружком заговорщиков…

Крылья Манюси были Мусиных рук делом. Муся умела обшить даже Марусю – долговязого нескладного ребенка со старушечьим морщинистым и желтым лицом таким образом, что девочка-старушка выглядела мило и забавно, даже когда сверху на платье натягивала фуфайку. Марусю портнихе поручил бедный отец девочки. Непризнанный поэт и чудесный садовник, на своих шести сотках он почитал память и своевольно продолжал традиции не вполне признанного, не включенного в учебники Афанасия Фета. Поработав на земле, он, бывало, присаживался написать стихотворение у печки-буржуйки. А его бедная дочка уже сто лет мыла полы в местном общепите и страстно любила наряжаться.

Школьному учителю Пенкину портниха сшила старомодный черный жилет, да так удачно, что элегантный учитель теперь подумывал о новом жилете… Но его терзали сомнения. Жилеты носить было не то что запрещенным делом, но достаточно крамольным. Тем более для идеологического работника. Директор школы уже поглядывал косо… Отказаться от прихоти – жилета, или лишиться работы? Был еще выход – прятать жилет под пиджак так, чтобы его совсем не было видно.

Пенкин был хорошим учителем, старательным. Объяснял предельно ясно. Любому сборищу участие Пенкина придавало смысл, внося элемент логики и разума. Но держался он отчужденно и выглядел из-за этого высокомерным. И если вставлял свои разумные фразы, то – как будто против собственной воли – обращаясь ни к кому, ни для чего, нисколько, никогда... Ни при чем. Глядя вдаль…

А элегантный жилет все же очень шел ему! Жаль, что этот шедевр Мусиного искусства зачастую скрывал наглухо застегнутый пиджак. Но только не сегодня! Машеньке, воинственной и мечтательной, портниха обычно шила из натуральных ярких тканей. В основном из ситцев. Как и многие другие тайные сопротивленцы, Машенька предпочитала одежду, стилизованную под милую, особенно тем, что запретную, старину. Но была, пожалуй, смелее всех в покроях. Ей нравилось чудесить, удивлять, поражать. Пройтись по улице и замести серых прохожих своей огромной кумачовой юбкой… Для нее была возможна эксцентрика в одежде, потому что она работала дома – писала академические статьи об истории и искусстве для энциклопедических словарей и варила супы для Горя… Только вот Горе, жаль, не могло вполне оценить ее стиль и вкус. Оно в истории искусств не ориентировалось и воспринимало одежду только как фиговый листочек. Сегодня Горя с ней не было, и Машенька могла забыться…

Это пироги с грибами и картошкой, луком и рисом, навевали мечты. И так же действовали керамические ярко-зеленые пузатые вазы, набитые цветами до отказа, свежесть ночи, и прочие пустяковые причины. Машенька была теперь почти уверена, что побывает и в английском пабе и в парижском ресторане, поплещется в Ниагарском водопаде и выскажет Мадонне все, что о ней думает. Потом поселится в своем собственном замке на берегах Луары, замке с остроконечными черепичными крышами, беседками и озерами. Будет собирать в саду персики, или что там у них во Франции произрастает, а со скуки иногда навещать восхитительного оранжевого фавна – точь-в-точь с рисунков Бакста. Этот фавн целые дни пролеживает на боку в янтарно-растительном гроте и смотрит на лазоревое море томными глазами, мурлыча такие же мелодии. И ничего не знает про людей. У Машеньки будет повозка, запряженная белыми крылатыми волами. Прилетая к фавну, она не будет пугать его страшными рассказами о людях – уродливых, злых, ничтожных. Не будет рассказывать о своих ратных подвигах в Советской стране. И сама, наконец, забудется и отдохнет… Или пусть это будет маленький комфортабельный домик в Калифорнии. Свое Горе она оставит в Союзе, а сама будет гулять по чистым улицам, наряженная уже не у Муси, а у Версаче, с букетом и счастливой улыбкой... А хорошо было бы достать шитье «ришелье», чтобы Муся отделала новую красную в горох блузку, которую можно будет носить с такой грацией и достоинством, что, может быть, даже Горе заметит и оценит…

Скромная, конечно, радость, пустячок. А черепичные крыши, крылатые волы и фавны в гротах – и вовсе бред. Зато вздохи об этом шитье, об этих крышах – не бред, и не пустячки. Вздохами о них жила душа Машеньки... Но Машенька отличалась столь же доблестной воинственностью, сколь и самозабвенной мечтательностью. Она всегда готова была напасть на какую-нибудь зазевавшуюся Марусю или Мадонну. Защитить какую-нибудь внезапно полюбившуюся Марию. Потому ее и звали робко – Машенькой. Зато ее доброта к людям выглядела, как милость стихии к каким-нибудь богом забытым рыбакам на утлом суденышке.

А для Саши Середы (задуманного Манюсей) Муся вечно перелицовывала что-то ветхое. Непревзойденная ветхость его одежды тоже стала стилем в руках Муси, хотя Середе было попросту безразлично, что носить. А к портнихе он наведывался не расцвечивать действительность, а прятаться в кружке сопротивленцев от абракадабры. Ему нравилось наблюдать даже глупые цветные лоскутки, потому что в них цвели радость и краски. Он догадывался, на них глядя, что существует чья-то такая трудно представимая для него живая жизнь среди очевидного дурного забытья. Еще не всю заветную тайну мира поглотила та самая абракадабра.

Прежде всего, абракадаброй было «Спецмерупрбюро», где он работал. Но и другие обстоятельства его жизни тоже были абракадаброй: при работе нищета, при нищете пять кошек, и кошки эти в коммунальной клетушке. В клетушке – потолок в зеленых разводах плесени и грязное окно с унылым городом за ним. Середе не повезло с видом – не было нарядного и веселого города за его окном. Только этот, серый. А других окон у Середы не было – ни единого, нигде.

Когда-то и ему что-то нравилось, увлекало. Но теперь он даже забыл, что именно это было. Осталась поблекшая путаница, выцветшие нитки и колтуны, безнадежная паутина… Он даже не услышал лестные для него «ассоциации» Манюси. Нисколько не был ими ни польщен, ни смущен, ни заинтересован. Манюсе еще не приходилось так удивляться, как в этот вечер! Задуманный ею персонаж не заметил, что она его задумала…

Середа не знал радости. Он не умел феерически мечтать, как, к примеру, Машенька. Но Машенькин блистательный дар, конечно, редкость. Середа и попросту надеяться не мог. Зато его одолевали страхи. Он с тоской предвидел день, когда пять его кошек окажутся на улице… Он даже ждал этого дня, он знал, что ничто бессловесным тварям не поможет, как бы они ни терлись своими мягкими боками о его никчемные глупые ноги… Проще говоря, у него была депрессия. Много лет.

 

Гости ушли. Муся слушала-слушала дождь и подумала, что, если дождя достанет на всю ночь, многим людям, возможно, приснятся приятные сны. Дождя достало, и сон ей привиделся, и в самом деле, праздничный: лучезарное лето, белокаменный дом, просторный и красивый, и она – в гостях. Но другая! Умнее, красивее, веселее, и как будто даже живее!

Она-не-она бродит по дому, по аллеям и снова по дому, то к окну подойдет, то выйдет на балюстраду и ощущает радость без всякой причины. Звался сказочный уголок Мусино, но только Муся, скорее всего, носила там другое имя…

Спозаранку Машенька явилась на примерку. Она торжественно достала из своей изящной черной сумочки моток «ришелье» и подарки: два куска сыра, три куска мыла, брошюру, две доски для разрезания овощей и одну серьгу с янтарем.

– Сколько подарков... И каких удивительных… – недоумевала Муся.

– Прекрати эти штучки! – резко одернула ее Машенька. – Ты ведь знаешь, я люблю тебя, как сестру. Бери и не занудничай! А вечером я загляну – моя блузка будет готова? От женихов-то отбою нет, красавица моя?

Муся собралась было что-то возразить, но Машенька мгновенно упорхнула. Мусе стало весело, словно мимо окна пролетела диковинная птица, выронила из клюва сыр с серьгой и сказала: «Я люблю тебя, как сестру». Муся даже напевала за работой, как истинная портниха.

Вскоре появилась новая заказчица – Мария в фиолетовом (потоп, кисель, муха). Мария с серьезным видом разложила перед Мусей четыре фиолетовых отреза и попросила сшить ей четыре фиолетовых платья по четырем картинкам в журнале.

Ксерокопированный журнал передавал линии без цвета, и даже линии были едва различимы… Заграничные модные журналы ходили в диковинках, и пользование этими буржуазными соблазнами порицалось партией, правительством и комитетом Безопасности, а ксерокопирование и вовсе было строго-настрого запрещено. Деятельность портних и модниц вся насквозь получалась противозаконна и опасна… Но Муся теперь думала о другом. О том, что из-за бледности ксерокопированных страничек могло выйти недоразумение: заказчица, наверное, ошиблась, ей показалось, что все платья в журнале одного и того же цвета. Утешало только то, что отрезы немного все же различались оттенками, а именно были: лиловым, сиреневым, чернильным, и только один – откровенно фиолетовым. Но то обстоятельство, что и теперь заказчица пришла вся в фиолетовом – пугало… Да и раньше… Портниха вспомнила, что с тех пор, как познакомилась с Марией (Машенька привела, рекомендовала, как свою подругу и надежного человека), видела ее только в фиолетовом цвете… Странно.

Муся смущалась все сильнее, пока Мария совершенно серьезно обрисовывала детали своих будущих фиолетовых нарядов. А та, когда описала все фасоны во всей красе, задумалась. Помолчала, и вдруг призналась:

– С детства хотела зваться Виолеттой. По-моему, это звучное имя. Можешь меня так и называть, если хочешь!

– Довольно оригинальное имя, – заметила Муся.

Потом взгляд посетительницы упал на красную ситцевую блузку в горох, которая возлежала, вся опутанная «ришелье».

– А это что? Машенькино? – Мария-Виолетта сделала строгое лицо. – Конечно, у нее хороший вкус. Но здесь явно недостает чего-то сиреневого. Впрочем, она не может думать о себе. Бедняжка!

– А что с ней? – удивилась Муся.

Она только утром видела Машеньку. И не заметила ничего особенного.

– Горе! А все мечтательность. Если женщина так мечтательна, и к тому же неуравновешенна, она непременно испортит себе жизнь. Ее Горе просто чудовищно! А она так любит свое Горе! Вот я не способна на такие глупости. У женщины обязательно должно быть серьезное занятие, иначе она постепенно деградирует.

Мария накинула фиолетовые меха и ушла.

Взглядом кутюрье Муся разглядела, отчего заказчица расстроилась. Это гороховая блузка поспорила с фиолетовыми отрезами. Вещи могут ругаться не хуже людей.

Уже к ночи к ней заглянул Середа. Он жил поблизости.

– Вчера я забыл здесь сверток с косточками для кошек. Они орут – есть просят. Спасибо.

Спокойный и серьезный, как всегда, он унес сверток в кармане. Муся подумала, что кошки Середы, в отличие от хозяина, должны благоденствовать… Она заканчивала работу с гороховой блузкой, размышляя о кошках.

К ночи пришла Машенька за блузкой. И пока она играла воротничками и манжетами обновы, Муся рассказывала ей о кошках Середы, а Машенька удивлялась.

– Действительно, Саша такой славный, как же я раньше не подумала? Да он почти святой! Надо женить его на Марии, – решила она, – а Манюся просто нахалка, ты не находишь?

 

В воскресенье Машенька отправилась в гости к предполагаемому жениху. Она пришла без приглашения, впущенная соседями, появилась в комнате шумно, босиком. От неожиданности Саша растерялся и пролил свой холодный чай. Машенька пришла с холода, свежая и румяная, благожелательная, в руках она держала сверток. Сразу же стала его разворачивать, листы толстой бумаги с громким шорохом попадали и устлали весь пол… Машенька сунула в руки смущенного хозяина полновесный кусок прекрасной ветчины и пол пачки несвежего пожелтевшего творога.

– Это все твоим кошкам! Корми их, добрая ты душа. Когда еще будут объедки, я принесу.

– Ты любишь кошек? – поинтересовался Середа.

– Прости, некогда разговаривать. Мне пора!

Так Машенька и убежала, не взглянув ни на кошек, ни на их хозяина, что было даже кстати, так как они не успели умыться.И в следующее воскресенье Машенька появилась у Середы столь же внезапно. Кошки вышли к ней навстречу с вежливыми улыбками. Но увидев, что на этот раз она принесла им два кило карамели, они скорчили морды, а Машенька расстроилась. И Саша тоже.– Неблагодарные твари! – негодовал он. – А наша Мария интересная женщина? Во всяком случае, я так считаю, – сказала Машенька. – Фиолетовая? – пробормотал Саша Середа. – А по-моему, никакая не фиолетовая, а элегантная, скромная, добрая, милая, редкая, образованная и верная! – возразила Машенька. – Она во всем похожа на тебя. И твои кошки ей понравятся! Мария – это не то, что Манюся! Совсем не то, поверь мне! Я же люблю тебя, как сестра! Но мне пора. Не говори никому ничего. Я у тебя не была и твоих кошек не видела.Середа удивился еще сильнее, чем в прошлый раз. Как если бы мимо окна пролетела диковинная птица, выронила пакет карамели из клюва, и сказала: «Я люблю тебя, как сестра». Он до ночи грыз кошачью карамель и что-то бормотал, чувствуя себя ненастоящим, как в детстве… Ненастоящим, как если бы судьба его была иной...

Допустим, наш герой вместе со своими пятью кошками жил бы в просторном красивом доме, белокаменном, с балюстрадой… (Только он ни о чем таком не думал, все последующее – всего лишь фантазии автора…) Или с целой дюжиной кошек, в просторном-то доме! И не было бы на свете «Спецмерупрбюро». А случайно заслышав такую абракадабру, он отмахивался бы от неприятных звуков, как от вредных насекомых. И эти насекомые звуки не имели бы отношения к его жизни. А занимался бы он, допустим, спасением каких-нибудь рыб, птиц или амеб от нежелательных последствий технического прогресса – или другим понятным и нужным делом…А кругом дома – леса и луга, реки и сады, сплошная безмятежность. Добрая жена и чудесные детки – где-то там, в саду… наверное, собирают яблоки. А вечерами огонь в камине…

 

Но герою такое в голову не приходило. Он просто грыз карамель, и от этого чувствовал себя немного необычно в то воскресенье. Если бы к нему после фантастической свахи-Машеньки заглянул бы еще и автор, и рассказал, что вместо пыльных книжных полок, кушетки и шаткого столика могло быть множество окон, каминов, кресел и ламп, Середа отмахнулся бы:– Абсурд! Такого не бывает. Все лестницы в мире грязные, на всех тарелках – липкая вермишель. Мечтают только дети, а взрослые жалеют детей.Вот где скрыто тонкое лексическое отличие абсурда от абракадабры!

Но, возможно, Середа не был бы особо удачлив и богат? Его просторный дом прозябал бы – неотапливаемый, сырой и ветхий. Кошки бродили бы неприкаянные, озябшие. Саша ютился бы в самой маленькой комнате, сидел бы около электрообогревателя. Ездил бы продавать свои яблоки на старой колымаге. А по вечерам писал бы эпическую поэму среди задремавших кошек… Он был бы похож на бедного отца Маруси, скромного подражателя Фета, который в тот вечер, когда играли в «ассоциации», прятался так глубоко в тени автобусной остановки, и так задумался, подбирая рифму к слову «патиссон», что Маруся не нашла его…

Середа был бы беден, как теперь, но он жил бы дома. Он знал бы, по крайней мере, радость от тепла печки и от рысцы бегущей авторучки… Середа не знал, что привело его в ободранную коммунальную клетушку. И даже не задумывался об этом еще ни разу никогда. Семейных преданий не существовало, или это были неуслышанные предания. Когда-то ребенок пропустил мимо ушей запутанные рассказы взрослых, а потом было поздно… И теперь он совсем ничего не знал о своем просторном белом доме посреди зеленого (желтого, монохромного – по сезону) сада. Если бы Середа знал, что его дом существовал когда-то, он уже не был бы настолько обреченно безнадежно глубоко бездомным. Даже если самого дома давно уже нет на земле. Человек отчасти улитка – голая, мягкая. Но только, в отличие от улитки, ему не обязательно всегда иметь на себе вещественную капсулу дома. Даже полярнику достаточно помнить, что у него есть дом где-то на свете – хотя бы в Австралии. Или был дом.Если дом пропал, можно мысленно отстроить его вновь, чтобы не оставаться бездомным… В умозрительном доме даже есть преимущества – там все всегда в порядке. Все устроено во вкусе хозяина. Не нужно делать ремонт, или мыть окна, и даже трудиться щелкать выключателем в сумерках – там и так светло, и все навечно как нужно, требуется только вообразить! Человек, думающий о доме, уже отчасти в доме, уже не бесприютен.А Середа жил так, как будто на свете вовсе не бывает домов.

Октябрьским днем, поднявшись слишком поздно, растеряв иголки и тяжко вздохнув, Муся случайно выглянула в окно и увидела, что день лучезарен! И следует бежать в лес, пока не нашли тучи на полгода. Побродить по тропинкам, лениво думая о каких-нибудь пустяках, хотя бы о модах...Муся надела резиновые сапоги, шапку с вязаным букетом и длинный широкий плащ. В таком обличье сподручнее бродить по лесным тропинкам. Теперь никто не узнает в ней «кутюрье», заговорщицу-портниху! Муся уехала на электричке за город, и там принялась жадно впитывать в себя торжественное настроение мокрой земли и желтых листьев – распахнув глаза, навострив слух и обоняние. Муся была полная, тихая и плавная молодая женщина с гладким румяным лицом, улыбчивым ртом. Такие глаза, как у нее, – крупные, влажные, навыкате, называют «телячьими». В городе, в среде урбанизации, ее глаза выглядели нелепо и беззащитно. Там тяжелые веки сами опускались, полускрывали, и тем оберегали глаза.Теперь лес наполнял ее всю, проникая и в глаза, и в нос, и в уши. Она гуляла самозабвенно долго, пока ни вышла на глинистое рыжеватое поле… И увидела вдали, на холме, белый, как зуб, дом, сияющий сквозь солнечную дымку. Века отделяли Мусю от ладных стен и колонн дома, от миниатюрной издали балюстрады. И преграда, которая отделяет явь от сна. Этот дом однажды приснился ей дождливой ночью. Она шла через перекопанные гряды поля, пока не взошла на ступени… Она все узнавала. Только вместо огромной, легкой, крылатой двери тут была другая – громоздкая и страшная, со стандартной ручкой, торчащей непомерно низко. Неряшливый электрический звонок кое-как приляпан под ребром двери. На изначально выглядящей лживо, черно-желтой табличке значилось: «Спецмерупрбюро». Мусю покоробили искажения. Она позвонила. Дверь приоткрыли, но чуть-чуть. В щелку она увидела новые искажения и, казалось, непоправимые, в огромном, когда-то светлом, холле.– Что здесь? – Посторонним нельзя. – Почему?– На табличке написано. Вы не умеете читать? – Зачем окна забиты фанерой? – Идите к начальнику, спросите у него, – пригрозили Мусе. Начальник сидел в бывшей маленькой спаленке с куполообразным потолком и полукруглым окном. Все здесь было изуродовано. У начальника – злое лицо и белая твердая шапочка. Он сразу взглянул на Мусю неприязненно, а остановив взгляд на перламутровой пуговице ее плаща, поморщился от отвращения.– Кто вы такая? Муся не захотела знакомиться, но взволнованно заговорила: – На дощечке написано «Спецмерупрбюро». Это ровно ничего не значит. А я должна знать, что здесь такое. – Так, – вкрадчиво заговорил начальник, – и вы считаете, что ведете себя нормально?– Ну да. Мне надо знать, что здесь такое. На вашей табличке – абракадабра!– Я – главврач пансионата для умственно отсталых. Я работаю, а вы врываетесь в мой кабинет!– Так здесь?..

– Вы ведете себя ненормально!– Совершенно с вами согласна, – сказала Муся и ушла. Уже в темноте она добралась до незнакомой станции. Станция звалась «Мусино» – заброшенная и очень далекая. Поезда здесь останавливались редко, почти никогда...

Белый дом на Мусином холме являлся фантазией Александра Лукьяновича Середы, обитателя восемнадцатого столетия. Образованный, деятельный человек, успешный и состоятельный, однажды и он состарился. И решил, что теперь самым благодатным поприщем было бы уединение. Но, разумеется, уединение безмятежное – поэтичное и красивое – сельская жизнь. Он стал готовиться к поприщу лени основательно, как готовился бы к любой полезной деятельности, если бы не предпочел вложить средства в домостроительство.Пригласил архитектора. Тот явился в нарядной шляпе с зеленой лентой. Оба отправились в Мусино осматривать участок. При этом они выглядели торжественно, как если бы собирались заложить целый город. Архитектор был доволен, встретив у заказчика такое осознание необычайной значимости происходящего, такое верное настроение.На Мусином холме Середа провел детство, неподалеку располагалась небольшая усадьба его родителей. До сих пор он был убежден, что трава, небо и вода на этом холме – самые прекрасные на свете. Он и предположить не мог, что почувствует нечто настолько особенное, затеваясь строить собственный дом.

Строительство – занятие как будто будничное. Да и сама мысль обычная. И явилась она результатом в какой-то мере даже и усталости. Но с того самого дня, когда Середа показывал архитектору Мусин холм, он ощущал себя вовлеченным в важное дело – дело созидания.Дом строился, а старик Середа расцветал. И тешило его не тщеславие, нечем было тщеславиться. Он навидался в мире всякой архитектуры, а свой дом задумал довольно обычным для своего времени, основательным. Его век как раз породил стиль, благоприятный для архитектуры именно в смысле основательности. Но не одна только добротность постройки радовала хозяина. Он не заскучал, даже когда работы завершились. Дом ему нравился. Но к радости примешалось волнение за свое творение, знакомое каждому созидателю. Дом содержал в себе тайну слишком значительную, чтобы быть вполне уютной – тайну своей судьбы. Дом долговечен, как баобаб. Кто его знает, что будет, кто станет жить здесь через сто или двести лет? Середа, конечно, надеялся, что в выстроенных его заботой стенах будут мирно жить люди, с благодарностью вспоминающие его. Что живые не позабудут ухаживать за могилами мертвых (семейная усыпальница располагалась неподалеку). Дом выглядел невинным младенцем в своей безмятежной красе. Стоит ли упоминать о том, что был он белейшим из всех вновь отштукатуренных зданий, что имел стройные колонны, похожие на упругие стебли, на которых мог покоиться чистый утренний туман?Дом освятили и впустили первого кота. А после новоселья там осталось в одиночестве взволнованное, забрызганное водой семейство Середы. (Ведь на решение в пользу дома повлияло и внушающее нежность число внуков и внучек.) К вечеру даже самые шумные из детей притихли. Но объятия незнакомого дома оказались ласковы. Дом обещал крепость и защиту, радость и покой. Дом постепенно привыкал стоять на Мусином холме… В его залах солнечно светился паркет. В его спальнях витала дымка. Всюду стоял запах чистоты и свежести сада. Все оставалось еще безукоризненно гладко, как будто в дом и не входил человек. Но и люди тоже постепенно привыкали к дому… Дети, Сашки и Лукьяшки, начали осваивать пространство, бегая по комнатам. Взрослые стали разговаривать чуть звонче, перестали прислушиваться к каждому шороху. Только гости еще долго поднимались по прочной широкой лестнице, как будто по шаткому висячему мосту, а уезжая, чувствовали, что побывали в несколько призрачном доме. Поскольку никогда раньше на Мусином холме этого дома не было. А одна дама – чрезвычайно красивая, умная и веселая, без устали бродила по дому, по аллеям, и снова по дому… То к окну подойдет, то выйдет на балюстраду. Дама очень радовалась, и как будто без всякой причины. Удивительно, но никто не мог вспомнить, как ее зовут и откуда она…

Дом приручался, обживался. Наконец пришел черед назваться его хозяевами тем, кто считал его уже старым домом! Дом приобрел степенность, одаривая уютом и теплом уже по-настоящему профессионально. Он топорщил свои стены, нахохливал крышу и балюстраду так, чтобы они казались покрепче. Легенды и истории причудливой тканью драпировали углы, камины, окна и потолки. Ленивые кошки слонялись по дому и спали в креслах. Но однажды пришли мятежники. Они стали убивать Сашек и Лукьяшек, а кого не убили – прогнали, оборвали узорчатые ткани и почти разрушили дом за его верность. Ободранные голодные кошки еще долго слонялись по окрестностям.Кладбище, где веками покоились мертвые Сашки и Лукьяшки, тоже было перерыто. Кости брошены в реку. Река унесла их так же далеко от родимого Мусиного холма, как еще живых. И все они сделались столь же немы, бездомны и убоги, как эти кости. И столь же обреченным остался побитый дом. Жизнь дома сделалась бесталанна. В нем складывали лом, в нем точили косы, в нем продавали керосин и пиво, в нем ночевали бродяги. Потом на его окнах были установлены решетки, а у входа появилась черно-желтая блестящая табличка: «Спецмерупрбюро».

На белом свете творилось неладное. В годы, когда Муся росла, все воспитанные девочки сызмала привыкали соболезновать взрослым. Родители и их гости собирались по вечерам на кухнях, разговаривали тихо, прислушивались к каждому шороху, и даже озирались с опаской, как двести лет назад семейство Середы в новом неизвестном доме… Только те не знали, отчего оробели, а эти – уже знали. А по ночам расходились читать. Читали о прошлых бедах, о происходящих теперь, рядом, несчастьях, и о том, что еще может случиться… Читали второпях, потому что книг, часто ксерокопированных, было мало, книгу давали на ночь, много на две. К тому же держать ее дольше было опаснее. И все же, откуда-то книги начинали и где-то заканчивали путь, кто-то, самый храбрый и безрассудный, хранил их у себя, но имени владельца книг на всякий случай не спрашивали. Оно скрывалось, как имя портнихи, только еще тщательнее. И те же самые люди, бывало, азартно играли в «ассоциации»! Эта игра очень хорошо укладывалась во время. Домашняя, рассчитанная на тесный круг близко знакомых людей, достаточно тихая и умная, чтобы не покоробить настроения всеобщей печали, и все же забава, позволяющая немного забыться. Муся прочитала романы «Таинственный остров» и «Архипелаг Гулаг» в одном и том же возрасте. А повзрослев, продолжала переживать, читать по ночам, да играть с гостями в «ассоциации». Из ее знакомых один только Саша Середа как будто не знал, что творится на белом свете, или ни о чем не помнил. Ни книг никогда не брал читать, ни в тихих беседах не принимал участия. Да еще Маруся.Даже легкомысленная Манюся обо всем знала! Что ни утро, она строго наказывала себе думать только о прекрасном, вспоминала, что обязательно вырвется замуж за границу, и с песенкой гладила свои юбки, на славу сработанные Мусей, тяжелым советским утюгом. А школьный учитель Пенкин, всегда говорящий спокойным ровным голосом, корректный и уравновешенный, до тонкости знающий историю, литературу и несколько языков, элегантный Пенкин прятал глаза от стыда, унижения и ненависти, когда застегивал пиджак и озвучивал перед учениками ложь, положенную по программе. Если же учитель расстегивал пиджак и говорил правду, у него от страха дрожали коленки. Поэтому он мог говорить правду, только сидя за столом.Так как на белом свете было неладно, все как могли утешали друг друга.– ...И что же теперь? – говорила, к примеру, легкомысленная Манюся, угощая Пенкина чаем из незабудок. – Нам – умным, красивым, талантливым – убиваться и портить себе жизнь? Не принимай слишком близко к сердцу. Ведь этим ничему не поможешь. А в таком случае, прости меня, но это не очень умно, хотя в главном ты умный. Не читай эти книжки совсем, если они так на тебя действуют!Пенкин глядел мимо нее вдаль и дегустировал чай из незабудок. Манюсина формула его не устраивала. Он видел, что многие его знакомые – умные, красивые и талантливые, живут странной, усеченной жизнью. Не все «убиваются», и читают не все, некоторым даже не интересно, что творится на белом свете. Но они все равно идут к портнихе и шьют крамольные наряды, оттого что тесно и серо… Манюся, конечно, вырвется замуж за границу. А они-то, остальные, останутся и, в лучшем случае, сойдут с ума…Вот, к примеру, Саша Середа. Из его отрывочных впечатлений можно заключить, что в учреждении, где он работает, очень оживленно – вечные гам, суета и трескотня. И сильно хлопают дверями. Он рассказывал также, что это – очень крупная и разветвленная система со множеством отделов и филиалов во всех городах и селениях… При этом название учреждения – сущая абракадабра. Никто из знакомых Середы не может ни понять, ни запомнить. Даже Пенкин, даже Маша Великанова с ее аналитическим складом ума! Но самое любопытное, что и сам Середа не имеет понятия, чем там у него занимаются. Он утверждает, что и никто не знает, а пытаться выяснить что-либо о работе считается непозволительным. А Середе это и вовсе безразлично – его плоды деятельности человечества интересуют не больше, чем занятия каждого в отдельности. Может быть, они строят Вавилонскую башню. Или расшатывают Пизанскую. Неизвестно.А Муся? Впервые войдя в ее дом со своей жилеткой в голове, Пенкин посочувствовал молодой женщине, проводящей время наедине со швейной машинкой. Ему показалось, этот устаревший стрекочущий механизм должен высасывать из портнихи жизнь. Он подумал, что она лишена всех радостей, так же, как хорошего образования, и ей не на что надеяться… Но вскоре Пенкин с удивлением отметил, что, несмотря на бедность и незатейливость быта, на монотонность ее занятия, ее дом притягивает людей. Он заметил творящееся здесь сопротивление, вдохновенную деятельность. Портниха занималась одним из самых важных дел – она расцвечивала серую действительность, боролась с обыденностью. И вполне осознавала важность своего предназначения. Она была спокойна и весела. И как будто не помнила об опасности своего занятия… А вот одна из ее заказчиц, Мария, куда неприкаяннее… Наряженная в нежно-сиреневые вискозы, Мария проводит время в темном углу неустроенной Машенькиной кухоньки. Весь день она – человек серьезный, молодой специалист-чертежник, сидит за пульманом. А вечерами она же – неприкаянная дива в лиловом. Она сидит, слушает рассказы о жизни, грубую брань и спасительные проклятия Машеньки (потому что мечтательная Машенька привыкла именно в сильных выражениях сочувствовать людям). Она охает, отстраняется от брызг соуса, вздыхает и молчит. И там, в этом углу, от теплой брани Машеньки на душе ее делается лиловее… Пенкину казалось, что он хорошо понимает Марию. Уж во всяком случае, он не удивлялся ей, как ротозей, немеющий от изумления при виде яркого и необычного с первого взгляда явления. Школьный учитель, даже увидев Марию впервые, не думал удивляться. – Совершеннолетняя девушка может носить что хочет и какого угодно цвета – это ее право. Нельзя подавлять в человеке индивидуальность, – справедливо заметил Пенкин.И он смотрел безразлично, как на какую-нибудь из своих школьниц, на Марию. Марию в фиолетовых туфлях, чулках, платье, пояске и косыночке, с фиолетовой брошкой, кольцами, ногтями, сумочкой, веками, губами, щеками и волосами. Пенкин сразу догадался, как проста ее история! Еще маленькой девочкой, надев свое первое лиловое платьице, Мария сомлела от блаженства. Потом она повзрослела, но фиолетовый цвет во всех своих проявлениях не давал ей покоя, и, выбирая себе жакет или туфли, она, естественно, предпочитала сиреневое коричневому или белому. Наконец, Мария убедилась, что один только этот цвет может гармонировать с ее лицом и глазами, являясь неотъемлемым свойством ее привлекательности, а возможно, и универсальной причиной. Нуждаясь в постоянном присутствии живительной субстанции, она постепенно обросла фиолетовым хозяйством. Вокруг нее даже выстроилась фиолетовая мебель и фиолетовые стены. Мария совершенно утратила способность спокойно созерцать аметисты на чужих пальцах, назойливо упрашивала продать их ей или обменять. Таким образом, не только фиолетовый стал ее страстью, но и она – монополисткой всего фиолетового. Возможно, она любила бы луга, цветы, моря и небеса, будь все это несколько другого оттенка. В своем же естественном виде природа казалась ей пресной. Но когда Мария встречала свой любимый цвет, особенно внезапно, это приводило ее в неописуемое волнение. Ей представлялось, что она одна на всем свете по-настоящему понимает прелесть фиолетового, и что создан этот цвет только для нее. Частью души он жил в ней – таинственный, глубокий, неизъяснимый, прекрасный – предавал прелесть и смысл существованию. Отсутствие этого цвета сразу убило бы ее эмоционально. Она вмиг превратилась бы в дряхлую старуху и долго не протянула бы на несиреневом свете...

Лиловое платье, которое Мусе пришлось конструировать из слишком субтильного кусочка акрила, не отличалось скромностью покроя. Муся чувствовала себя виноватой, отдавая работу, но Мария не смутилась и не огорчилась, а просто решила носить на шее сиреневый воздушный шарф с люрексом, а на ногах фиолетовые чулки с искоркой.Так она и поступила. Первый ее выход был на кухню к Машеньке. Но, стоило Марии в прихожей скинуть фиолетовые меха, как улыбка исчезла с лица подруги. Она поджала губы и, сняв с вешалки дедовское пальто, предложила гостье накинуть его на плечи. Пальто не было фиолетовым, и Мария вынуждена была отказаться.В кухню вошло Горе, обнаружив в холодильнике пиво, развеселилось и громогласно запело:– Мария-картина-Мария-картина ты моя кузина из казино, – и послало ей воздушный поцелуй.А Машенька закричала: – Фиолетовое-дерьмо-фиолетовый-кобель-вон-отсюда-надоели-фиолетовые-сволочи, – и полила всех томатным соусом. Тогда Мария неторопливо накинула фиолетовые меха и с достоинством удалилась. Но бедняжка еще долго дрожала от негодования и обиды. Ее успокоило только зеркало, наглядно представив ее правоту – красоту и независимость. Более того, созерцая свой образ, Мария вспомнила, что давно уже предвидела подобную несправедливость, и именно от Машеньки, которая слишком мечтательна и не уравновешенна.Грубые томатные пятна явно портили нежно-лиловое платье, но Мария не подозревала, что на самом деле несчастье ее больше: расстроилась свадьба. Более того, она так никогда и не узнает, за кого чуть было не была выдана замуж!

Муся, услышав от самой монохромной из своих заказчиц, что Машенька полила ее соусом, обругала и выгнала ни за что ни про что, ничего не поняла и с трепетом ожидала Машеньку на примерку красной юбки в горох…Машенька появилась в назначенный срок, облачилась в великолепную юбку и упала на стул, глядя тяжело и уныло. Она хотела поскорее расплатиться, уйти и без конца теребила свою новую лиловую сумочку. Сумочка вся была в цветочках и бантиках. Из нее Машенька достала другую лиловую сумочку. Оттуда – еще одну, всю из сиреневого кружева. В этой лежал лиловый атласный кошелек, а в нем – скомканные денежные бумажки.– Бери и не занудничай, – говорила Машенька, с трудом выскребая их из миниатюрного кошелька и без счету разбрасывая по столу, – купи себе цветы. Я не успела, прости меня, клячу. Ты ведь все равно знаешь – я люблю тебя, как сестру.– Почему ты – кляча? – спросила Муся. – Это неправда! Я – не кляча! Я никогда еще не чувствовала себя так превосходно. Вот билеты на пароход. Мы с Горем плывем по Волге. Ну, а ты? От женишков-то отбою нет?Муся молчала. Ей не нравились лиловые сумочки, но она не хотела расстроить Машеньку. К тому же она ждала Марусю примерять новое платье. Портниха опасалась, что оно будет выглядеть на старушке несколько нелепо, и это беспокойство на какой-то миг отвлекло ее от Машенькиной метаморфозы.А Машенька между тем посмотрела на Мусю с откровенным вызовом и просто сказала:– Ты знаешь, а ведь наша Мария, оказывается, б…! – Нет, не знаю, – удивилась Муся.Мария была у нее давеча, и Муся ничего такого не заметила.– Тебе-то ничего, а мне каково? – Что ж тебе? – Думаешь, мне ничего, когда б... ходит по моей кухне? – уже грозно проговорила Машенька.

Но тут у двери позвонила Маруся. Она принесла Мусе букет увядших, пропахших душистой пылью цветов. Девочку нарядили в новое платье. Маруся подскочила к большому зеркалу. Ее сморщенное личико просияло. Она завизжала, затопотала ножками, потом состроила уморительную гримаску и сказала по секрету:– Мария – сумасшедшая! – Я не знала, – опять удивилась Муся. – Тебе кто сказал? – заинтересовалась Машенька. – А Манюся совсем рехнулась! – Что за глупости? – совершенно растерялась Муся.– А Маша Великанова офонарела! – У нее же аналитический склад ума! – Укоризненно возразила Муся. – А мой отец просто тихий помешанный, – вздохнула Маруся.– Нельзя так говорить про отца! – строго одернула девочку Машенька. И протянула руку дернуть за фуфайку, но фуфайки на ней сегодня не было…– А у Пенкина крыша поехала! А Саша съехал с рельсов! И тот Саша тоже! – Туда и дорога, – мрачно заметила Машенька, – а я, Маруська, плыву завтра в Астрахань. На пароходе, – она помахала билетами перед носом старушки, – там водятся сиреневые утки. И всякие лиловые фрукты. Ты, Маруся, тоже поплывешь в Астрахань, когда выйдешь замуж. И ты, Муся.Пришел Пенкин, еще более элегантный и строгий, чем всегда. Комната сразу приобрела благородный вид. Он принес сверток и молча положил на край стола. Сверток был глухой и плотный. Но все знали, что там – книга, и что следующая ночь – Мусина.– Саша, ты такой умный, ты наша радость и надежда! – восхитилась Машенька. – Посоветуй мне что-нибудь. Б... Мария ходит по моей кухне в фиолетовом. Что можно сделать?На лице Пенкина отразилось было недоумение, но ненадолго. Он насмешливо улыбнулся и сказал:– Ничего. – Но ведь это невыносимо, ты согласен? – Почему же? Пусть человек выражает свою индивидуальность. Я хотел бы, чтобы все мои школьницы были столь же независимы. Я приветствую…– М…! – прервала Машенька речь Пенкина, вскочила и ушла, хлопнув дверью. Муся побежала за ней со всеми ее сумочками, Пенкин с шубой, а Маруся просто весело визжа. Они не заметили только билеты на пароход, которые Машенька оставила на столе, а в углу за зеркалом – Сашу Середу, пришедшего раньше всех – забрать приготовленный Мусей для кошек сверток по пути из «Спецмерупрбюро». Когда стали приходить заказчицы, он забился в угол и задремал там.– Саша, ты здесь? – окликнула его Муся, вернувшись в комнату без Машеньки, Пенкина и Маруси, которые отправились каждый по своим делам, но зато с Манюсей, – извини, забегалась. Я сейчас соберу косточки. Как кошки поживают? Дома тепло?– Я не помню. – Надо как-нибудь утеплить. Наладить отопление. – Ерунда все это. Бесполезно. Не нужно. – Что не нужно? – Да то, что всем так нравится. Уют, тепло, финтифлюшки. – Не поверю, – воскликнула Манюся, – что тебе не нравятся мои глаза. Ни у кого нет таких красивых глаз, как у меня. Мне говорили даже иностранцы. Во всяком случае, ни у одной нашей переводчицы. Посмотри внимательно мне в глаза. Неужели не нравятся?– Какие еще глаза, – хмуро отвечал Середа. – Оставь его в покое, – посоветовала Муся, – он потом посмотрит. Обязательно.Манюся сочувственно улыбнулась. – Я не о глазах своих даже говорила. Но о том, как много в мире красоты и счастья. И радости. И хороших людей. И орехов с медом. И произведений искусства. Писем от друзей. Музыки. Танцев. Игр. Маринованных грибов. Жульенов. Шампанского. Садов. Фонтанов. Приключений. Любви. Побед. Изюма. Облаков. Мудрости. Зверей в зоопарке. Часов – на тонкой цепочке, и массивных, и с кукушкой. Ликеров. Сыров. Гор. Можно лопнуть, я не знаю, как все это вместить! А еще вернисажи, Новый год и день рождения, артисты, родители, названные братья, драгоценности, игрушки, древняя архитектура, модерновая архитектура, подарки, колодезная вода, просвирки, любимые книги, баня-сауна, мечты, церкви, жемчуг и перламутр, дети, сигареты с ментолом, джаз, зеркала, свечи, путешествия...

Середа пропал. Никто не знал, где он. Его коммунальная комната осталась открытой и пустой, кошки бродили неприкаянные, соседи отмалчивались, но кошек кое-как подкармливали. На работе Середу тоже больше не видели… В кружке живо обсуждал происшествие. И вспомнили, что как раз тем вечером, когда Саша в последний раз появился у портнихи, Машенька забыла на столе билеты до Астрахани, они тоже пропали, Машенька так и не увидела фиолетовых уток и была безутешна… Стали тщательно восстанавливать картину, и оказалось, что в промежуток времени после бегства Машеньки, Пенкина, Маруси и Муси и до возвращения Муси с Манюсей Саша оставался в комнате один. Потом он поспешно распрощался с Мусей и Манюсей, и ушел. Пришлось признать, что скорее всего, он взял со стола забытые Машенькой билеты… И, наверное, уплыл в Астрахань…

– До чего обманчива внешность, – сокрушалась Машенька, – он казался порядочным и добрым!– У него отсутствовало чувство ответственности, – возражал Пенкин, – как у двоечника. И, вообще, он ничем не интересовался. И не читал ничего!

Настала зима, а Середа не возвращался. Получалась странная картина. По Волге, покрытой мощным ледяным настилом, плыл пароход. А на нем – веселый и безответственный Саша Середа. Благоуханная весна, мечтательная осень, солнце, звезды, облака и вода, листья и небо перемежались между собой, переливались одно в другое, а он все плыл по бесконечной реке…

У него при обыске нашли книги, много книг, и «Архипелаг», и еще целую стопку, и даже несколько ксерокопированных модных журналов. Они хранились у него годами. Предпоследний из чтецов, почти самый бесстрашный, но все же не самый – тот, кто знал, у кого книги, но не хранил их сам – никто так и не узнал его имени – просил, должно быть, Сашу, пусть полежат, и Саша подбирал их, как бездомных кошек, и складывал на одежный шкаф. Из-за того, что Саша ничего не читал и даже не интересовался тем, что творится на белом свете, предпоследний, должно быть, полагал, что придумал очень ловкий ход, что подозрение может пасть на любого из кружка, только не на Середу. А получилось иначе. Вначале Середа сидел в следственном изоляторе, потом был заключен на принудительное лечение в психушку.Спустя некоторое время в кружке сопротивленцев узнали, где Середа. И тогда плывущий на пароходе двоечник вдруг сделался невероятно прекрасен. На него даже заглядывались летящие мимо птицы. А вокруг головы стали проступать черты нимба… Машенька посочувствовала в сильных выражениях, и взяла себе сразу трех его кошек. Еще по одной досталось Манюсе и Мусе. Муся задалась целью повидать Сашу. Она была уверена, что поговорив с ним, придумает, как помочь… Во всяком случае, передаст лимоны, чеснок и теплую одежду. Так она снова попала на станцию «Мусино», побывала в белом изуродованном доме на холме, с решетками на окнах и абракадаброй на табличке. Ей опять пришлось говорить с тем же начальником в жесткой шапочке.– Кто вы такая? Вы мешаете мне работать! Сказано вам – невозможно!Он даже передачу взять отказался.А Манюся рассказывала своему жениху-иностранцу по-английски:– Саша был необыкновенный, как редкостный тюльпан с прожилками. Он оставил мне кошку. Самую пушистую. Самую белую. У нее мордочка унылая, и брови домиком. Она напоминает мне его.

 

ПОРТНИХА, десять лет спустя


1.

Муся распутывала перепутанную бечеву. Наматывала ее на палец.

– Жить нужно ради счастья! – заявила она.

Надежа встрепенулась (Муся про себя прозвала так Надежду – это имя ей подходило больше).

– Хорошо тебе, – а я вот не могу быть эгоисткой. У меня дети. Теперь они рюкзачки хотят. – Надежа тяжело-тяжело вздохнула. – А по-моему, кто с рюкзачками – все эгоисты. Они людей не уважают, пихают, толкают и притесняют в общественном транспорте.

– Может, у них в рюкзаках их Моры сидят, – предположила Муся, – так нужно, чтобы зверям было удобно…

Токарный станок жужжал для голосов необоримо. Но дядя Лева расслышал.

– Не понял! Ты кошку свою Морой зовешь? Печальный финал...

– Кошку можно и в сумке нести, – заметила Надежа.

– Уверяю вас, милая Надежа, вы ошибаетесь. Удобство зверя очень важно.

– Надежда! Что ж, весь троллейбус должен на уши встать из-за каких-то кошек?

– Да-да, Надежда, извините! Думаю, что даже и весь троллейбус. Вот у моей Моры клаустрофобия. Она боится замкнутого пространства. Представьте, как ее в сумку? Она всю жизнь заперта! Всю жизнь... Поэтому пусть уж у них будут рюкзачки, у ваших ребят...

– Зачем нас сюда понесло? Я в детстве училась рисовать Вольтера…

– Печальный финал... – заметил дядя Лева.

Муся вьет веревочки, плетет шляпки. Она делает почти то же самое, что Надежа. Только у Надежи больше права ответственности, у нее художественное образование, а у Муси – швейное. А дядя Лева с токарным по дереву станком – хозяин. Он реализует товар. И мастерская – его. Удивительно, какие разные на свете существуют мастерские! В одних изготовляют ширпотреб или дрянь, в других вещи настоящие, даже ранимые в своей одушевленности.

Мастерская располагается в Лялином переулке. У входных помпезных дверей висит табличка: «Государственная инспекция по маломерным судам». Но есть и черный ход. Дядя Лева, Надежа и Муся сидят в цокольном этаже. Шляпки мастерят из бечевы. По стенам время от времени оживают и шумят канализационные трубы. А ржавь от труб тихо расползается причудливыми узорами, и даже плетется по потолку. На станке дядя Лева выпиливает украшения, разные деревянные цацки для шляпок. Но это – между делом. Потому что его главное дело – реализация товара. Бумажное – тоже. Но бумажное – и есть бумажное. А на станке он однажды отпилил себе палец. А еще два он отпилил раньше, давно.

Надежа и Муся плетут, клеят, ваяют. Желтая лампа над их столами раскачивается на длинном проводе, как груша на веревочке. Надежа придумывает и набрасывает на бумаге разные фасоны. Раньше придумывала Хижина. Но теперь Хижиной нет. И теперь дядя Лева одобрительно хмыкает на рисунки Надежи.

На выходе складываются легкомысленные изваяния, которые дядя Лева, напрыгавшись у станка с вечера, поутру везет на базар. Там позволяет трогать и мерить всем встречным-поперечным. И еще канючит: «А вам идет». «Богато смотрится. Сексуально». А некоторые продают недобросовестный товар. Кривые шляпки, косые, развалюхи. На голове они не сидят, материал их неприятный, фальшивый, фасона нет. И за ту же цену. А дядя Лева не всегда себя сносно чувствует, когда едет на базар. Но вещи привозит такие, что отдавать жалко.

Веревочки сумбурно заплелись. Дядя Лева крепко надымил. Надеже, как всегда, захотелось бросить работу, размотаться и разогнуться. Выйти черным ходом прочь из смрада и черноты во двор, стоять под желтой липой, втягивать носом ее запах и ни о чем не думать. Особенно о старшей, Катеньке, раздражающей и в воспоминаниях. Надежа бросила клубок и выругалась. Тогда Муся и подняла клубок, и тихонько заметила:

– Жить нужно ради счастья!

Бечева тонкая и прочная. Такая ровненькая – как дорогой шелковый шнур. Охристого, чистого цвета, и мягкая наощупь. Дядя Лева умеет найти превосходный материал.

– Зачем нас сюда понесло? Я в детстве училась рисовать Вольтера, – возразила Мусе Надежа, – потом копировала в Пушкинском музее. Талант нельзя зарывать в землю. А я вот зарылась с ним вместе. Так и просидим в этом подвале.

– Печальный финал... – заметил дядя Лева.

– Зря вы так настраиваетесь, милая Надежа. Мы занимаемся хорошим делом. А помещение у нас со временем будет получше. И мы откроем модный магазин. У нас будет своя марка... А со временем, может быть, на «Оскаре» в Голливуде будут ходить в наших шляпках, только в шляпках «от Льва Хижина», а все другие станут немодные…

Изумительная Джулия Робертс грациозно вступает в огромный сияющий зал и широко, вот уж поистине широко, улыбается. Там пред ней накрытый стол, такой длинный, что другой конец уходит за горизонт… Во всяком случае Муся не может разглядеть тот конец стола. Забавно, когда не знаешь, с кем сидишь за одним столом из-за того, что тот край скрадывает воздушная дымка… Вдруг там – да мало ли кто… А ты не узнаешь знакомый силуэт. Джулия занимает свое место. Прямо перед ней – изящная вазочка, полная конфет «Коровка»...

– Я Надежда! Зачем вы обманываете себя? Мы скрючимся здесь. Нас в гробы трудно будет запихнуть. Как Хижину…

– Надежда, да-да, конечно, Надежда. Я не себя, я Мору обманываю… Потому что у нее клаустрофобия, милая Надежа!

– Не понял. Ты кошку обманываешь? Печальный финал!

Дядилевин станок ревел. Муся распутала бечеву, которая замоталась у Надежи.

– Мы бескрылые, поэтому здесь, – заметила Надежа.

Крылышек у Моры нет. Их наращивать нужно. Для этого угощать ее, ласкать, ублажать.

– Вы-то зачем здесь?

– Я для Моры. Ей нравятся коробочки с бечевой и деревянные эти штучки, цацки разные.

– И все?! Ну вы вообще… Чтобы для кошки всем пожертвовать, это… Это!.. – Надежа не находила слов.

– Печальный финал. – Дядилевин станок ревел.

– Однажды, я была еще маленькая и шла мимо такой же мастерской, как наша. Заглянула в подвальное окошко – посреди комнаты огроменный ярко освещенный деревянный стол. На нем бесчисленные ящички с лоскутками. Все пестрые, разноцветные. На стеллажах разные ткани в рулонах. А с краю стола возлежат огроменные ножницы. Пестрота меня заворожила, яркость, казалось в этом подвале происходит особенное. Проистекает безмятежная, уютная, веселая, вроде кукольной, жизнь. Так до сих пор и не знаю, что там изготовляли. Но захотелось с лоскутками возиться, держать в руке большие ножницы. Мне и теперь еще нравятся цветные катушки в ящичке моего старого ножного «Зингера». Мора в них до сих пор играет.

– У тебя старая кошка?

– Не то чтобы старая… Но тот конец ей уже виден… А предназначение все еще не ясно. Предназначение – вроде заколдованного места, куда непременно нужно попасть. На этом месте сидит твое утешение. Но ищешь его впотьмах, и двигаешься наощупь, как в зеркальной комнате. И тянешь руки наугад. К ярким цветным лоскуткам, к коробочкам с цветными фишками…

Муся приладила на гвоздочке круглое изваяние, не пустое изнутри, а наполненное безмятежным веселым воздухом, а снаружи украшенное не лентами, а наилегчайшими культурными наслоениями.

– Оно где-то совсем рядом. А пойди найди!

Муся плотно насадила крышку на банку с резиновым клеем. Он легко застывает. Быстро схватывает, крепко держит, не оставляет пятен. Если капнула мимо, кляксу всегда можно скатать в катышек и выкинуть. Пронзительно пахнет творчеством. Но стоит зазеваться – и нет его, высох.

Муся собралась.

– Побегу скорее, Мора голодная.

– Что же вы с ней так носитесь? Посидели бы еще, ничего не сделается вашей Море.

– Мы тут горючим запаслись, – подмигнул дядя Лева из-за деревянного фейерверка.

– Причесать ее еще надо.

– Вы каждый день ее чешете? – удивилась Надежа.

– А то! Умываю. Она чистоту любит. Я пол ей мету каждый вечер.

Муся накинула пальто с большими перламутровыми пуговицами.

– Что за «Мора» такая? Имя вроде не кошачье. Как ты до такого додумалась?

– Просто Кикимора, – Муся села и наклонилась шнуровать ботинки, – домовая, так сказать. У нее вообще-то два имени. Мусенька еще.

– Не понял. Ты кошку назвала в честь себя?

– Она не кошка.

– А что за зверь такой?!

– Мора – помесь, нечто среднее между кошкой, морской свинкой, и некоторыми другими зверями. Но она гораздо капризнее. Я до сих пор не знаю толком, как за ней ухаживать.

– А литературы нет? – подсказала Надежа.

– Книги, вырезки из газет, советы разные у меня есть. Но что толку? Она слишком капризна. Одним словом – нутрия...

Ботинки уселись на ногах, Муся притопнула сначала левым, потом правым, кивнула и была такова. Завтра спозаранку опять – те же разговоры.

Дядя Лева вообще-то замечательно ловко выжужживает цацки. Они у него всегда замысловатые. Дядя Лева нафантазировал сплюснутые, кубики, длинненькие и вроде морских коньков. И оттенки у древесины тоже разные. А потом некоторые еще тонируют и лакируют. Но лак кладут неощутимым слоем, не ради блеска, а ради чистоты и сохранности нежной, например, древесины липы.

Дядя Лева бормочет, а станок ревет послушно, так что хозяина не заглушает – тоже музыка…

– Почти двадцать лет рядом, а вы все вы да вы. Нехорошо это. И не то чтобы симпатии не было. Ведь все у нас по-дружески проистекает. А все равно – как айсберги. Может быть, мы и живем ради того, чтобы понимал один другого. Ведь не ради этих цацек мы живем! Я так думаю, жить стоит, чтобы человечность была… Чтобы протоптать дорожки от людей к людям. А как раз этого не успеваем! Вот, двадцать лет рядом, а ведь я еще не видел твоих детишек и ее кошку с морской свиньей в придачу!

– Она так с кошкой носится, как я о детях не забочусь, – посетовала Надежа, – а вчера прихожу домой, а Катенька, старшенькая моя, утешеньице, валяется на диване перед ящиком и ест «коровки». Весь палас усыпан фантиками. И ведь не спросит: «Ты, мама, наверное, устала? Приготовить тебе что-нибудь?» Не дождешься! И фантики не соберет, пока не повысишь голос. Эгоистка… И что бы вы думали она смотрит?! Джулию Робертс!»

Муся поспешала по Садовому в сторону метро. Холодная слякоть под ногами, на небе, между небом и землей. Пронзительный осенний ветер порывается смешать низ и верх. Бедная Мора, думает Муся, тощий котенок, промокший под дождем. Напротив Курского вокзала – место пересекать улицу. Муся втесалась в толпу, зырящую на светофор. На Садовом светофоры зависают вместе с толпами. Мусе давно надоели светофоры. Еще бы, с самого ее детства они не видоизменились ничуть. Муся придумала глядеть не на светофор, а на ту сторону улицы, на пешеходов. Когда толпа двинется – зеленый. Поглядела и вдруг замерла. Знакомый силуэт! Далеко, улица широкая. Но не узнать невозможно.

Толпа двинулась. Муся моргнула. Знакомый силуэт обернулся лошадиным. Конь с маленьким деловым всадником невозмутимо процокал мимо. Муся приняла разочарование, дивясь его дивной полноте, безукоризненной завершенности, художественному совершенству. Предельной осмысленности.

Вот такие зернышки смысла – пища для Моры. Хотя какой смысл? Вместо прекрасного человека – неизвестный конь. Смысла вроде и нет. А для Моры здесь не пустозвонство копыт об асфальт, а важная явь. Мора – голодный птенец. Муся должна принести ей и это зерно. Для себя Мусе ничего не нужно. Все зерна яви она собирает для Моры. У Моры нужда в них, Мора ими набивает брюхо. Мора хочет жить, хочет невесть чего. Мусе непостижимо, какая пропасть всего нужна этому потрепанному пернатому уродцу, этой мелкой твари, раздавленной теперь лошадью.

Муся принесла домой пакет молока, пакет «Коровок» и пакет «Китикэта» – все для Моры. Отворила дверь. Нет, Мора не ждет у порога. Муся сняла, пристроила на плечики тяжелое сырое пальто, сбросила мокрые ботинки, и приладила на ноги тапки. Мора все не вылезала.

– Мора, Мора, – тихонько позвала Муся, – Мора, Мора, Мусенька… – голос ее все мягчал, переливался из обычных тонов в интимные, а потом в плаксивые.

Она бродила по комнатам, растерянно озиралась и бормотала:

– Мора-Мора-Мусенька, да где же ты? Я тебе молоко принесла и даже сегодня «Коровки» не забыла, свежайшие. Сейчас сделаю чай с молоком. Да где же ты?

И тут она уловила слабый, жалобный писк. Как если бы Мора сидела в чулане с прищемленным дверью хвостом.


2.

На кухне куча проблем. Например, красный перец и корица слишком похожи. Приходится ломать голову, как бы не перепутать, и сладкую запеканку не сдобрить жгучим перцем. Но Муся придумала. Любимую Морой корицу она пересыпала в изощренную склянку, а перец оставила в банке попроще. Теперь ей стоит только вспомнить, что предпочитает Мора, и становится совершенно ясно, где корица, а где перец. Рядом с изощренной нарядной склянкой корицы на полке прозрачная пузатая банка с медом, янтарным и душистым, вызывающим мысли Винни Пуха и мысли о совершенстве.

Муся приготовила чай с молоком и медом. Нет, полное равнодушие. Мора все равно пищит:

– Хочу другой чай, и молоко, и мед! Как там!

Мора знает, как «там». Знает тамошний чай, молоко и мед. У нее прорва знаний, как и пропасть желаний. Мусе даже непостижимо, сколько их у нее. Мора – зверь, доверчиво прильнувший к ее груди, мурлычущий, свой, ближе не бывает. И она же – неизвестная, пришлая, ускользающая тварь, почти нечисть, потому что непонятная.

Муся угнездилась на диване, закуталась в плед, рядом насыпала «Коровки» горкой. Хороши, сверху похрустывают и разламываются, внутри тянутся. Фантики Муся комкает и бросает прямо на пол. Муся прислушивается – что внутри? Действуют ли «Коровки»? Нет, Мора пищит. Подавилась зерном яви. Видела коня. Слышала цокот. Она ведь и смотрит через Мусины глаза, и слушает Мусиными ушами, и говорит Мусиным голосом – правда, внутренним. Проглотила пустоту, теперь не заесть конфетами.

Мора доверена Мусе и поручена. Она должна взлелеять зверя. Выходить его, чтобы шерстка блестела. Чтобы был он мил и игрив. Валялся бы пузом кверху, улыбался. И не выл на луну… А потом выпустить на свободу. Но это потом… Теперь же он хочет дышать, быть любимым, утешенным. Вот Надежа, вместо того, чтобы взлелеять, травит и травит свою Мору. Не чувствует живого. А как же не чувствовать? Когда до слез обидно, откуда святотатственная боль? Больно за ни в чем не повинное. За совершенное. За доверчивое внутри, за Мору.

– Ну не пищи. Ну скажи, чем тебя утешить…

Муся знает, чего требует Мора. Чтобы Муся растворила свою телефонную книжку. А там значится заповедный номер. Начертанный на обычной страничке, теми же буквами и цифрами, что все остальные, он окружен невидимой изгородью. Мусе не пробраться за изгородь, она всегда обходит этот набор цифр стороной, по другим страничкам. Но если решится – кинется туда с разбега, напролом, через брешь в изгороди, найдет воздух, воду, солнце – рай. Увидит знакомый силуэт. Туда хочет Мора.

Муся набрала номер. Пунктиром едва-едва наметился краешек знакомого силуэта. Ни солнца, ни воздуха, ни реки. Человек может быть прекрасным. Он может быть даже совершенно безукоризненным. Но вот он обращает к тебе не свое лицо, а лицо своего отношения. А в этом другом его лице – нет жизни. Просто дежурное лицо. Такое лицо безукоризненный человек и обратил к Мусе. Ничего от прекрасного человека не было в его лице. Ни клочка зазаборного мира. Как будто совершенно невзрачный близнец вышел отвадить ее прочь, не пустить в калиточку своего прекрасного брата. Не позволить подышать…

Муся сосредоточенно чертила заборчик вокруг заповедного номера в книжечке. Прутик за прутиком – высокая изгородь из невидимой делалась видимой. Не лезь, нельзя, там все чужое. И замок амбарный. И табличка: «Осторожно, дежурное лицо!»

Мора не оберегает и не утешает. Она требует, ноет, упрекает, изводит за то, что не исполнили всех ее желаний, не предоставили ей благополучия. И «Коровками» от нее не откупишься. Ну какой же она ангел? Грызущий ангел.

Боль «за бесцельно прожитые годы» протоптана народами, как тропа, ведущая из прихожей в кухню и в туалет в изрытом тапками коммунальном коридоре. Эта боль – Моры. Из-за Моры страдали народы, топтали тропки в коридорах земли. «А годы уходят, все лучшие годы…» Годы Лермонтова, почти все убитые. «Роковое томленье о загубленной жизни…» Томленье Лорки, прекращенное автоматной очередью. А к чему томиться? Жизнь – отрезок ограниченный, как киносеанс. Незачем ломиться в зазаборный мир, а надо бы дотащиться не спеша, как получится, до края жизни. Дотерпеть, и дело с концом. Переждать, и все закончится само. Зачем трудиться, как будто для вечности? Все равно – разлука. Тем более уже виден тот край.

– Один час за забором! Больше я не прошу! – хныкает Мора.

– Хорошо, Мусенька, тихо… Я попробую… Только ты потерпи… Сиди себе тихо, пока я тружусь для тебя…

– Ради минутки справедливости я буду сидеть в этой клетке еще хоть тысячу лет…

– Ну, тысячу тебе не придется… – Вот откуда «Неотступная дума – все напрасно, все поздно…»

Жаль ее, зверюгу неприкаянную. Когда она мечется так, невозможно ничего – даже зашнуровать собственные ботинки.


3.

Пол усеян конфетными фантиками. Морока. То рассыпай их по полу Море в угоду, то собирай ей в утешение. А ведь не одна она – у Муси целый аквариум с разными тварями. Зверинец. Кишмя кишит живность. Муся вспомнила одного зверька... Она знала его в детстве, а с тех пор он и не высовывался. Но тогда именно этот был самым живым из всех. Спокойный, благодушный. Любил стандартный завтрак блаженно отдыхающего – кубик сливочного масла с молочной овсяной кашей, кусочек сыра, воздушный омлет, свежесть утра, мечтательное безделье и цветные карандаши. Он умел наслаждаться простыми вещами. Он ими наслаждался. А теперь заброшен, оставлен без завтраков, без свежести утра….

Муся обмерла. Может быть, все дело в неухоженности этой твари? Забыла ее, а в ней – потерянный рай, и она – настоящий преданный зверь? А может быть, она и есть – Мора? Давно загубленная во внутренней пустоте без кубика сливочного масла, без ласки безделья?

Стоял бесконечный белый детский день. Муся шла с мамой из совершенного магазина «Малыш» в совершенный ждущий свой дом. Мама непонятно говорила:

– Ножницы – вот что непостижимо. Этот зазор между ценностью жизни и ее хрупкостью. Неизмеримой ценностью и такой хрупкостью …

А Муся едва поспевала за мамой, носом уткнувшись в серенькое еще дышащее свежестью пузо только что обретенного плюшевого зайца. Она еще не знала хрупкости. Она сидела у игрушки за пазухой. Еще только затевали топорщиться стропила мироздания. Она еще не сознавала, что попала в число невезучих детей, которые получают в кукольном театре неудобное место и видят громоздкую механику представления. Скоро обнаженные стропила помешают ей смотреть спектакль. Скоро она поймет, о каких ножницах переживала мать. Есть и еще зазор, мамочка. Между обыденностью человека и его же тайной. Потому что бывают двойники. И зазор между двумя лицами одного человека – страшен. Особенно если одно из его лиц – прекрасно. Так различаются дежурные фразы и – великая тайна, которую несет прекрасный человек… и ты несла, мамочка.

Муся почти все фантики собрала на совок, когда в дверь затрезвонили. Пришла аккуратная и ласковая старушка-соседка, с круглым личиком, в кудельках, с красными напомаженными губами. Улыбчивые губы теперь были печальны и строги.

– Это вы забросили котят на балконы? На моем балконе котенок!

– ?..

– И у многих из нашего подъезда появились котята на балконах! 

– Нет, что вы, я тут ни при чем.

– А кто же их забросил? – не поверила старушка.

Джулия Робертс выходит погулять. На ней шляпка от Льва Хижина. Она выходит на большой луг. Линия горизонта поката, небо куполообразно. И водный простор. Джулия Робертс говорит: «Ах!» Но на самом деле «ах» сказала ее Мора. Даже грудная клетка Джулии Робертс – темница для Моры. И ее зверь тоскует по воле и пространству. И у него клаустрофобия. Правда, Мора смотрит через глаза. А ночью она смотрит сны. Отчасти она и кошка. Та, которая на сердце иногда скребет. Какие бедные бывают Моры! Вот у Надежи, например, зверь загнан, некормлен, шерсть свалялась, слышит только попреки… Не то, что у Джулии Робертс...

С подоконника рухнул фотоальбом, ножницы кольцами саданулись о пол, несколько цветных катушек раскатились по комнате. Из форточки залихватски слетела кошка, с напружиненными лапами и заинтересованными желтыми глазами, сияющими, как мякоть ананаса. Матерый, лохматый, грязно-желтый зверь.

– Мора, да где же ты гуляла? Что ж ты, старушка? Голодная? – Муся протянула кошке пакет «Китикэта».


4.

Утром сквозь помпезные двери с табличкой «Государственная инспекция по маломерным судам» ни дядю Леву, ни Надежу, ни Мусю не пропустили. Их послали на задний двор.

Дядилевин токарный станок возвышался прямо посреди клумбы. Липа обернулась чудо-деревом, вся увешанная шляпками. Легкомысленные изваяния черпали воздух и превращали его в безмятежный, веселый. Со временем они могли бы просеять весь воздух заднего двора «Государственной инспекции по маломерным судам», потом весь воздух Лялиного переулка и соседних улиц, и весь воздух индустриального города под названием Москва. Бечева – тонкая и прочная, ровненькая – как дорогой шелковый шнур, охристого, чистого цвета, и мягкая наощупь, размоталась по всему двору. Инструменты изумленно поблескивали, уходя в песок. Банку с резиновым клеем кто-то неосторожно уронил. Крышка приоткрылась. Клей высох. Этот удивительный клей сохнет очень быстро. Его пронзительный красивый запах тоже высох и пропал. Тут же, среди всего попорченного скарба и окурков, небрежно валялись три отрезанных дядилевиных пальца. И все заносило желтыми липовыми листочками.

Дядя Лева тряс решетку у подвального окна, за которым раньше, еще вчера, была его мастерская. Надежа растерянно топталась под липой, втягивала носом ее осеннее дыхание, но покоя все равно не было.

– Супостаты! – вопил дядя Лева, тряся решетку.

Обернулся к Надеже и Мусе.

– Ну что стоите, что пялитесь! Гнать нужно темную силу! Пока все было у дяди Левы, он вам был нужен, а теперь стоят в сторонке, клуши! Гоните эту мразь! Что ж вы над рабочим человеком ругаетесь? – у дяди Левы задрожали губы. Он отвернулся, достал сигарету, покурил и добавил:

– Печальный финал...

Изумительная Джулия Робертс прохаживается на воле, грызет травинку. На ней шляпка от Льва Хижина. Откуда эта святотатственная боль? Ведь даже и не дядю Леву жалко. Больно за ни в чем не повинное. За совершенное. За доверчивое.



Комментарии

  Элизабета  ЛЕВИН   В ПОИСКАХ ФАБУЛЫ, или НЕЗЕМНАЯ ЛЮБОВЬ МОРФО И ЭОНА


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман