Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21      



Эльвира  ВАШКЕВИЧ

  КАТУШКА НИТОК 

За окном – зима. Морозная, снежная. Деревья стоят сказочные, растопырив белые заиндевелые ветви, таинственно поблескивающие в желтом свете фонарей. Каждый фонарь пытается изобразить из себя солнце, и снежинки, как мошки, притянутые ярким светом среди ночной темноты, пляшут вокруг горящих ламп. По раскатанной дороге изредка шуршат машины, и их фары тоже притягивают пританцовывающий в полете снег, выхватывают сугробные тени, таящиеся у деревьев, и убегают дальше – освещать другие сугробы и другие снежинки, в точности похожие друг на друга.

Хочется лета. Тепла, солнца. Ярких дней, лишенных колдовской таинственности, но зато полных детскими криками и смехом. Если поднять голову так, чтобы видеть лампу, и закрыть глаза, то под веками вспыхнут солнечные лучи, и можно попробовать вернуться в какое-нибудь далекое лето, во времена детства и бездумной радости, окутывающей каждый день.

Я поднимаю голову, улыбаюсь люстре и подмигиваю маленькому паучку, деловито оплетающему плафон паутинным кружевом. Вот она, проблема светодиодных ламп – они слишком холодные, и паукам раздолье. Но пусть себе плетет. Нужно закрыть глаза и вспомнить…

 

* * *

…Девочка лет пяти семенит по улице, крепко ухватив руку деда. Она недавно научилась читать и читает подряд все вывески. Особенно любопытны ей афишные столбы, и она останавливается, тащит деда поближе, стремясь за недолгую остановку прочесть как можно больше, чтобы потом настойчиво требовать у деда объяснений непонятным словам. Еще она интересуется витринами – в них, как в зеркале, она рассматривает свое отражение, поправляет оборки на нарядном платье, следит, чтобы не морщились носочки, чтобы не сполз огромный бант, непрочно сидящий среди облака одуванчиковых волос. Заодно она посматривает на отражение деда – высокого, подтянутого, элегантного в сером в тонкую полоску шерстяном костюме. Девочка считает деда самым красивым, и ей нравятся заинтересованные взгляды встречных женщин, которыми те окидывают его ладную фигуру. Иногда, когда девочка уверена, что дед не видит, она показывает отражению язык, корчит рожицы и смеется. Но стоит деду повернуть к ней голову, как она тут же становится воплощенной серьезностью.

Они идут покупать катушку ниток – так сказал девочке дед.

– Вот смотри, это будет твоя новая кофточка, – дед растянул в широких ладонях розовый комок ткани, украшенный кружевными вставками. – Нам нужны нитки.

Девочка робко потрогала ткань. Гладкий, мягко сияющий розовый шелк, нежные кружева… Это будет замечательная кофточка!

Дед девочки не был портным. Он был военным, и даже преподавал что-то военное в соседней школе. Что именно – девочка толком не понимала, да и не стремилась понять. Зато она очень гордилась, когда раз в году, на парад девятого мая дед выходил на улицу в пиджаке, украшенном многочисленными наградами. Она сидела у него на руках, осматривая с высоты родную улицу, трогала пальчиками ордена и медали, и даже не показывала никому язык, понимая, что невозможно разрушить торжественность момента.

Но вот прадед девочки был портным, и сына своего готовил отнюдь не в офицеры. Нет, тот должен был сидеть, поджав ноги, на лавке в семейной мастерской, и работать иглой, как работали все его предки. Шить старый портной сына выучил, но заставить его быть портным не смог. В один день тот ушел из маленькой портняжной мастерской, пропахшей пылью от старых тканей, в новую жизнь, где стал офицером.

Интересно, что когда бравый офицер увидел впервые сверток, перетянутый розовой лентой, – свою единственную внучку, то первое, что он сделал – потратил семейные сбережения на швейную машинку, и с того мгновения сам шил для девочки все, начиная от пеленок и чепчиков и заканчивая нарядными платьями в кружевах и оборках.

Сейчас они шли покупать нитки, и девочка осознавала всю важность этого похода. Ведь дело не только в нитках, но в тех маленьких магазинчиках, куда они будут заходить.

Эти магазинчики представлялись девочке каким-то чудом. Недавно она узнала длинное слово: «дореволюционный», и сразу подумала про эти магазинчики. Нет, у входа в них, как во все другие магазины, висели таблички, на которых ясно было написано, что это магазин номер такой-то города Минска, указаны часы работы, выходные дни и обеденный перерыв. Все как полагается. Но стоило переступить порог – и сразу открывался чудесный, таинственный мир, который был только там и нигде более. В этих магазинчиках даже пахло не так, как в других магазинах. Там все было другое, и это очень нравилось девочке. Каждый поход туда был сказочным приключением.

– Пожалуй, нам понадобятся еще и пуговицы, – задумчиво сказал дед, и девочка восхищенно подергала его за руку. Пуговицы – это еще один магазинчик!

И вот первая из заветных дверей – обычная дверь маленького магазина, выкрашенная когда-то синей краской, облупившейся со временем и ставшей серовато-бурой. Девочка, выпустив руку деда, вошла первой.

– Вэ-эй! Анечка! – толстая женщина вытиснулась из-за крошечного прилавка, подкатилась к девочке, распахивая объятия. Цветастое платье туго натягивалось на мощных плечах, на голове подпрыгивал каштановый шиньон, не сочетающийся с густо черными собственными волосами. – Анечка! Да какая же ты большая, да какая красивая! Вэй, Сема, ты должен был по дороге палкой от ухажеров отбиваться!

– Софа, не забивай ребенку голову глупостями! – дед легонько шлепнул женщину по необъятному заду и развернул ее к прилавку. – Мы за пуговицами пришли.

– Да-да, Семочка, пуговки. Что-то Анечке шьешь? – она захлопотала, втиснулась за прилавок, вытащила откуда-то снизу громадную коробку, протянула девочке. – Анечка, посмотри, что тут есть. Поиграй пока.

Дед подхватил тяжелую коробку, поставил на маленький столик, притаившийся в углу магазинчика. Усадил девочку на вращающийся табурет, невесть как потерявший свое пианино, открыл коробку. Там были пуговицы, множество пуговиц, разных цветов и размеров. Были пуговицы пластмассовые, а были и металлические, «военные» и «гражданские», солидно-унылые крупные для пальто и воздушно-радостные для легких платьев, были вязаные, обтянутые тканью, каменные, инкрустированные, просто гладкие, переливающиеся радугой и однотонные… Коробка была похожа на шкатулку с драгоценностями. Девочка сразу запустила в нее обе ручки, начала перебирать пуговицы, выстраивала из них фигурки на столе. Дед хмыкнул и пропел сочным баритоном:

– Не счесть лабазов пламенных, но есть алмазы каменны… Смотрю, Софочка, у тебя появились новые трофеи.

– Ой, и не говори, Сема! Трофеи и трофеи. Еще не разобрала. Вот же народ пошел – вполне себе хорошие пуговицы выбрасывают вместе со старыми вещами. Ну где ж такое видано? Посмотри, какие есть! Теперь такой красоты и не делают, а они – на помойку! Да разве ж можно допустить?

Софа, продавщица пуговичного магазина, была известна всему району тем, что скупала старые пуговицы. Платила она за них сущие копейки, и по большей части они дороже не стоили. Но иногда попадались настоящие шедевры, и Софа охотилась за ними, как иные филателисты за редкими марками. Иногда, закрыв магазин вечером, она доставала просторные короба с ячейками, устланными алым и синим бархатом – в каждой ячейке покоилась пуговица, крепко пришитая к ткани. Софа рассматривала свои сокровища и вздыхала от полноты чувств объемистой грудью так, что со стороны могло показаться, будто колышется весь магазин. Иногда она плакала.

Семьи у Софы не было, и она частенько присматривала за чужими детьми, пока их родители бегали в кино, театры, решали таинственные «рабочие вопросы» и даже просто отдыхали от подрастающего поколения. Софа не протестовала. У нее в карманах всегда были конфеты и пряники, которыми она щедро оделяла всех детей, попадавшихся на глаза.

Анечке нравилась тетя Софа. И еще она знала Тайну: почему тетя Софа собирает пуговицы. Ей рассказала бабушка. Когда-то давно, во время Войны – это такое страшное время, когда люди убивают друг друга! – у тети Софы был маленький мальчик, еще меньше, чем Анечка. Тетя Софа вместе с этим мальчиком ехала в Эвакуацию. «Эвакуация» – сложное слово, и бабушка объяснила Анечке, что это тогда, когда люди должны бежать из своего дома как можно дальше. Анечка поняла и, разбив банку малинового варенья, тоже эвакуировалась из дома – дед нашел ее только вечером, скорчившуюся на качелях, замерзшую в сумерках и очень испуганную. Эвакуация – это было совсем не весело, а очень даже страшно.

Да, так вот, тетя Софа ехала в эту самую страшную Эвакуацию вместе со своим мальчиком. И вот беда: у него на шубке оторвалась пуговица, и не нашлось другой. Поэтому он простудился и умер. В Эвакуации всегда кто-то умирает – так объяснила бабушка. С тех пор тетя Софа начала собирать пуговицы. Бабушка сказала Анечке, что даже если бы пуговица нашлась, это не помогло бы выжить мальчику тети Софы, но Анечка ей не очень поверила. И тоже стала собирать пуговицы. На всякий случай. Может, когда-нибудь она сможет спасти мальчика или девочку от смерти, пришив нужную пуговицу к шубке. У Анечки даже была коробка для этих пуговиц: темно-синяя круглая жестянка из-под печенья.

– Ой, Сема, да какая ж красивая будет Анечка в этой кофточке! – Софа рассматривала кусочек розовой ткани и быстро перебирала пуговицы в маленьких выдвижных ящичках. – Да мы ей такие пуговки подберем, чтоб прямо сияли!

Анечка подняла голову от своих пуговичных змей, и Софа подмигнула девочке. Глаза ее были теплыми, карими и всегда блестящими, будто она вот-вот собиралась заплакать, но почему-то не смогла, и эти слезы застыли под ресницами странным лихорадочным блеском.

– Сема, я тебя умоляю, зайди к этому шлемазлу! – Софа шмыгнула носом почти устрашающе и приложила к блестящим глазам крошечный белый платочек, обшитый кружевом. – Зайди!

– Опять поссорились? – деловито поинтересовался дед, рассматривая разнокалиберные пуговицы, выложенные на прилавок. – Софочка, девочка, ну разве ж так можно? Каждую неделю ругаетесь!

– Да ты только послушай, что этот мешугенем придумал! – Софа задохнулась в возмущении. – Да он же у внуков своих мяч отобрал! Да разве ж можно так над дитями измываться?

– А что они этим мячиком сделали? – дед не спешил поддержать Софу в ее громогласных возмущениях.

– Ну… – Софа смущенно отвела глаза. – Ну, Сема, они всего-то окошко разбили. Ну так мое ж окошко! Я и простила. А он мяч отобрал и не отдает. Дети плачут. Я ему говорю – а вэйхер балкон дир ин коп! Отдай мяч, не мучь дитев! А он мне отвечает – да чтоб у тебя цурес в кармане завелся, не отдам! Неси свой тухес подальше и не лезь ко мне. Ну вот так, слово за слово, поругались…

Анечка потихоньку улыбнулась. Взрослые ей казались очень смешными: они всегда ругались на идиш, чтобы дети их не понимали, в результате первое, что дети начинали понимать – это ругательства на идиш! Так что тетя Софа зря старалась, Анечка поняла каждое слово. Сначала тетя Софа назвала кого-то сумасшедшим, а потом пожелала, чтобы на него упал балкон, а в его кармане завелись неприятности. Анечка хихикнула – неприятности в кармане, это, наверное, интересно!

– Ну Софа! – дед всплеснул руками. – Ну разве ж так можно?

– Сема! В последний раз! Зайди к шлемазлу, скажи – извиняюсь я, – Софа вновь шмыгнула носом и демонстративно вытерла глаза платочком.

– Да уж, знаю я твой последний раз, – пробурчал дед. – Каждую неделю он последний. Ладно, зайду, тем более, что у меня к нему дело есть.

– Ой, Семочка, спасибо тебе! – от полноты чувств Софа даже чмокнула деда в щеку и тут же начала отчаянно тереть своим кружевным платочком помадный след. – Если не все ототру, скажешь Манечке, что ко мне за пуговицами заходил, она сердиться не будет.

Анечка опять улыбнулась. Дед каждый раз приходил от тети Софы со следами помады на лице, и бабушка в самом деле не сердилась, смеялась только.

– Ой, Анечка, а что у меня для тебя есть! – Софа вытащила из-под прилавка бумажный пакет с карамельками и двумя круглыми краснобокими яблоками. – Вот, живые витамины. Чтоб росла здоровенькая!

– Софа, не порти мне ребенка, опять конфеты подсовываешь!

– Ну, Семочка! Ну она ж маленькая, ей же сладенького хочется…

Пока дед с Софой спорили, Анечка схрустела пару карамелек…

 

* * *

– Ма-ма! Мама! – взрослый уже сын голосит, как потерпевший кораблекрушение на необитаемом острове. – Мама! У меня пуговица на джинсах сломалась. У тебя есть что-нибудь?

– Посмотри в Коробке!

Да-да, в той самой коробке, темно-синей круглой жестянке из-под печенья, которая пережила годы и переезды, и осталась все такой же, разве что чуть потерлась по бокам. Теперь эта коробка полна разноцветных пуговиц. Больших и строгих – для пальто, маленьких и игриво-светлых – для блузок, металлических и пластмассовых, стеклянных и даже каменных, на любой вкус и цвет. Там можно найти пуговицу для джинсов и пуговку для детской шапочки, все что угодно. Там есть даже пуговицы для шубок, для маленьких шубок на маленьких мальчиков, которые едут в страшную Эвакуацию…

Тетю Софу хоронили золотым осенним днем, и клены медленно роняли ясно-желтые листья, изредка подернутые зеленью по краям или розовостью у прожилок. Все клумбы были полны астр и георгинов, и солнце радостно катилось по чистому бледно-голубому небу, когда тетю Софу несли в слишком тесном для нее гробу по булыжнику старой мостовой, и вечно пьяненький барабанщик невпопад ударял колотушкой, и уныло завывал маленький оркестр, и лишь скрипач, который частенько заходил в магазинчик тети Софы, ронял редкие мутные слезы, изрядно подогретые водкой.

Бабушка вела меня в цирк, и предвкушение представления с дрессированными животными и клоунами делало день праздничным. И вдруг – небольшая змея похоронной процессии и торжественно-фальшивые звуки маленького оркестра… Мы не знали, что тетя Софа умерла, тогда с телефонами было худо. Помнится, до ближайшей телефонной будки нужно было бежать минут пять – она была около почты…

Бабушка потянула меня за руку, в похоронную процессию. Она хотела хотя бы немного пройти за гробом, отдавая последнюю дань, прощаясь с тетей Софой навсегда. Но я расплакалась, раскричалась, затопала ногами и потребовала, чтобы мы немедленно ушли. Чтобы не опоздать в цирк. В цирке я пыталась обратить внимание бабушки на чудесных дрессированных собачек, на смешных клоунов, на акробатов – все тщетно. Она даже не смотрела на арену.

Потом меня наказали, на целую неделю лишив мультфильмов и сказок. Наказали за безобразное поведение в похоронной процессии. Но даже тогда я не призналась, что просто не могла, не хотела, боялась! – запомнить тетю Софу такой, какой она была в гробу, плывущим над процессией. У тети Софы не должно было быть уставшего серого лица, гладко причесанных волос, закрытых глаз, а главное – уныло-строгого серого костюма. Нет, нет и нет! Только цветастое платье, блестящие глаза, косо сидящий разлохмаченный шиньон – вот это была настоящая тетя Софа. А хоронили кого-то другого, чужую, незнакомую женщину, только слегка напоминающую тетю Софу.

И еще я не смогла сказать бабушке, что в какой-то момент мне почудилось, будто мертвая тетя Софа держит на руках маленького мальчика в шубке с оторванной верхней пуговицей. И оба они улыбаются…

Мгновение – и видение исчезло. Осталась только Коробка, бывшая жестянка из-под печенья, полная разноцветных и разнокалиберных пуговиц.

– Мама! – на коленях у меня оказываются джинсы сына. – Мама, ну пришей ты эту пуговицу!

А за окном – зима, и ветер все усиливается, вокруг фонарей завьюживает снегом, и в далеком прошлом оказывается давний золотой день, и тетя Софа, и маленький пуговичный магазинчик, так похожий на дореволюционный.

 

Закружило и завьюжило,

И повеяло тоской,

То Зима печальным кружевом

Белый плат свивает свой…

 

Нужно поднять голову, посмотреть на ярко сияющую люстру и закрыть глаза. Тогда вернется летний день, легкий шелест листьев лип, растущих вдоль тротуара, густой запах разогретого асфальта и бездумная радость бытия…

 

* * *

– Анечка, мы еще зайдем проверить часы, – сообщил дед, поворачивая к вывеске «Часовая мастерская».

У деда были шикарные часы, которые Анечка называла «набрюшными» – часовая цепочка протягивалась по жилету, серебряная, плоская, элегантная, а в специальном кармашке лежали сами часы – тяжелая серебряная луковица, которую нужно было заводить специальным ключиком. Анечка много раз упрашивала деда позволить ей завести луковичные часы. Но он, обычно тающий перед просьбами внучки, в этом был непреклонен, и лишь сам извлекал маленький серебряный ключик, вставлял в часы и поворачивал с едва слышным хрустом. Анечка при этом замирала и старалась не дышать. И вот теперь они шли в часовую мастерскую проверять эти волшебные часы.

«Настоящаяшвейцария» – медленно выговорила про себя Анечка. Она еще не знала, что означает это слово, но собиралась спросить у деда.

Анечка остановилась на мгновение, подтянула носочки, смахнула пыль с туфелек, поправила бант, вечно сползающий с тонких пушистых волос. У часовщика было двое внуков – вредные мальчишки постарше Анечки, они уже ходили в школу. Анечка их презирала: мальчишки еще толком не научились читать, даже не могли прочесть вывеску над мастерской собственного деда, что в глазах Анечки являлось страшнейшим грехом. Но чем больше было ее презрение, тем крепче она убеждалась, что при визитах в часовую мастерскую выглядеть нужно идеально. Чтобы с высоты своего идеала можно было презрительно фыркать на глупых мальчишек!

В часовой мастерской было сумрачно и прохладно, лишь над столом часовщика горела яркая лампа на длинной ноге, и эту лампу часовщик крутил туда-сюда, как ему больше нравилось, и свет прыгал по темным углам мастерской, выхватывая то часы с кукушкой, сипящие на стене, то круглобокие будильники, стоящие на столе рядком, то блестящий маятник, прикрепленный к чему-то невидимому в высоте. На глазу часовщика была укреплена хитрая лупа, и Анечка даже вздрогнула, когда тот поднял голову от работы – несмотря на привычку, ей вдруг показалось, что на нее смотрит вовсе не старый приятель деда, а какое-то диковинное насекомое.

– Соломон! – радостно воскликнул часовщик – тощий нескладный старик в синем рабочем халате. – Сейчас будем пить кофе!

– Да где ж ты его берешь? – поразился дед, заходя в подсобку, где стоял небольшой стол с маленькой электрической плиткой, стаканами и парой тарелок. Также там был крошечный холодильник. Со всех точек зрения часовщик устроился очень неплохо.

– В ветеранском заказе были, – пояснил часовщик, угнездив на плитке старенькую помятую турку от которой по мастерской немедленно поплыл густой кофейный аромат.

– В каком еще заказе? – отмахнулся дед. – Почему это у тебя было, а у меня не было?

– Так ты ж наверняка курицу и колбасу брал, – расхохотался часовщик. – Ну признайся, брал?

– Брал, – согласился дед. – Хорошая курица. Хорошая колбаса. Почему б и не взять?

– А я не брал. Взамен кофе взял.

– Понятно… – протянул дед. – Всегда ты что-то хитришь, Герш! Вот нет чтоб взять курицу, как все нормальные люди!

– Ха! – старый Герш хмыкнул и пожал плечами. – А зачем мне курица? За курицей пусть невестка с сыном бегают. А мне кофе нужно. У меня, может, давление пониженное!

– Совесть у тебя пониженная, – дед хлопнул часовщика по плечу. – Сына с невесткой хоть пожалел бы.

– Ну уж нет! – Герш нахмурился, пошарил в ящике стола и извлек оттуда книжку с яркими картинками, протянул Анечке. – Вот, малышка, поиграй пока. А я тебе какао сделаю, хочешь?

Анечка какао хотела. У старого Герша всегда к какао находилось вкусное пирожное или свежая булочка, да и какао он делал вкусное, пахнущее настоящим шоколадом.

– Ты знаешь, что мой дурак надумал? – возмущенно заговорил Герш, размахивая руками так, что чуть не сшиб с плитки турку. – Ты только представь, он собрался ехать в Эрец Исраэль! Его здесь плохо кормят! Ему нужны Голанские высоты и вид на Иерусалим с птичьего полета! Он желает пахать камни в Негев!

– Сейчас многие хотят ехать, – задумчиво отозвался дед. – Кто знает, может, там и есть тот самый кусок хлеба с маслом, которого не хватает твоему сыну.

– Ремня моему сыну не хватает, ремня! – Герш аж покраснел от гнева. – Он уже не хочет быть Львом, представь себе, Соломон! Он требует, чтобы его называли Арье! Он учит иврит! И невестка, дура такая, тоже учит.

– Да что ты так раскипятился, Герш? – удивился дед. – Собираются – еще не значит, что уедут. Это дело долгое. А если и поедут, так, может, оно и к лучшему.

– Соломон, ты не понимаешь, – часовщик успокоился, налил в стаканы тягучий маслянистый кофе, достал вазочку с шоколадными конфетами, поставил конфеты перед Анечкой. Дед приподнял бровь, и девочка вздохнула. Да-да, она возьмет только одну конфету, хоть в вазочке их очень много. Но шоколадные конфеты дорогие, и невежливо взять больше.

– Не понимаю, – согласился дед. Он отхлебнул обжигающе-горячий кофе и прижмурился от удовольствия. Старый Герш варил кофе с солью и перцем по одному ему известному рецепту, и вкус был просто удивительный.

– Мой сын – часовщик, как и я, – пояснил Герш. – Он без работы нигде не останется. Он хороший часовщик, будет называть себя Львом или Арье, это неважно. Но мои внуки! Бог тебя благословил, Соломон, твоя внучка – умница, у нее есть голова на плечах, – Анечка скромно посмотрела в сторону, а про себя высоко задрала носик. – Да-да, голова! А у моих двух дураков уж не знаю что на плечах, только не головы. А если головы, то без мозгов, точно тебе говорю, Соломон!

– Не всегда в еврейской семье рождается Эйнштейн, – философски заметил дед. – Кто-то же должен быть дворником. Ничего, у твоих внуков хорошие руки, они будут работать.

– Руки?! – часовщик даже взвизгнул от возмущения. – Да я не против, чтобы они работали руками, раз уж родились такими, что работать головой не могут! Но скажи, кто в этом насквозь капиталистическом Израиле будет учить двух глупых еврейских мальчиков? Нет-нет, Соломон, и не уговаривай меня! – дед попытался сказать, что он никого и не уговаривает, но проще было бы остановить несущийся на всех парах поезд, чем разошедшегося Герша. – Пока я жив – никто никуда не поедет! Я-таки выучу этих двух шлемазлов! А уж потом, когда мои кости лягут в эту землю – в эту, Соломон! – рядом с костями моих предков – а они тоже лежат в этой земле, Соломон, в этой! – тогда пусть едут, куда хотят. Но уже с образованием!

– Да я что, против, что ли? Герш, очнись, – дед дружески ткнул часовщика в плечо. – Пусть будут с образованием. Это дело хорошее.

– А ты-то сам не думаешь ехать? – часовщик посмотрел исподлобья, с подозрением.

– Нет, не думаю, – дед покачал головой и на вопросительный взгляд приятеля продолжил: – Герш, стреляют там. Война там. А я как бы уже навоевался по самое не балуйся. Я не хочу, чтобы вот она, – он мотнул головой в сторону Анечки, – узнала, что такое война. Назови меня трусом, Герш, но я не хочу!

– Трусом? Тебя? – часовщик засмеялся. – Уж кого другого назову, тебя – нет. Ты – разумный человек, Соломон, и всегда таким был. Да ладно, пусть себе едут, кто хочет. А ты мне часы покажи, за этим ведь пришел.

Он надвинул на глаз свою хитрую лупу и открыл заднюю крышку серебряной луковицы. Анечка затаила дыхание.

– Вот это часы, Соломон! – вздохнул Герш. – Настоящая Швейцария, ни дать, ни взять.

Анечка отметила, что «Настоящаяшвейцария» произносится так, будто это два разных слова. Это необходимо было уточнить у деда прямо сейчас и немедленно, но вмешаться в разговор взрослых немыслимо, и Анечка постаралась накрепко запомнить странное сочетание: настоящаяшвейцария… или настоящая швейцария?

– Так уж сколько лет прошло, – вздохнул дед. – Я их из Германии привез. Идут как… как… как часы! Но мне кажется, начали чуть отставать. Может, почистить их надо?

– Может… – часовщик быстро тыкал тоненькой отверткой в часовой механизм, светил туда лампой. – Так-то все в порядке. Смажу. А помнишь, Соломон, у меня были похожие часы еще до войны. Настоящая Швейцария, все завидовали.

– Точно, – дед кивнул. – Не часы – сказка! Мы все хотели такие же. Тебе, насколько помню, дед подарил на шестнадцатилетие.

– Ага… – часовщик опять потыкал отверткой в раскрытую часовую луковицу. – А знаешь, куда они пропали? Ты не поверишь, Соломон!

– Поверю, – проникновенно отозвался дед. – Если касается тебя, то поверю всему.

– Никогда не рассказывал, даже забывать стал, словно и не со мной случилось, – задумчиво сказал Герш и почесал себя отверткой за ухом. – А вот сейчас открыл твои часы и вспомнилось, будто накануне было. Помнишь историю с гауляйтером, Соломон? Хотя где ж тебе… ты местное гетто не видел, тебя тогда здесь не было на счастье. И Манечки тоже. Лучше уж фронт и эвакуация, чем это… Да. Приперло нашим партизанам взорвать гауляйтера. Чтоб, значит, громко так пукнуло. И ведь не особо вредный тот гауляйтер был. Вот думается мне, что потому и решили его того… – часовщик оглянулся, будто кто-то мог его слышать. – Слишком уж заигрывать стал, а у нас тоже дураков хватало всегда, думали – если не расстреливает пачками, так уже и добрый… Дураки. Добрых там не было. Да. Ну и вот приказ – взорвать к такой-то матери. Потыкались наши спецы, почесали репу, а фиг. Не выходит каменный цветок. Хоть так, хоть этак. Бомба ведь нужна была часовая, ага! Ну, они будильник присобачили, а он же тикает так, что за два километра слышно – бомба. Вот и пришли ко мне. И погибли мои швейцарские часы на бесшумном ходу! Уж они-то не тикали так, чтоб бабы с перепугу рожали. Уж они-то да… Твои-то вот серебряные. А мои золотые были, да ты помнишь. Ну что ж… гауляйтеру по должности, по званию положено, наверное, бомбу с золотыми часами… А иногда все же жалко.

– Гауляйтера? – удивился дед.

– Окстись, Соломон, ты что?! – возмутился Герш. – Часы жалко! А гауляйтеру туда и дорога. Но почему с моими фамильными часами, вот что мучит!

Дед взял собранные уже часы, умостил их в кармашке жилета, протянул по животу элегантную цепочку.

– Слушай, Герш, а что это ты с Софой опять не поделил? Помирился бы, что ли, а то она переживает.

– Ой, Соломон, Софа обо всем переживает, даже о моих дураках-внуках! Помирюсь, конечно, куда ж я денусь, – засмеялся часовщик.

– Ну и не ссорься с ней больше, – кивнул дед. – Несчастный она человек.

– Куш а бэр унтэрн фартэх! – сердито сказал Герш. – А то я не знаю! Это ж не я, это она со мной ссорится!

– Слушай, скажи мне – а откуда у тебя какао? – дед остановился уже в дверях. – Хорошее какао, настоящий «Золотой ярлык»!

– Да в ветеранском заказе взял, – пожал плечами часовщик. – И не спрашивай, почему тебе не дали. Ты же наверняка брал горошек! Я знаю, брал! А мне сказали, что какао и шоколад очень для мозга полезны. Вот думаю, если моим дуракам-внукам побольше какао пить, может, поумнеют, а? Как думаешь, Соломон?

– Я думаю, что для этого их нужно было бы держать в ванне с какао, – честно ответил дед.

Они с дедом покивали друг другу, а затем Анечка ухватилась за твердую дедову ладонь и повела его прочь из часовой мастерской. Им еще нужно было купить катушку ниток.

 

* * *

Старый Герш смог-таки выучить внуков. Он кряхтел, сопел, но упрямо не умирал, пока они учились в школе, а затем и в техникуме. Он не уехал никуда и не дал уехать сыну. Так и остался его сын Львом, не судьба ему была покрасоваться в шкуре Арье, хотя и то, и другое – одно и то же, только на разных языках. А вот внуки после смерти деда уехали и, похоже, нашли в далекой жаркой стране свое глупое еврейское счастье.

С ними случилось то, что описывает старое еврейское ругательство: зол дайнэ зайн азой гезунт ун штарк, аз ди армэй-доктойрим золн зих фрэйен – чтоб твои сыновья радовали своим здоровьем армейских врачей. Оба служат в армии и вполне довольны своей жизнью. У одного сын стал зубным техником – уважаемая еврейская профессия! – а у второго пошел по стопам предков и выучился на часовых дел мастера. Может, помогло какао старого Герша? Оно всегда пахло настоящим шоколадом и было удивительно сладким и тягучим. Герш был бы счастлив, узнав, кем стали его правнуки.

Вот только одно мне было интересно: правду ли говорил старый часовщик, рассказывая о бомбе для гауляйтера, или так, соврал для красного словца? Спросить-то уже не у кого, а пока было у кого – слишком была мала и глупа, чтобы интересоваться действительно важным. Но по ночам иногда видится гауляйтер в парадной черной форме, держащий в руках бомбу из которой торчит золотая луковица часов. Настоящаяшвейцария на бесшумном ходу.

 

* * *

Ниточный магазинчик приткнулся сразу за часовой мастерской. Такой же маленький, как и магазин пуговиц, и такой же тесный. Вот только продавец в нем отличался от Софы. Он скорее похож был на старого Герша – высокий и тощий.

Дядю Яшу, продавца ниток, знала вся округа. Дети висли на нем гроздьями. Он учил всех мальчишек ловить рыбу и плотничать, делал девочкам деревянных кукол и показывал, как вяжут крючком нарядные салфетки. Дядя Яша умел все – так считали окрестные дети. Если возникал какой-то вопрос, все знали, куда нужно бежать: к дяде Яше, он поможет.

Своих детей у дяди Яши не было. Нет, когда-то они были. Давно, еще до Войны – так рассказывала Анечке бабушка, так говорили все во дворах. И много было детей, то ли пять, то ли семь!

– Ой, а разве бывает, чтобы в одной семье так много детей? – удивлялась Анечка, которая была единственным ребенком. – Им, наверное, было тесно, да?

– Думаю, что им это нравилось, – отвечала бабушка, которая сама выросла в многодетной семье.

Дядя Яша был офицером, как и дед, и тоже ушел на Войну. А когда он вернулся, то уже не было никого в живых. Никого из всей большой семьи. Соседи, жалея его, отвели к Яме.

– Вот тут они все, – сказали бравому офицеру в потертой запыленной форме. – И большие, и маленькие. Фашисты не разбирали, расстреляли всех, кто был в гетто.

Вот тогда и стали мутными глаза дяди Яши. Он ведь еще надеялся. Ну мало ли. Вдруг соседям удалось спасти хоть кого-то. Хотя бы одного! Может, маленького Меира… Ему ведь в сорок втором было только три годика. Только три! Или Сарочку. Сарочке было пять, и какая же это была умная девочка! Она стала бы врачом, обязательно стала бы, Яков знал это наверняка.

Но – никого. Соседи смотрели в землю, боясь поднять глаза. Вроде ни в чем и не виноватые, а на душе все равно было погано, будто стая кошек нагадила, а может, и целый слон, и не один. Хотя бы Меира… или Сарочку… Но нет. Остался только гадящий слон, да еще скрипка, на которой играл старший сын Якова – Мойша.

Вот с тех пор дядя Яков и продает нитки в маленьком магазинчике, что приткнулся боком к часовой мастерской, да возится с чужими детьми, вздыхая о своих. Он частенько носит цветы к Яме, а еще играет там на скрипке своего старшего сына, Мойши. Он надеется, что они слышат его – все дети, и маленькая Сарочка, и маленький Меир тоже.

Так рассказывала Анечке бабушка, так рассказывали другим детям старушки во дворах-четырехугольниках, где все знали все обо всех обитателях. И поэтому Анечка всегда была ласковой с дядей Яшей, а когда встречала его на улице, всегда останавливалась с ним поговорить.

– Соломон! – обрадовался деду дядя Яша. – Как ты вовремя, я как раз кофе сварил.

– А у тебя-то кофе откуда? – удивился дед. – Тоже вместо курицы в ветеранском заказе взял?

– Да что ты! – засмеялся дядя Яша. – Я курицу взял, бульон варил, у соседей мальчонка заболел, так ему наш еврейский пенициллин, куриный бульон, прямо как доктор прописал. Хорошая была курица, наваристая.

– А кофе откуда? – настаивал дед.

– Так Герш отжалел! У него целая банка!

Они пили кофе, и дядя Яша кормил Анечку кексами из большой картонной коробки, разговаривали обо всякой всячине. И о Софе, и о старом Герше, и о его дураках-внуках, и много о чем еще. А потом выбрали катушку розовых ниток, как раз подходящих для новой кофточки, которую собирался шить Анечке дед, и ушли.

Под Анечкиными туфельками прогибался прогретый жаркими солнечными лучами асфальт, и пыльные липы шуршали листьями, а впереди было множество интересных вещей, множество любопытных событий, и уходили прочь маленькие магазинчики, так похожие на дореволюционные. Анечке хотелось вперед, а назад оглядываться было скучно. Впереди было вечное лето – так она думала.

 

* * *

А за окном зима, и автомобили неспешно скользят по ночным улицам, вырывая фарами куски сугробов вдоль дорог, и жесткий холодный ветер завьюживает, и снег летит в свете фонарей, мелкий, как летняя мошка. И с каждой упавшей снежинкой все дальше и дальше становится жаркий летний день, и девочка, крепко держащаяся за руку деда – они идут покупать катушку ниток. Все дальше и дальше…

Но на столе стоит синяя жестяная коробка, полная разноцветных пуговиц, а рядом лежит плоская серебряная цепочка от швейцарских часов (Настоящаяшвейцария!) и еще – орден Красной Звезды, тускло блестящий эмалированными лучами. И кажется, что та девочка совсем рядом, а тетя Софа, дядя Яша и старый Гершеле заглядывают в окно, и их лица видны куда как явственнее, чем улетающий в сугробы январский снег…




Комментарии

  Наталия  ГИЛЯРОВА   ПОРТНИХА


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман