Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21      



Артур  РИВ

  ПЕРСТЕНЬ С ЛАЗУРИТОМ 

Письменный стол Кеннеди в строгом порядке загромождали подшивки газет и многочисленные вырезки пресс-агентств. Сам Кеннеди так сосредоточился на своем занятии, что я, не желая его отвлекать, только поздоровался и стал просматривать почту. Однако вскоре он нетерпеливо смахнул газеты в мусорную корзину.

– Мне кажется, Уолтер, – недовольно воскликнул он, – что эту загадку считают неразрешимой как раз по той причине, по какой ее довольно просто решить: из-за ее необычного характера.

Раз уж он начал разговор, я отложил письма в сторону.

– Держу пари, что могу сказать, к чему относится ваше замечание, Крейг, – рискнул предположить я. – Вы читаете сообщения о деле «Уэйнрайт – Темплтон».

– Вы на пути к тому, чтобы самому стать детективом, Уолтер, – с ноткой сарказма заметил Кеннеди. – По умению к двум прибавить два и получить четыре вы уже почти догнали инспектора О’Коннора. Вы правы, и через четверть часа здесь появится окружной прокурор графства Уэстчестер. Он звонил мне сегодня днем и прислал со своим помощником всю эту кучу информации. Наверно, он потребует их обратно, – добавил он, выгребая газеты из мусорной корзины. – Но, при всем уважении к вашей профессии, думаю, никто не сумеет разобраться в этом деле, если будет полагаться только на репортеров.

– Никто? – усомнился я, слегка уязвленный его тоном.

– Никто! – убежденно повторил он. – Здесь говорится, что одна из самых популярных девушек изысканного предместья Уиллистона и один из ведущих молодых членов коллегии адвокатов Нью-Йорка, которые собирались пожениться, накануне свадебной церемонии найдены мертвыми у девушки в библиотеке. И вот даже теперь, через неделю, никто не понимает, что это было. То ли случайная гибель из-за угара от антикварного светильника на древесном угле. То ли двойное самоубийство. То ли самоубийство и убийство. То ли двойное убийство… То ли, то ли, то ли… Эксперты не могут договориться даже о том, нашли они яд или нет, – продолжал он, возбуждаясь все сильнее – примерно так же, как когда-то редактор отдела местных новостей при разборе моего первого в жизни репортажа.

– Они не согласны ни в чем, кроме того, что накануне своего самого счастливого, как можно предположить, дня двое широко известных представителей молодого поколения найдены мертвыми. В то же время, насколько я знаю, не доказано, что кто бы то ни было приближался к ним, располагая достаточным временем для убийства. Коронер уверен, что они просто умерли от удушья. Несомненно, что у окружного прокурора лопнуло терпение. Ваши коллеги навалили им столько гипотез, что они уже не способны толком оценить голые факты. Вы предлагаете одно решение и…

Настойчиво прозвенел дверной звонок, и, не дожидаясь ответа, в кабинет развинченной походкой ворвался высокий, худощавый человек, который сразу же положил на стол свой деловой портфель.

– Добрый вечер, профессор Кеннеди, – резко начал он. – Я окружной прокурор Уитни из Уэстчестера. Вижу вы читаете о деле. Это хорошо.

– Это плохо, – ответил Крейг. – Разрешите представить вам моего друга мистера Джеймсона из газеты «Стар». Садитесь. Джеймсон знает, как я отношусь к газетным сообщениям по этому делу. Когда вы зашли, я как раз собирался сказать, что намерен отбросить все, что там напечатано, получить от вас все известные факты из первых рук и вместе с вами заново их оценить. Давайте перейдем прямо к делу. Сначала скажите, кто и как обнаружил мисс Уэйнрайт и мистера Темплтона.

Окружной прокурор расстегнул портфель и достал пачку документов.

– Я прочту вам данные под присягой показания служанки, которая их нашла, – нервно перебирая бумаги, сказал он. – Видите ли, в тот день Джон Темплтон рано ушел из офиса в Нью-Йорке, сообщив отцу, что собирается посетить мисс Уэйнрайт. Он сел на поезд в три-двадцать, благополучно прибыл в Уиллистон, прямиком отправился к Уэйнрайт и, несмотря на множество хлопот по поводу завтрашней свадьбы, остаток дня провел у нее. А дальше начинаются загадки. К ним никто не приходил. Во всяком случае, так утверждает служанка, которая обычно откликается на звонки. Правда, она была занята с другими членами семьи, и потом, полагаю, что входная дверь была не заперта. У нас в Уиллистоне двери обычно запирают только на ночь.

Он нашел нужный документ и помолчал, прежде чем изложить нам известные факты.

– Миссис Уэйнрайт и мисс Мэриан Уэйнрайт, сестра покойной, занимались домашними делами. Миссис Уэйнрайт решила о чем-то посоветоваться с мисс Лорой. Она позвала служанку и спросила, дома ли мистер Темплтон и мисс Уэйнрайт. Служанка ответила, что узнает, и вот ее показания. К-х-м! Я пропускаю формальности. «Я постучала в дверь библиотеки два раза, но мне никто не ответил, и я решила, что они ушли на прогулку или, может быть, поехали куда-то за город, как это часто делали. Я приоткрыла дверь и заглянула внутрь. В комнате стояла тишина, странная, подозрительная тишина. Я открыла дверь пошире и посмотрела на диван в углу. Там я увидела мисс Лору и мистера Темплтона в очень странных позах. Казалось, что они спят. Его голова откинулась назад, на спинку дивана, а лицо выражало ужас. Он выглядел бледным как мел. Ее голова лежала щекой у него на плече, а лицо тоже было бледным и выражало ужас. Их правые руки крепко сцепились между собой».

«Я позвала их. Они не ответили. Тогда меня ошеломила ужасная правда. Они были мертвы. У меня помутилось в голове, но я быстро взяла себя в руки и с криком о помощи бросилась в комнату миссис Уэйнрайт, где сообщила, что они мертвы. Миссис Уэйнрайт упала в обморок. Мисс Мэриан вызвала доктора по телефону, и мы вместе привели ее мать в чувство. Мисс Мэриан вела себя очень хладнокровно, и я даже не знаю, что бы мы, слуги, делали без ее указаний. В доме царил ужас, а мистера Уэйнрайта дома не было».

«Когда я открыла дверь библиотеки, то не почувствовала никакого запаха. Никаких бутылочек, флакончиков, тюбиков или чего-то другого, где мог бы находиться яд, я не находила и не убирала. Насколько мне известно, не делал этого и никто другой».

– И что было дальше? – с интересом уточнил Крейг.

– Приехал семейный доктор, который тут же послал за коронером, а потом и за мной. Видите ли, он сразу же подумал об убийстве.

– Но коронер, как я понимаю, считает иначе? – предположил Кеннеди.

– Коронер заключил, что это случайная смерть. Он утверждает, что все обстоятельства определенно свидетельствуют об удушении. В то же время, как они могли задохнуться? Они в любое время имели возможность выбежать из комнаты. Дверь ведь не была заперта. Вот я и говорю, что, несмотря на тот факт, что при обследовании у них ни во ртах, ни в желудках, ни в крови яд не обнаружен, я все равно считаю, что Джон Темплтон и Лора Уэйнрайт были убиты.

Кеннеди задумчиво посмотрел на часы.

– Вы рассказали достаточно для того, чтобы мне захотелось самому повидаться с коронером, – произнес он. – Если мы вместе с вами отправимся следующим поездом в Уиллистон, вы, мистер Уитни, сумеете организовать нам с ним получасовую беседу по этому делу?

– Да, конечно. Но тогда нам надо отправляться немедленно. Я закончил свое другое дело в Нью-Йорке. Инспектор О’Коннор… Ах, да, вы его знаете… Так вот, он обещал обеспечить присутствие всех, кого я считаю важными свидетелями в этом деле. Поехали, джентльмены: на другие вопросы я отвечу вам в поезде.

Когда мы устроились в вагоне для курящих, Уитни заметил тихим голосом:

– Говорят, существует только одно преступление, которое труднее расследовать, чем то, что совершено при запутанных обстоятельствах. Это преступление, совершенное при простых и очевидных обстоятельствах.

– А вы уверены, что обстоятельства просты и очевидны? – спросил Крейг.

– Профессор, – ответил прокурор, – в этом деле я не уверен ни в чем. Иначе мне не потребовалась бы ваша помощь. Я бы хотел, чтобы заслуга его раскрытия принадлежала мне, но вижу, что мне это не по плечу. Представьте себе: у нас до сих пор нет никакого следа, по крайней мере, такого, который хотя бы что-то обещал. А ведь мы работаем день и ночь уже целую неделю. Сплошной мрак. Факты так просты, что мы просто не знаем, что искать. Перед нами как будто чистый лист бумаги.

Кеннеди промолчал, и окружной прокурор продолжил:

– Я не виню мистера Нотта, коронера, за то, что он посчитал это случайностью. Но, на мой взгляд, опытный преступник специально организовал такие обстоятельства, которые своей простотой ставят нас в тупик. Вы помните, что входная дверь была не заперта. Этот человек мог зайти в дом незамеченным, что совсем нетрудно сделать, потому что Уэйнрайты живут на отшибе. Возможно, убийца принес отравленный напиток и заставил своих жертв его выпить. А потом так же быстро и тем же путем ушел, унеся с собой все улики. Это, как я считаю, единственно возможное решение.

– Нет, это не единственное решение. Это лишь одно из возможных решений, – быстро прервал его Кеннеди.

– Вы считаете, что это сделал кто-то из домашних? – тут же уточнил я.

– Я считаю, – взвешивая каждое слово, ответил Крейг, – что дать им яд мог только человек, которого они оба хорошо знали.

Наступило молчание, которое прервал я.

– Как я слышал в редакции «Стар», многие жители Уиллистона поговаривают, что Мэриан сильно завидовала своей сестре Лоре, которая сумела завладеть таким завидным женихом. И это подозрительно.

Уитни достал из своего объемистого портфеля еще один документ. Это были показания, данные под присягой и подписанные миссис Уэйнрайт. Там говорилось:

«Перед лицом Господа Бога утверждаю, что моя дочь Мэриан не виновна. Если вы хотите узнать больше, изучите прошлую жизнь мистера Темплтона до того, как они обручились с Лорой. Лора никогда в жизни не совершила бы самоубийство, даже если бы мистер Темплтон отказался на ней жениться. Она была слишком веселой и жизнерадостной. И мистер Уэйнрайт, и я сама всегда относились к нашим дочерям Лоре и Мэриан совершенно одинаково. Разумеется, они иногда ссорились, как бывает у всех сестер, но, насколько мне известно, у них никогда не было серьезных разногласий. Я знаю это, потому что у меня с нашими девочками всегда были близкие отношения. Нет, Лору убил кто-то посторонний».

Похоже, Кеннеди не счел это заявление очень важным.

– Давайте разберемся, – задумчиво начал он. – Во-первых, перед нами молодая женщина, чрезвычайно обаятельная и привлекательная как внешне, так и по характеру. У нее скоро свадьба, и, если верить сообщениям, ее счастью ничто не угрожает. Во-вторых, перед нами молодой мужчина, по общему мнению, с горячим, энергичным, оптимистическим характером. По-видимому, у него есть все, ради чего стоит жить. Пока все хорошо. Как я понимаю, все, кто расследовал это дело, старались исключить версии двойного самоубийства и убийства и самоубийства. Если все имеющиеся у нас факты верны, то это правильно. Мы это уточним позднее, при разговоре с коронером. А теперь, мистер Уитни, может, вы познакомите нас с тем, что узнали о прошлом двух несчастных влюбленных.

– Итак, Уэйнрайты – старожилы Уэстчестера. Они не очень богаты, но относятся к настоящей аристократии графства. У них только двое детей: Лора и Мэриан. Темплтоны относятся к тому же кругу. Все их дети ходили в частную школу в Уайт-Плейнс, где познакомились со Сквайлером Вандердайком. Эта четверка составляла своего рода аристократию школы. Я говорю об этом, потому что позднее Вандердайк стал первым мужем Лоры. Так что брак с Темплтоном стал для нее второй попыткой.

– Как давно они развелись? – сосредоточенно спросил Крейг.

– Около трех лет назад. Чуть погодя я расскажу об этом. Сестры поступили в колледж вместе, Темплтон стал изучать юриспруденцию, а Вандердайк поступил на факультет гражданского строительства. Дружба четверки на этом закончилась, но Лора и Вандердайк сохранили близкие отношения. Получив специальность, Вандердайк, благодаря своему дяде, занимавшему должность вице-президента Центральной железной дороги, поступил туда в строительный отдел, и они с Лорой поженились. Насколько мне удалось установить, в колледже Вандердайк слыл компанейским человеком, и примерно через два года после свадьбы его жена узнала то, что было известно всем в Уиллистоне: Вандердайк поддерживал особые отношения с женщиной по имени мисс Лапорт, живущей в Нью-Йорке.

– Лора Вандердайк, – продолжал Уитни, – сразу же наняла частного детектива для слежки за ним и на основе полученных улик потребовала развод. Все нужные документы были оформлены, и она снова взяла свою девичью фамилию.

– Как я сумел выяснить, Вандердайк исчез из ее жизни. Он уволился с железной дороги и присоединился к группе инженеров, работающих в верховьях Амазонки. Позднее он перебрался в Венесуэлу. Мисс Лапорт примерно тогда же тоже уехала в Южную Америку и некоторое время жила в Венесуэле, а потом в Перу.

– Похоже, Вандердайк порвал все свои прежние связи, но в настоящее время, как я выяснил, он находится в Нью-Йорке, где привлекает инвесторов для компании, по разработке недавно открытых залежей асфальта где-то в глухих местах Венесуэлы. Мисс Лапорт тоже вернулась в Нью-Йорк уже как миссис Ролстон с заявкой на ведение разработок в горах Венесуэлы.

– А Темплтон? – спросил Крейг. – У него были предыдущие матримониальные опыты?

– Нет, ничего не было. Разумеется, любовные связи были, в основном, среди членов загородного клуба. Он, кстати, тоже близко познакомился с мисс Лапорт, когда учился на юридическом факультете в Нью-Йорке. Но после того как начал работать, похоже, на пару лет забыл о девушках. Он стремился сделать карьеру и ради этого ни перед чем не останавливался. Он стал членом коллегии адвокатов, и отец взял его в качестве младшего партнера в фамильную фирму Темплтонов «Миллс и Темплтон». Вскоре он специализировался на расследованиях дел компаний, обещающих скорое богатство. Мне удалось выяснить, что расследования он вел успешно.

Кеннеди кивнул.

– А каков он был как человек, этот Темплтон? – спросил он.

– Очень известный как в загородном клубе, так и в профессиональной среде в Нью-Йорке, – сообщил окружной прокурор. – Была у него командирская жилка… Темплтоны все такие. Сомневаюсь, что найдется много молодых людей, даже с такими же связями, которые сумели бы к тридцати пяти годам завоевать подобную репутацию. В обществе он тоже пользовался популярностью, особенно привлекая пронырливых мамаш из загородного клуба, у которых дочери ходили в невестах. Он увлекался автомобилями и различными видами спорта, но был силен и в политике. Поэтому и рос так быстро.

– Словом, если вкратце, то Темплтон снова встретился с девицами Уэйнрайт                                                   прошлым летом в отеле на Лонг-Айленде. Сестры как раз вернулись из длительной поездки за границу, где провели большую часть времени на Дальнем Востоке со своим отцом, у фирмы которого есть деловые интересы в Китае. Девушки очень привлекательны. Они ездят верхом и играют в теннис и гольф лучше многих мужчин. Поэтому Темплтон стал частым гостем в доме Уэйнрайтов в Уиллистоне.

– От людей, которые хорошо знакомы с ними, я узнал, что сначала он обратил внимание на Мэриан, эффектную и амбициозную молодую женщину. Почти каждый день автомобиль Темплтона останавливался у дома Уэйнрайтов, и девушки вместе с ним и одним из его приятелей по загородному клубу отправлялись прокатиться. Мне говорили, что тогда Мэриан всегда садилась на переднее сиденье рядом с Темплтоном. Но в Уиллистоне все на виду, и через несколько недель пошли разговоры о том, что теперь переднее сиденье занимает Лора. Частенько она и сама вела машину, причем делала это очень умело. Короче говоря, вскоре после этого было объявлено о помолвке…

Когда мы уже шли с уютной маленькой станции Уиллистон, Кеннеди спросил:

– Еще один вопрос, мистер Уитни. Как Мэриан отнеслась к помолвке.

Окружной прокурор заколебался.

– Буду предельно откровенен, мистер Кеннеди, – наконец ответил он. – В загородном клубе мне говорили, что отношения между девушками стали холодными. Потому-то я попросил миссис Уэйнрайт дать показания. Я стараюсь быть справедливым по отношению ко всем, кто замешан в этом деле.

Несмотря на позднее время, мы нашли коронера вполне расположенным к беседе.

– Мой друг мистер Уитни все еще придерживается версии отравления, – начал коронер. – Между тем все, абсолютно все, свидетельствует об асфиксии. Если бы я обнаружил в помещении хотя бы слабые следы светильного газа, я сразу дал бы заключение об асфиксии. Все симптомы говорят именно об этом. Но асфиксия вызвана не утечкой бытового газа.

В комнате стоит антикварный светильник на древесном угле, и я удостоверился, что он горел. Несмотря на хорошую вентиляцию, подобное устройство повышает уровень окиси углерода, то есть угарного газа, всегда присутствующего в продуктах горения, до пяти или даже десяти процентов. Даже незначительное количество этого газа в помещении не проявляет себя запахом, но вызывает сильную головную боль. Известен случай, когда целая семья в Глазго незаметно для себя отравилась из-за утечки этого газа. Если его уровень в воздухе превышает один процент, это уже смертельно опасно, особенно если дышать таким воздухом длительное время. Как вы знаете, такая ядовитая газовая смесь, губительная для человека, образуется при горении и, например, после взрыва в руднике.

Я хочу поделиться с вами секретными сведениями, которые еще не попали в газеты. Сегодня я провел эксперимент в закрытой комнате с зажженным светильником. На некотором расстоянии от него я поместил кошку в клетке, чтобы она не могла убежать. Через полтора часа кошка погибла от асфиксии.

Коронер сообщил об этом с триумфальным видом, который заставил окружного прокурора помрачнеть.

Кеннеди внимательно выслушал этот рассказ.

– Вы сохранили образцы крови мистера Темплтона и мисс Уэйнрайт? – спросил он.

– Разумеется. Они в моем кабинете.

Коронер, который одновременно являлся местным врачом, провел нас к себе в частный кабинет.

– А где кошка? – уточнил Крейг.

Доктор Нотт показал на закрытую корзину.

Кеннеди тут же взял образец крови животного и сравнил его на свет с образцами крови людей. Разница была очевидной.

– Понимаете, – объяснил Крейг, – оксид углерода, смешиваясь с кровью, разрушает красные кровяные тельца и меняет цвет крови. Нет, доктор, боюсь, что влюбленных убил не угарный газ. Хотя кошку, несомненно, убил именно он.

Доктор Нотт помрачнел, но не сдался.

– Если на кону стоит моя медицинская репутация, – повторил он, – мне придется настоять на асфиксии. Ошибиться я не могу, слишком часто я ее видел. Виновата здесь окись углерода или что-то другое, но Темплтон и мисс Уэйнрайт умерли от удушья.

Теперь уже Уитни рискнул высказать свое мнение.

– Я всегда склонялся к версии цианистого калия, который могли подсыпать в напиток или, скажем, ввести с помощью шприца, – сказал он. – Один из химиков сообщил, что во ртах у жертв, возможно, сохранились слабые следы этого яда.

– Если бы смерть произошла от цианистого калия, – заметил Крейг, задумчиво глядя на две колбы, стоящие на столе, – эти образцы стали бы синеватыми и комковатыми. Но это не так. И потом, в слюне содержится вещество, которое участвует в процессе пищеварения. Оно дает такую реакцию, что его можно легко спутать со слабыми следами цианистого калия. Полагаю, это объясняет открытие химика, ни больше, ни меньше. Нет, версия цианистого калия не годится.

– Один из химиков вспомнил про рвотный орех, – поддержал его коронер. – Он сказал, что это был не рвотный орех, но анализ крови показал что-то очень похожее на него. Кстати, мы искали следы морфия, хлороформа, эфира, всех обычных ядов, а также некоторых менее известных алкалоидов. Поверьте, профессор Кеннеди, это была асфиксия.

По выражению лица Кеннеди я понял, что в сплошной тьме блеснул наконец луч света.

– У вас в кабинете есть скипидар? – спросил он.

Коронер покачал головой и взялся было за телефон, чтобы позвонить в местную аптеку.

– Или эфир? – остановил его Крейг. – Сойдет и эфир.

– Да, конечно, сколько угодно.

Крейг отлил немного крови из одной колбы в пробирку и добавил туда несколько капель эфира. Там образовалось темное облачко и выпал осадок. Кеннеди спокойно улыбнулся и тихо, словно только для себя, произнес:

– Так я и думал.

– Что это? – с любопытством спросил коронер. – Рвотный орех?

Гладя на черный осадок, Крейг покачал головой.

– Насчет асфиксии вы совершенно правы, доктор, – медленно произнес он. – Но причина ее другая. Дело не в окиси углерода и не в бытовом газе. Вы, мистер Уитни, тоже правы насчет яда. Но об этом яде никто из вас не слышал.

– Что же это? – дружно спросили мы.

– Позвольте мне взять эти образцы и провести еще несколько тестов. Я уверен, что не ошибаюсь, но для меня это тоже новость. Подождите до завтрашнего вечера, когда я завершу создание цепочки улик. Тогда я сердечно приглашаю вас всех прибыть ко мне в университетскую лабораторию. Вас, мистер Уитни, я попрошу взять с собой ордер на арест некоего неизвестного лица. Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы Уэйнрайты, в частности Мэриан, тоже были там. Можете сообщить инспектору О’Коннору, что нам нужны мистер Вандердайк и миссис Ролстон как ключевые свидетели… А теперь пора расстаться, но не забудьте обязательно обеспечить присутствие этих пяти человек. Спокойной ночи, джентльмены.

Обратно в город мы ехали молча, только на подъезде к станции Кеннеди заметил:

– Видите ли, Уолтер, эти люди, как и газетчики, заблудились в море самых разных фактов. Они думали о них больше, чем о самом преступлении. Я вот пытаюсь придумать, как получить все возможные сведения о концессии Вандердайка, заявке на рудник миссис Ролстон и точном маршруте Уэйнрайтов в путешествии на Дальний Восток. Вы уверены, что сумеете раздобыть для меня всю эту информацию? Полагаю, что мне потребуется целый день, чтобы выделить тот яд и на этой основе создать убедительную цепь доказательств. Тем временем, вы очень поможете мне, если сумеете встретиться с Вандердайком и миссис Ролстон. Уверен, что они покажутся вам очень интересными людьми.

– Мне говорили, что эта женщина прекрасный специалист в области финансов, – ответил я, молча соглашаясь с поручением Крейга. – По ее словам, рудник, на который она подала заявку, расположен рядом с разработками группы крупнейших американских капиталистов, которые не хотят терпеть конкурента. Эта история помогает ей загребать деньги лопатой везде, где удается. Вандейрдайка я не знаю, никогда о нем раньше не слышал, но наверняка он ведет такую же затейливую игру.

– Только не проговоритесь им, что беседуете в связи с этим делом, – предостерег меня Крейг.

Назавтра с самого утра я отправился в поисках фактов. Правда, Кеннеди опередил меня и уже работал в лаборатории. Разговорить миссис Ролстон о ее затруднениях с властями оказалось совсем не трудно. Для этого мне даже не потребовалось затрагивать тему о смерти Темплтона. Она охотно сообщила, что при ведении ее дела он отнесся к ней несправедливо, хотя они были хорошо знакомы с ним очень давно. Она даже дала понять, что, по ее мнению, он представлял группу капиталистов, которые старались с помощью властей закрепить свою монополию и воспрепятствовать созданию ее разработок. Было это заблуждение или просто часть ее хитроумного плана, я не сумел выяснить. Однако заметил, что о Темплтоне она говорила взвешенно и бесстрастно, изо всех сил стараясь возложить вину за вмешательство властей только на своих конкурентов.

Меня очень удивило, когда я обнаружил в справочнике, что офис Вандердайка находится этажом ниже в том же здании. Он был открыт, но дела там еще не велись из-за формальностей с Почтовой службой.

Вандердайк был из тех людей, которых я повидал уже немало. Изысканно одетый, он наглядно демонстрировал все признаки процветания, что является основным капиталом, когда человек занимается продажей ценных бумаг. Когда я сказал, что в тяжбе с Почтовой службой представляю другую сторону, он схватил мою протянутую руку обеими руками так, словно знал меня всю жизнь. Только то, что он никогда меня раньше не встречал, помешало ему обращаться ко мне по имени. Я сделал себе заметку в памяти о наборе его драгоценностей, включая булавку в галстуке, напоминающую всемирно известный алмаз Хоупа, массивную цепь от карманных часов поперек груди и  великолепный лазуритовый перстень с печаткой на руке, обхватившей мою руку. Он заметил, что я смотрю на перстень, и улыбнулся.

– Дорогой друг, у нас такие запасы этого камня, что мы могли бы разбогатеть, если бы достали технику для его разработки. Знаете, сэр, у нас столько лазурита, что мы изготовили бы достаточно ультрамарина для всех художников на планете до скончания веков. По сути, его можно просто дробить и продавать как краску. И это только небольшое дополнение к основному богатству нашей концессии. Главное там асфальт. Вот где большие деньги. Когда мы возьмемся за дело, старый асфальтовый концерн просто растает, да-да, растает.

Он выпустил облачко табачного дыма и позволил ему растаять в воздухе.

Однако, когда речь пошла о тяжбах, Вандердайк оказался куда менее разговорчивым, чем миссис Ролстон, но в то же время гораздо более снисходительным по отношению к Почтовой службе и Темплтону.

– Бедняга Темплтон, – сказал он. – Много лет назад, еще в детстве, мы дружили. Вместе ходили в школу и все такое прочее. Но с тех пор, как я встал у него на пути… Нет, скорее, он встал у меня на пути в этом разбирательстве. Так вот, с тех пор я мало что о нем знаю. Должен признать, что он был умный парень. Для штата это потеря. Но мои адвокаты говорят, что мы все равно выиграли бы дело, даже если бы эта трагедия не случилась. Совершенно неожиданный случай, верно? Я по старой памяти прочитал, что пишут об этом газеты, но так ничего и не понял.

Я промолчал, только удивился, что он так легко обошел смерть женщины, которая когда-то была его женой. Однако я не сказал ничего. Поэтому он вновь завел речь о сокровищах венесуэльской концессии и вручил мне кое-какую «литературу», которую я сунул в карман для последующего просмотра.

От Вандердайка я отправился в редакцию испано-американской газеты, чей редактор был отлично информирован о южноамериканских делах.

– Знаю ли я миссис Ролстон? – переспросил он, закуривая черную сигару из тех, которые выглядят устрашающе, но на поверку оказываются очень слабыми. – Можно сказать, да. Я расскажу вам о ней небольшую историю. Три или четыре года назад она появилась в Каракасе. Я не знаю, кем был мистер Ролстон, возможно, никакого мистера Ролстона вообще не существовало. Как бы то ни было, она установила связи с официальными кругами правительства Сиприано Кастро и добилась успеха в самых разных аферах. Отличная деловая хватка помогла ей представлять интересы определенной группы американцев. Однако, как вы, наверно, помните, вскоре после ухода Кастро все его бывшие высокопоставленные приверженцы тоже были отстранены от власти. Похоже, некоторые старые концессионеры поддерживали обе стороны. А эта американская группа была связана с человеком по имени Вандердайк, который находился на стороне противников Кастро. Словом, когда миссис Ролстон пришлось уехать, она спокойно уплыла через Панаму на другую сторону континента, в Перу. Они ей хорошо заплатили, и Вандердайк сыграл в этом решающую роль.

И, конечно, они с Вандердайком были хорошими друзьями, очень близкими. Думаю, они познакомились еще здесь, в Штатах. И свои роли в то время сыграли отлично. Но дела в Венесуэле пошли плохо, и концессионеры посчитали, что Вандердайк им тоже больше не нужен. Вот они оба, Вандердайк и миссис Ролстон, и оказались теперь здесь, в Нью-Йорке, с двумя самыми скандальными схемами финансирования, которые когда-либо предпринимались на Уолл-стрит. Офисы у них в одном здании, они тесно сотрудничают. А недавно я узнал, что ими обоими заинтересовался генеральный прокурор штата.

С этой информацией и очень скудными сведениями о поездке Уэйнрайтов на Дальний Восток, где они, очевидно, побывали в каких-то захолустных местах, я поспешил к Кеннеди. Его я нашел в окружении бутылей, пробирок, колб, реторт, горелок Бунзена и прочих, как я решил, атрибутов науки и искусства химии.

Мне не понравился его вид. Руки у него дрожали, глаза слезились, но его задело, когда я предположил, что он слишком увлекся расследованием дела. Меня обеспокоило его состояние, но, не желая его обижать, я ушел, позволив ему продолжить работу до конца дня, и вернулся только к обеду, чтобы проследить, не забыл ли он о еде. Профессор уже заканчивал приготовления к вечеру. Понятно, что они были просты. Практически единственное, что я увидел, это прибор, состоящий из резиновой воронки, соединенной с резиновой трубкой, которая, в свою очередь, была опущена в колбу, на четверть наполненную водой. Из колбы выходила еще одна трубка, которая подсоединялась к баллону с кислородом.

На столе стояли колбы с различными жидкостями и лежали какие-то химикалии. Среди прочего было там еще что-то вроде разрезанной тыквы, внутренние стенки которой покрывало черное вещество, а в углу стоял ящичек, откуда раздавались такие звуки, словно там находилась какая-то живность.

Я не стал приставать к Кеннеди с вопросами, только обрадовался, что он согласился прогуляться со мной в многолюдный ресторанчик.

В тот вечер в лаборатории Кеннеди собралось на редкость много гостей. Пришли мистер и миссис Уэйнрайт, а также мисс Мэриан, причем женщины скрыли лица вуалями. В числе первых появились доктор Нотт и мистер Уитни. Позднее подошли мистер Вандердайк и последними миссис Ролстон и инспектор О’Коннор. Чувствовалось, что некоторые гости явились сюда неохотно.

– Для начала, – заявил Кеннеди, – я вкратце изложу все факты в этом деле.

И он суммировал их, сделав, к моему удивлению, особый упор на доказательствах того, что влюбленная пара погибла от асфиксии.

– Но это не обычное удушение, – продолжал он. – В этом случае мы имеем дело с одним из самых малоизвестных ядов. Мельчайшая доза вещества, которую невозможно увидеть невооруженным взглядом, на кончике шприца или ланцета, укол, едва ощутимый при любых обстоятельствах, а тем более, когда внимание чем-то отвлечено, – и никакая сила в мире, если жертва не предупреждена заранее и не подготовилась, уже не спасет человека, которому сделали такой укол.

Крейг помолчал, но никто из гостей не выказал особого волнения.

– Как я установил, этот яд воздействует на так называемые замыкательные пластинки мышц и нервов. Результатом этого становится полный паралич при сохранении сознания, чувственных ощущений, кровообращения и дыхания до наступления конца. Видимо, это самый мощный седатив из тех, что мне известны. Введенный даже в самом незначительном количестве, он вызывает в конце концов смерть от асфиксии – из-за паралича дыхательных мускулов. Именно поэтому такая асфиксия очень удивила коронера… Сейчас я введу белой мыши небольшую дозу сыворотки крови жертв.

Он вынул из коробки мышку и с помощью шприца ввел ей сыворотку. Укол был таким легким, что мышь даже не вздрогнула, но мы увидели, что жизнь как бы покидает ее без боли и сопротивления. У нее просто остановилось дыхание.

Потом Кеннеди взял тыкву, которую я видел у него на столе, и ножом подцепил крохотную частичку черного, похожего на лакрицу вещества, которым она была покрыта. Растворив эту частичку в спирте, он стерильным шприцом повторил эксперимент с другой мышью. Эффект был точно таким же, как и с кровью.

Я не заметил эмоциональной реакции ни у кого из присутствующих, только мисс Мэриан Уэйнрайт еле слышно вскрикнула. Я не смог понять, что тому причиной: мягкосердечность или чувство вины.

Мы все внимательно следили за действиями Крейга. Особенно заинтересовался ими доктор Нотт, который теперь решил вмешаться.

– Профессор Кеннеди, можно задать вопрос? Действительно, обе мыши погибли совершенно одинаково, но есть ли у вас доказательство, что в обоих случаях действовал один и тот же яд? Если яд один и тот же, вы можете доказать, что он воздействует на человека аналогичным образом? И что в крови у жертв его обнаружено достаточно, чтобы причинить им смерть? Иными словами, я бы хотел, чтобы все сомнения были исключены. Почему вы совершенно уверены, что этот яд, который вы обнаружили вчера вечером у меня в кабинете в этом черном налете, когда добавили эфир, – почему вы считаете, что именно он вызвал у жертв асфиксию?

Спокойный ответ Крейга поразил меня как никогда раньше.

– Я выделил его в крови жертв, извлек оттуда, стерилизовал и испробовал на себе.

Мы продолжали слушать Крейга, не сводя с него глаз, в безмолвном изумлении.

– В общем, я сумел выдержать введение шести сантиграммов[1] яда из образцов крови жертв, – продолжил он. – Начал я с небольшой дозы в два сантиграмма. Я ввел ее себе подкожно в правую руку. Потом я стал медленно дополнять полученную дозу до трех, а затем и четырех сантиграммов. Никаких заметных изменений я не почувствовал, кроме небольшого головокружения, еле заметной потери пространственной ориентировки, выраженной апатии, а также исключительно сильной и продолжительной головной боли. Зато пять сантиграммов дали уже заметный эффект. Головокружение и потеря пространственной ориентировки стали мучительными. А когда я ввел шесть сантиграммов, то есть все полученное из образцов крови, то по-настоящему испугался, что расстанусь с жизнью прямо сейчас, в этой лаборатории.

Вероятно, с моей стороны было не слишком благоразумно делать себе такие инъекции в тот день, когда я, можно сказать, перегрелся и переутомился, долго и упорно занимаясь этим делом. Но, как бы то ни было, последний сантиграмм, добавленный к предыдущим пяти, заставил меня испугаться, что именно он и завершит мой эксперимент раз и навсегда.

Через три минуты после инъекции головокружение и потеря пространственной ориентации настолько усилились, что хождение стало почти невозможным. Еще через минуту меня внезапно охватила слабость, а серьезные трудности с дыханием заставили меня осознать, что мне просто необходимо ходить, махать руками, словом, как-то двигаться. Мне показалось, что легкие у меня слиплись, а грудные мышцы отказываются работать. Все поплыло у меня перед глазами, и вскоре мне пришлось двигаться по лаборатории неверными шагами, сильно опираясь на край стола, чтобы не упасть на пол. Мне показалось, что я несколько часов с трудом ловил воздух. Это напомнило мне о том, что я испытал когда-то в «Пещере ветров» у Ниагарского водопада, где в атмосфере больше воды, чем воздуха. Судя по часам, такое предсмертное состояние длилось всего двадцать минут. Но такие двадцать минут невозможно забыть, и я советую всем, кто по глупости решится повторить мой эксперимент, остановиться на уровне пяти сантиграммов.

Сколько ввели жертвам, доктор Нотт, сказать не могу, но наверняка намного больше, чем ввел себе я. Шесть сантиграммов, которые я выделил из образцов крови, это всего лишь девять десятых грана. Полагаю, я ответил на ваш вопрос.

Доктор Нотт был так ошеломлен, что не сумел ничего произнести.

– Так что же это за смертельный яд? – продолжал Крейг, предвосхищая наши вопросы. – Мне удалось получить его образец в Музее естественной истории. Он содержится там в небольшой тыкве, которую иначе называют калабаш. Это черноватое хрупкое вещество покрывает стенки тыквы, как если бы его налили туда в жидком виде и оставили высохнуть. По сути, так и поступают те, кто изготавливает этот яд в ходе длительного и частично тайного процесса.

Он положил тыкву на край стола, где мы все могли ее видеть. Честно говоря, мне даже смотреть на нее было страшно.

– Первым привез это вещество в Европу известный путешественник сэр Роберт Шомбург, а описал его Дарвин. Сейчас оно есть в продаже, и его можно найти в «Фармакопее США» как лекарство. Оно используется как стимулятор сердечной деятельности, но, разумеется, в минимальных дозах.

Крейг открыл книгу на заложенной им странице:

– По крайней мере, один человек в этом помещении может оценить характерные особенности того эпизода, который я собираюсь прочесть. Он иллюстрирует, как выглядит смерть от этого яда. Два туземца из той части света, откуда происходит это вещество, однажды вели охоту. Их оружие составляли духовые трубки и колчаны с тонкими, изготовленными из бамбука стрелками, чьи кончики были смазаны этим ядом. Один из них пустил стрелку вверх, но промахнулся. Стрелка отскочила от дерева и упала на самого охотника. Вот как описывает другой туземец то, что произошло дальше:

«Куакка вынимает стрелу из плеча. Молча. Кладет ее в колчан и бросает его в ручей. Отдает мне духовую трубку для своего маленького сына. Говорит, чтобы я передал его прощальный привет жене и всей деревне. Потом ложится на землю. Его язык больше не шевелится. Глаза не смотрят. Он складывает руки. Он медленно перекатывается. Его губы двигаются без звука. Я слышу его сердце. Оно стучит быстро, а потом медленно. Куакка выстрелил свою последнюю стрелку вурали».

Мы переглянулись, чувствуя, как нас охватывает ужас. Вурали. Что это? В помещении несколько путешественников, побывавших на Востоке и в Южной Америке. Кто знаком с этим ядом?

– Вурали, он же кураре, – неторопливо пояснил Крейг, – это хорошо известный яд, которым в Южной Америке, в верховьях Ориноко, смазывают кончики стрел. Его основной ингредиент добывают из коры дерева стрихнос токсифера, от которого получают и рвотные орехи.

И тут меня осенило. Я быстро бросил взгляд в ту сторону, где чуть позади миссис Ролстон сидел Вандердайк. Как подсказали мне его каменный взгляд и затрудненное дыхание, он понял, что значит эксперимент Кеннеди.

– О Господи, Крейг! – выдохнул я. – Рвотное!.. Скорее!.. Вандердайк…

Мелькнувшей на лице у Вандердайка улыбки было достаточно, чтобы сообщить, что он для нас уже недоступен.

– Вандердайк, – произнес Крейг, сохраняя спокойствие, которое показалось мне жестоким. – Значит, это вы были тем гостем, который последним видел Лору Уэйнрайт и Джона Темплтона в живых? Я не знаю, выпускали ли в них стрелки, но вы – убийца.

Как бы в знак согласия Вандердайк поднял руку. Она медленно опустилась, и я заметил перстень с синим лазуритом.

Миссис Ролстон бросилась к нему.

– Сделайте же что-нибудь! У кого-нибудь есть противоядие? Не дайте ему умереть! – выкрикнула она.

– Вы убийца, – повторил Кеннеди, как бы требуя последнего ответа.

Рука снова двинулась в знак подтверждения, а Вандердайк пошевелил пальцем, на котором сверкал перстень.

Пока наше внимание было приковано к Вандердайку, мисс Ролстон незаметно подошла к столу и схватила тыкву. Прежде чем О’Коннор сумел ее остановить, она сунула язык в черное вещество внутри нее. Ей досталось совсем немного, потому что О’Коннор тут же смахнул его с ее губ и, разбив стекло, выбросил тыкву в окно.

– Кеннеди, – отчаянно выкрикнул он. – Миссис Ролстон проглотила его.

Кеннеди так сосредоточился на Вандердайке, что мне пришлось повторить слова инспектора. Не поднимая головы, Крейг сказал:

– Да ладно, его можно глотать. Странно, но этот яд не приносит особого вреда, даже если проглотить его большое количество. Сомневаюсь, чтобы миссис Ролстон когда-нибудь раньше слышала о нем, разве что какие-то слухи. Иначе она бы поцарапала себе кожу вместо того, чтобы глотать.

Если раньше Крейг не обращал внимание на состояние Вандердайка, то теперь, когда признание было получено, ретиво взялся за работу. Он быстро положил Вандердайка навзничь на полу и достал устройство, которое я видел днем.

– Я к этому подготовился, – торопливо пояснил Кеннеди. – Это аппарат для искусственного дыхания. Нотт, накройте ему нос резиновой воронкой и пустите кислород из баллона. Вытащите у него изо рта язык, чтобы он не опустился, не перекрыл горло и не задушил его. Я поработаю с руками. Уолтер, сделайте из носового платка давящую повязку и перетяните мускулы его левой руки. Это не позволит яду из руки распространиться по всему телу. От этого яда есть только одно противоядие – искусственное дыхание.

Кеннеди энергично работал, выполняя те же движения, как и при спасении утопленника. Миссис Ролстон опустилась на колени рядом с Вандердайком, целуя ему руки и лоб и тихо плача.

– Скайлер, бедный мальчик, даже не знаю, как он ухитрился это сделать. Я весь день провела с ним. Мы ездили в машине, и когда проезжали по Уиллистону, он сказал, что на минутку остановится и пожелает Темплтону счастья. Я ничуть не удивилась этому, потому что он больше не сердился на Лору Уэйнрайт, а Темплтон, выступая в тяжбе против нас, всего лишь выполнял свои обязанности адвоката. Я простила Джона за то, что он оказался на стороне обвинения, а вот Скайлер, как оказалось, нет. О мой бедный мальчик, зачем ты это сделал? Мы могли бы куда-нибудь уехать и начать все сначала… Это было бы не впервые.

Наконец, ресницы у Вандердайка дрогнули, и он пару раз самостоятельно сделал вдох. Похоже, он осознал, где находится. Собрав все силы, он поднял руку, медленно провел ею по лицу и в изнеможении снова откинулся на спину.

И на этот раз все же ускользнул от правосудия. Царапину на лице нельзя было перекрыть давящей повязкой. Глаза у него потухли, он все еще слышал и понимал, но двигаться и говорить уже не мог. Жизнь медленно уходила из его конечностей, его лица, его груди и, наконец, его глаз. Вряд ли можно представить, какие страшные муки испытывал его разум, когда ощущал, как один за другим отмирают все органы его тела, которое в расцвете сил постепенно превращается в труп.

Я в отчаянии смотрел на царапину у него на лице.

– Как ему удалось это сделать? – спросил я.

Крейг осторожно снял у покойника с пальца перстень с лазуритом и внимательно его осмотрел. Возле голубого камня он обнаружил отверстие со спрятанной там иглой для инъекций. Она выдвигалась с помощью пружины и соединялась с небольшим хранилищем внутри перстня. Таким образом, убийца мог произвести смертельный укол, обмениваясь с жертвой рукопожатием.

У меня мороз пробежал по коже. Ведь и мою руку однажды сжимала рука с отравленным перстнем, который отправил Темплтона и его невесту, а теперь и самого Вандердайка на тот свет.



[1] Сантиграмм – одна сотая доля грамма. (Прим. переводчика.)


Перевод с английского: Михаил Максаков



Комментарии

  Амброз  БИРС   МОЙ СОБСТВЕННЫЙ ПРИЗРАК


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман