Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21      



Наталья  РЕЗАНОВА

  ТРЕТИЙ ДЕНЬ КАРНАВАЛА 

Статья была закончена аккурат, когда начало темнеть. И очень хорошо: иначе пришлось бы зажигать лампу, а керосин подорожал. Вдобавок от его сладкого запаха у меня начинает болеть голова.

Никто меня не торопил: из-за карнавала типография была закрыта, и у меня в запасе имелся еще день. На сей раз мне дали времени больше, чем обычно. Предполагаемое строительство подземки в Тримейне уже перестало быть горячей новостью, и шеф требовал «глубокого аналитического разбора» всех плюсов и минусов грядущей стройки. На кого еще свалить, как не на меня? Реакция городских властей предсказуема, а тут можно было отбрехаться – «баба писала, что она в этом понимает?»

Я ни в коем случае не склонна была осуждать шефа за эти милые уловки, но также не собиралась оповещать его, что могу работать быстрее, чем он думает. Иначе совсем на шею сядут, мать их… Могу я позволить себе хотя бы день отдохнуть, как все нормальные столичные жители? Правда, выспаться, как мечталось, все равно не удастся. Вскоре на улицах начнется самая потеха.

Я снимала мансарду в старом университетском квартале. После «великой перепланировки столицы», что последовала за гражданской войной, самые обветшалые дома здесь были снесены, но и тем, что поновее, было лет по двести. А новая застройка сюда еще не добралась. Потому и жилье здесь было дешево (относительно, конечно), и публика обитала соответственная. Когда они начинают веселиться, тут такой грохот и гам стоит, что иностранец решит – опять война началась.

А выползать смотреть на все эти шествия-танцы-пляски неохота. Мне этого добра в рабочее время хватает. Когда пишу театральные обзоры. Так что следует посмотреть, что осталось из жратвы, и все-таки попытаться поспать. Заткнув уши.

И в этот момент, разумеется, в дверь постучали. Неужто начальство все-таки пригнало посыльного за статьей?

– Кого там еще черти несут?

– Подруга моя, ты, как всегда, любезна.

Голос был мне знаком, и я сползла со стула, чтобы открыть дверь.

Либби ввалилась в комнату, шурша цветастым платьем с множеством оборок. Маска болталась на груди, белокурые кудряшки рассыпались по плечам и прилипали к потному лбу. Погода стояла нежаркая, но Либби то ли успела недавно сплясать на улице, то ли взмокла, взбираясь по крутой лестнице.

– Ну ты даешь! – бесцеремонно провозгласила она, плюхаясь на табуретку. – Третий день карнавала, а ты сидишь тут, как сова… Нет! Я этого так не оставлю. – Она стукнула кулаком по столу. – Веселиться!

Не то чтоб мы были такими уж близкими подругами, но давность знакомства давала Либби право на некоторую фамильярность. Мы вместе посещали муниципальную школу для девочек на улице маршала Рондинга. Паршивая была школа, надо сказать. Но ни у моих родителей, ни у родителей Либби не было средств оплачивать гимназию. А мы обе понимали, что надо так или иначе получить образование, поскольку придется зарабатывать на жизнь. Ибо фея, выдающая благонравным девочкам в награду за хорошее поведение богатых женихов, ушла в бессрочный отпуск.

После школы я потеряла Либби из виду, слышала только, что она устроилась сестрой милосердия в госпиталь святой Гизелы. И несколько лет спустя, когда я уже закрепилась в «Тримейнском курьере», встретила ее вновь. Жизнь репортера столичной газеты отнюдь не складывается из общения с разными богемными компаниями, хотя модные романы создают такое впечатление. И общаемся мы с этой публикой – актерами, музыкантами, художниками – чаще ради информации. Но общаемся, это верно. Вот в компании молодых художников я и встретила Либби. В качестве натурщицы.

История, которую она мне поведала, ничего удивительного в себе не содержала. Госпиталь святой Гизелы – старейшая и самая почтенная больница Тримейна, но, как и везде, сестрам там платят гроши. Прожить на них решительно невозможно. Либби стала искать приработков, и оказалось, что приработок приносит больше дохода. Вдобавок работа в больнице – тяжелая и грязная, а позируя, всяко не надрываешься. Да и возможность повеселиться есть, а Либби, что скрывать, любила это дело. О том, что будет после того, как она утратит товарный вид, Либби не задумывалась, поскольку в настоящее время проблем с заработками у нее не было. Либби – девица высокая, пышная, белокурая – во вкусе Рубенса или Кнаппертсбуша, и если вы посещаете вернисажи или вхожи в живописные салоны, то наверняка лицезрели ее в обликах античных богинь, наяд, дриад и тому подобных персонажей. Особой популярностью она пользуется у представителей школы «Эрдского пробуждения»: они считают, что со своей статью, русыми кудрями и голубыми глазами моя однокашница соответствует образу «северных дев-воительниц» (вот сейчас прямо она все бросила и ратоборствовать побежала, только папильотки из волос вынет).

И всю свою жизнерадостность Либби была намерена обрушить на меня.

– Хватит уже свои каракули черкать! Карнавал же! Будем развлекаться!

– А почему бы и нет… – иногда лучше уступить, чем спорить. Я убрала статью в ящик, нашарила под столом плетеную бутыль с красным фораннанским, оставшуюся после очередных гостей, и выдвинула ее оттуда. – Тут вроде еще есть. Выпьем, посидим…

– Нет уж, нет уж! Никаких посиделок за бутылкой с задушевными разговорами! Сейчас карнавал, дурища! И я заставлю тебя веселиться во что бы то ни стало! А если тебе деньги жалко тратить – ладно, угощаю! Хотя ты и сама получаешь прилично, скупердяйка бессовестная.

Тут она была не права. Я экономлю вовсе не из скупости. Да, у меня бывают неплохие гонорары (хотя могли бы быть получше). Но ветеранская пенсия отца – это горькие слезы. Поэтому большая часть моих заработков уходит родителям, а того, что остается, хватает в точности на то, чтобы снимать эту мансарду и не помирать с голоду. Ну, раз Либби приглашает – грех не воспользоваться.

Жакет, башмаки, кой-какие мелочи для самозащиты – и я готова к выходу.

– Ты бы хоть принарядилась, что ли, – Либби оглядела меня с сомнением. – Праздник все-таки.

– А вот у меня накидка с капюшоном. Сойдет за эту… как ее… баутту.

– А как же маска?

– Ничего, капюшон надвину. Здесь не Несса, мы не для туристов развлекаемся, а для себя. Да и прошли те времена, когда за появление без маски на карнавале могли и побить.

Тут не совсем права была я – не насчет маски, а насчет туристов. Кое-где в Тримейне празднества устраивались именно для того, чтоб завлекать заезжую публику побогаче – например, в парке при бывшем загородном императорском дворце в Иснаре. Там и фейерверки самые зрелищные, и лучшие театральные представления, и «высокая кухня». Но мы туда не направились – не по карману, да и далеко. Хотя в конечном счете приземлились мы именно в парке – после того как потоптались на переполненных народом улицах и получили свою долю тычков, щипков, непристойных предложений и тому подобных праздничных радостей.

Либби хотелось плясать, мне – есть, а ничего подходящего нашим запросам на улицах не наблюдалось. Я спросила у Либби, почему она не в своей богемной компании, и получила в ответ нечто невразумительное. Наверное, поссорилась со своим нынешним дружком (тем, что писал с нее маркграфиню Мехт) и теперь пребывала в поиске нового кавалера, я же нужна была как предлог.

Таким образом, мы добрались до Кауль-парка. Некий предприимчивый господин Кауль еще до прошлой войны устроил в нем летний театр и открытую площадку для танцев. И хоть было уже не лето, народ в праздничные дни устремлялся сюда со всей охотой.

Я, между прочим, здесь и по делу бывала. Тут выступала знаменитая шансонетка Тереза Шаброль, она же Звезда Подонков, играл оркестр маэстро Олифанта, пел мрачный исполнитель уголовных романсов Эпаминонд Ботан – обо всех них мне приходилось писать. Но сейчас меня больше волновало то, что в аллеях парка расположились многочисленные едальни.

Я пресекла все попытки Либби затащить меня в кондитерские и пирожковые и решительно направилась туда, где пахло жареным мясом. Это было небольшое кафе под тентом. Хозяин стоял за стойкой, а его помощник готовил на решетке мясо с овощами. Его-то я и заказала, в смысле мяса, а не помощника, в то время как Либби, томно наморщив нос («как ты можешь столько жрать, и как это в тебя влезает?»), направилась к бару и жеманно заказала рюмочку шерри-бренди. Ничего, через пару часов будет трескать жареные пироги, запивая их галлонами пива (лишь бы не абсента).

Я уселась за стол, прислушиваясь к звукам музыки, доносившимся с разных сторон парка. Оркестра было два. На северо-западе вальсировали, на юго-востоке канканировали. Причем исполнителей канкана отсюда было даже видно.

Принесли мясо, и я принялась восстанавливать силы. То, что я объедаю Либби, меня не смущало. Она наверняка раскрутит какого-нибудь кавалера. А нет здесь подходящего – так заберется на эстраду… и после того, как девушка с такими формами спляшет канкан, обязательно найдутся желающие оплатить ей ужин.

Ага, так и есть. И плясать не пришлось. Уже болтает с кем-то у барной стойки. Как со старым знакомым. Я рассеянно окинула взглядом приобретение Либби. Ничего, с виду приличный. Лет под тридцать, худое симпатичное лицо, короткие темно-русые волосы, подстриженные усы. Пиджак и брюки не новые, но из хорошей ткани, вместо жилета – вязаный кардиган. Явно из образованного сословия, но на окружающих Либби художников и скульпторов не похож. Инженер или…

Я не успела додумать, потому что они проследовали к столу.

– Хелен, познакомься, это доктор Штейнберг. Мы вместе работали у святой Гизелы.

Эк я дала маху. Не «как давние знакомые». В самом деле давно знакомы.

– Доктор, это моя подруга Хелен Тайрон. Она журналистка.

Тут все ясно. Демонстрация доктора мне – «и я занималась серьезной работой», демонстрация доктору меня – «И у меня есть культурные знакомые». В общем, и мы не армейским сапогом рагу хлебаем. Я приготовилась к традиционному дурацкому вопросу, откуда я знаю Либби, но доктор, усаживаясь за стол, спросил:

– Тайрон? Это не вы писали в «Курьере» о положении дел в военных госпиталях?

Я даже оторвалась от ужина.

– Мне всегда казалось, что врачи не очень-то читают материалы, написанные… эээ… неспециалистами.

– Но, видите ли, до святой Гизелы я сам работал в военном госпитале. И ситуацию знаю не понаслышке. Удивительно, как ваша статья прошла цензуру.

О, да. Скандал тогда был на весь Тримейн – тиражи газеты резко подскочили (хотя мне с этого ничего не перепало), а на меня уронило свой взор военное ведомство. Если б они взялись за меня всерьез, скорее всего, меня бы посадили, и никакие знакомства в полиции мне б не помогли, потому как ведомство это совершенно другое. К счастью, волшебное заклинание «писала баба» сработало и в тот раз, с газеты слупили штраф, но, учитывая рост подписчиков, это быстро окупилось. Всего этого, конечно, первому встречному я рассказывать не собиралась и потому снова принялась за еду.

– Вы здесь за новым материалом?

– Нет, просто ужинаю. – И почему все всегда думают, что репортеры вечно рыщут за добычей? Хотя, если он расскажет что-то интересное, я этим пренебрегать не стану.

Он немного помедлил со следующей репликой, и Либби, воспользовавшись моментом, вклинилась в разговор, принявшись расспрашивать о каких-то общих знакомых.

– Не знаю, – отвечал доктор, – по правде сказать, я уже не работаю у святой Гизелы… перешел в другую клинику.

– Вот как? – Насколько мне было известно, у врачей в госпитале святой Гизелы, в отличие от сестер, жалованье было вполне приличное.

Он, кажется, уловил ход моих мыслей.

– Я ушел не ради заработка, это был скорее научный интерес… перешел в клинику профессора Сеголена.

Тут я навострила уши. Действительно, я не специалист в медицинских вопросах, но кое-какие сведения по теме отлавливаю. А профессор Филипп Сеголен наделал немало шуму своими публичными заявлениями. Если верить им, то с лечебницами для душевнобольных у нас дела обстояли еще хуже, чем с военными госпиталями. Больных, правда, не держат на цепях, как в прошлом веке, но в лучшем случае просто изолируют от общества, в худшем же подвергают их методам физического воздействия и морят голодом. И это – когда в других странах взяты на вооружение передовые методы: инъекции, гипноз, лечение электричеством, оздоровительные ванны… В общем, доктор Сеголен – личность прогрессивная, кумир либеральной общественности и объект яростной ненависти медиков старой школы. И да – я слышала, что благодаря частным пожертвованиям, Сеголену удалось открыть собственную клинику.

– Что, клиника профессора Сеголена действительно такое передовое заведение, как говорят?

– Разумеется… но может быть, не стоит об этом? Девушки пришли на карнавал, развлечься, а я им про такое.

– Карнавал – это тоже сумасшествие, – хихикнула Либби, вот уж от кого не ожидала поддержки.

Доктор воспринял это как проявление интереса.

– Может, сначала выпьем? – Он повернулся к стойке.

– Остались только шипучка и портер! – крикнули оттуда.

– Давайте портер, – сказала я.

– Эх, гибни моя талия…– красноречиво вздохнула Либби.

Доктор принес всем по кружке, и мы выпили за встречу. Потом я напомнила о своем вопросе.

– Да, – подтвердил Штейнберг, – все оборудовано по последнему слову науки.

– Мне вот что любопытно – вы уж простите, доктор, это профессиональное – как Сеголену удалось раздобыть достаточно средств на покупку здания в городской черте? Ведь это частная клиника, не государственная, а Сеголен не из семьи миллионеров. У нас, конечно, есть благотворительные фонды, но, учитывая, как взлетели в последние годы цены на недвижимость… разумеется, если это секрет…

– Никакого секрета здесь нет, – перебил он меня. – Все дело в том, что профессору удалось купить здание практически по цене земельного участка. Видите ли, это бывший особняк виконтессы Эльстир.

– Ах, вот оно что…

– Нечего тут по-китайски разговаривать, – сердито сказала Либби, – нормальным людям непонятно!

– Либби, ты что, в школе все уроки истории прогуливала?

– При чем тут это?

– Вспомни седьмой класс, раздел «революционные кровопролития».

– Так это когда было!

Не знаю, что имела в виду моя подруга – учебу в седьмом классе или события почти столетней давности. Надеюсь, что последнее. Наша революция не было отмечена продолжительными периодами террора, подобными тем, что имели место во Франции, но все же без проявлений жестокости не обошлось. Доказательством была судьба Клары-Виктрикс Эльстир. Общественное мнение обвиняло ее в том, что вовлекла императорское семейство в неумеренные траты из государственной казны, для чего она прибегла к черной магии. Результатом стали череда неурожайных лет, массовый голод и эпидемии. Хотя, строго говоря, вся вина виконтессы заключалась в увлечении модными тогда оккультными теориями, всяким магнетизмом-месмеризмом, а более всего в том, что она была дружна с императрицей Эуфимией. В начале революции императорская чета, как известно, бежала морем за границу (дурацкое словосочетание «бежала морем», но так было написано в учебнике), и толпа сорвала ярость на виконтессе Эльстир. Ее буквально растерзали (о подробностях, в учебник не попавших, я лучше умолчу), а отрубленную голову водрузили на пику под окнами Нового дворца.

Это я вкратце изложила Либби и добавила:

– Насколько мне известно, после Реставрации особняк вернули наследникам виконтессы.

– Это так. Но они его продали. Следующие владельцы – тоже. Видите ли, с этим зданием были связаны разнообразные дурные слухи…

– Угу, я тоже это слышала. Вроде бы там бродит обезглавленная Клара-Виктрикс и ищет свою потерянную голову. И тому подобное.

– В общем, сложилось устойчивое мнение, что дом приносит несчастья всем своим владельцам, меж тем, здание, стоявшее сто лет назад за пределами города, теперь оказалось внутри него, и не в худшем из кварталов.

– Это ведь недалеко отсюда?

– Да, не очень. Цена из-за репутации дома все время падала. Профессор Сеголен, будучи человеком просвещенным, не придавал значения всем этим суевериям. Он купил особняк, полностью отремонтировал его, а частично и перестроил, чтобы тот мог служить в качестве современной лечебницы.

Окончание рассказа было вполне благополучным, но в голосе доктора я что-то не слышала триумфальных нот.

– Ну, так это прекрасно.

– Да, прекрасно. – Он совсем помрачнел. Неподалеку раздался выстрел, и доктор, побледнев, вскочил с места. Лишь мгновением позже он осознал то, что остальные поняли сразу, – в аллее разорвалась шутиха.

А у врача из нервной клиники нервы ни к черту… Определенно, в прогрессивной лечебнице дела обстояли не самым лучшим образом. Но расспрашивать об этом – преждевременно. Пусть сам дозреет.

– Прости, Либби. Ты же плясать хотела, а я тут затеяла эти разговоры…

– А мне интересно! – очевидно, после кружки портера страшилки увлекли Либби больше, чем пляски. – Вот если бы кто-нибудь написал об этом, уж я бы почитала. – Тут ее осенило. – Вот ты и напиши!

– Для профессора Сеголена это вряд ли будет хорошей рекламой. Ну, это как доктор скажет. Впрочем, я все равно сейчас занята другой работой – статьей о строительстве метрополитена.

Я специально ввернула этот малоупотребительный термин вместо привычной «подземки». Если доктор сейчас начнет выспрашивать, что там и как, значит, я ошиблась, и проблемы в клинике Сеголена вовсе не так значительны.

– Нет, об этом не следует писать, – сказал Штейнберг. – Там возникли некоторые сложности… профессор считает, что надо избежать огласки, а я вот не уверен.

Есть! Заглотил наживку. Одним мужчинам надо изливать душу священникам. А другим – девицам на карнавале. Даже если одна из них репортерша. Однако наживка должна быть вкусной…

– Вообще-то, учитывая специфику вашего учреждения, странно было б скорее, если б не возникло никаких проблем. Даже и без связи с мрачной славой особняка и скорбной судьбой виконтессы et cetera. Конфликты с родственниками пациентов, да и сами больные – не такие, как в обычном госпитале.

– Если б это было так, никто из нас не стал бы заморачиваться. Но проблемы связаны именно с пресловутыми слухами и легендой о призраке виконтессы. Я не берусь даже определить, кто за этим стоит. У профессора Сеголена множество врагов в медицинских кругах, и они идут на все, чтобы доказать ошибочность его методов лечения, не брезгуя самыми грязными методами. Но, возможно, дело не в них. Дом, как я уже сказал, перестроен и находится в отличном состоянии…

– …и если заставить снова продать его по бросовой цене, кто-то получит немалую выгоду, так?

– Вы все правильно уловили.

– Нет, не все. Кто-то мешает профессору, запугивая ваших пациентов призраком безголовой Клары-Виктрикс?

– В общем, да. – Вид у доктора стал совсем удрученный. Его можно было понять. Пациенты и без того психи, а если их еще основательно напугать, там такое начнется… тут уж не только портером, тут чем-то покрепче необходимо лечить нервы.

– Но у психиатрической клиники непременно должны быть дежурные охранники. Они что, не в состоянии поймать мошенников?

– Охранники, безусловно, есть. Также и врачи, и санитары добровольно вызывались нести стражу в ночное время, но не смогли поймать никого, кто бы проник снаружи на территорию клиники.

– Вы намекаете, что злоумышленник находится внутри клиники? И скрывается под личиной кого-то из персонала? Или пациента?

– Об этом мы тоже подумали, и профессор провел внутреннее расследование. Однако все сотрудники клиники – уважаемые люди с безупречными рекомендациями. А больные – ну, это больные.

То есть признать, что среди пациентов затесался симулянт – значит поставить под сомнение репутацию обожаемого профессора. Ну, а я при своей работе таких притворщиков повидала, куда там почтенным докторам. Опять же, безупречные рекомендации легко подделываются… Но зачем я буду огорчать доктора подобными замечаниями, особенно при том, что я еще не выковыряла изюм из этой булки?

– Ладно, оставим пока в стороне ваших недоброжелателей и вернемся к мрачным историям этого особняка. Быть может, они выведут нас на личность мошенника.

Доктор нахмурился.

– Должен заверить вас, что никакого призрака виконтессы в окровавленном саване, требующего назад свою отрубленную голову, никто не видел.

– Да и каким местом она его требует, если голова отрублена? – цинично заметила Либби.

– А учитывая обстоятельства убийства, там и савана не должно быть, – добавила я.

– А какие там были обстоятельства?

– Когда толпа ворвалась в особняк, Клара-Виктрикс попыталась укрыться в одной из комнат. Почему-то она считала, что там будет в безопасности, во всяком случае, так пишет Маккензи в «Истории революции». Разумеется, она ошиблась, и ее выволокли оттуда. Убийство произошло на улице. Полагаю, на жертве в это время было домашнее платье.

– Я бы на ее месте выскочила через чердачное окно. Или удрала через погреб.

– Разумно. А я бы просто постаралась не оказаться на ее месте. Но мы с тобой, Либби, не аристократки старого режима. Извините, доктор, мы все время вас перебиваем. Вы рассказали, чего в особняке не видят. А что видят?

– Да в том-то и дело, что ничего! – с досадой воскликнул он. Если б доктор не был в таком настроении, я бы решила, что он неудачно пошутил. Сообразив, как это прозвучало, он уточнил: – Я бы не сумел описать это как зримый образ. Люди говорят о неких сгустках тьмы, появляющихся из темных же закоулков здания и внезапно исчезающих. Таких, будто тьма в них приобрела некую плотность и способность перемещаться по своей воле. А также о том, что от них исходит леденящий сердце холод. В общем, игра теней…

– Люди – это пациенты или персонал?

– И те, и другие.

– Однако, по-моему скромному разумению, эти сгустки тьмы больше подходят на роль призраков, чем скелет в саване, бряцающий ржавыми цепями… или как там обычно рисуют гостей с того света. И как раз поэтому того, кто эту пакость вам устроил, сложнее поймать. Явление традиционного призрака – с саваном и цепями – требует некой бутафории и костюмов. Здесь, полагаю, достаточно только фонаря, чтобы создать игру теней для нужного эффекта. А может, и фонаря не надобно. Каким бы капитальным не был ремонт, каким бы современным не было оборудование лечебницы, она все равно остается старым домом, овеянным мрачными легендами. Достаточно запустить подходящие слухи да погнать их в правильном направлении, как призраки сами собой начнут мерещиться в каждом углу. Врачи, конечно, люди просвещенные, но среди них и сиделок наверняка найдутся суеверные. Про пациентов и не говорю. В такой ситуации очень трудно объяснить окружающим, что не стоит бояться, не то что поймать злоумышленника на горячем.

– Если б это была только массовая истерия, которая, в конце концов, лечится как медикаментозно, так и специальными процедурами, мы бы справились. Но когда доходит до смертных случаев… – он осекся, сообразив, что сказал слишком много.

Я не заорала: «Продолжайте, продолжайте!», а выдержала подобающую паузу. Потом сказала:

– Вот, значит, как. Почему же вы не обратитесь в полицию? Уверяю вас, там не все сплошь болваны, хотя нынче принято так думать. – Я знала, о чем говорю, но не стала уточнять откуда.

Доктор, осознав, что я не гоняюсь за сенсациями (а я не гоняюсь, не мой стиль), ответил также с достаточной мерой откровенности.

– Уже упоминалось, что это частная клиника. Мы зависим от оплаты за лечение и от пожертвований. У многих психиатрических лечебниц дурная слава. Смерть пациента – или даже нескольких – ничего не меняет. Более того, родственники, отдавшие больного в подобную клинику, радуются, что избавились от обузы. Бог им судья. У нас не так. Мы принимаем пациентов не для того чтобы держать их в изоляции, а чтобы лечить. И смерть пациента очень дурно скажется на нашей репутации.

Пациент. Стало быть, умер не кто-то из персонала. А профессор желает избежать огласки. Эх, начальство, все-то оно одинаково, что военные, что чиновники, что прогрессивные профессора.

– Но ведь с этим надо что-то делать, – не знаю, как это у меня вырвалось.

– Я и сам понимаю, что надо, – тихо отвечал Штейнберг. – Всю голову сломал. Пошел вот сюда перед дежурством, чтоб отвлечься от тягостных мыслей. Встретил вас, решил – поболтаю с девушками… а болтаю все о том же.

– А вот я бы посмотрела на этот дом с привидениями, – ляпнула Либби. Я бросила на нее умиленный взгляд. Мне самой так никогда не суметь. Нужна подлинная непосредственность.

– И в самом деле. Сейчас же праздник. Да еще ночь. Персонала в особняке минимум. А вот злоумышленник вполне может себя проявить именно сегодня.

Нет, доктору не надо было лечить нервы крепкими напитками. Похоже, он уже успел принять определенное количество, хотя, как и подобает бывшему сотруднику армейского госпиталя, держался хорошо. Но идею прихватить нас на дежурство, чтобы посмотреть, что творится в его родной психушке, он воспринял с энтузиазмом.

– Действительно, в такую ночь никто не заподозрит, что мы ведем поиски! – И даже не подумал заявить, что мы, мол, подвергаем себя опасности, что барышням совсем не пристало шататься по ночным дурдомам, не говоря уж о том, что мы подбиваем его злостно нарушить внутренний распорядок лечебницы. Этот тип определенно мне нравился. Либби тоже, хотя и в другом смысле. Она подхватила доктора под руку, как только мы вышли из кафе и двинулись по аллее Кауль-парка.

Музыка все еще играла, на сей раз это был вальс «Волны Эрда».

– Чтобы не терять времени, – сказала я, – может, по пути вы просветите нас, в чем заключалась подозрительность смерти пациента?

– Пожалуй, большинство людей не сочло бы ее подозрительной. Когда мужчина сорока пяти лет, весьма полнокровный, внезапно покидает сей мир ненасильственным путем, принято писать: «Скончался от удара» и не задумываться над дальнейшим.

– Да, апоплексия – болезнь сорокалетних, так мне говорили. Что же встревожило вас?

– Прежде всего, я настаиваю на этом – смерть действительно наступила от естественных причин. Не было оснований обращаться в полицию. Мгновенная остановка сердца. Да только не страдал он болезнями сердца, вот в чем дело.

– Но чем-то же он страдал, если угодил в лечебницу?

– Намекаете, что он был буйно помешанным? О, если б это было так, то подобная смерть вполне объяснима. Прилив крови к мозгу вследствие припадка вполне может привести к печальному исходу. Но господин Бекке… ох, я назвал имя, ну да неважно… итак, Ульрих Бекке был, безусловно, душевнобольным человеком, но тихим. Его болезнь состояла, если можно так выразиться, в выпадении значительных фрагментов воспоминаний. Он осознавал, что ему говорят, но не узнавал родных и знакомых, с трудом отдавал себе отчет, что происходит вокруг. Был мягок и покорен, но выполнял предписания врача лишь сразу после того, как о них слышал – иначе забывал. Иногда у него бывали периоды просветления. Тогда ему разрешали прогулки – доктор Сеголен считает, что больным необходим свежий воздух. Но и в периоды рассеянности его болезнь не требовала ни фиксации, ни сильнодействующих лекарств, действие которых могло бы прискорбно сказаться на работе сердца.

– Вы упоминали родных… стало быть, в лечебницу его поместили родственники?

– Не думаю, что они получили какую-то выгоду от его смерти. Он был не настолько состоятельным человеком. Итак, вследствие особенности своего заболевания Ульрих Бекке не обращал внимания на слухи о призраках. Разумеется, его предупредили, что не следует выходить из палаты одному, но он мог попросту забыть об этом.

То, что излагал доктор, звучало вполне логично, и я не стала его перебивать. Пусть и были у меня сомнения насчет родственников. Может, наследства они и не получили, зато от необходимости платить за лечение избавились.

– Сиделка, пришедшая к больному с ужином, не застала его в палате и кликнула санитаров. Время было вечернее, но не позднее, персонал был на местах. Поэтому Бекке быстро нашли. Мертвым.

– Где?

– На нижнем этаже, в коридоре, ведущем от приемной к черному ходу. Черный ход, заметьте, был заперт изнутри. Лестница, по которой Бекке, по всей вероятности, спустился, находится за углом, так что упасть с нее он не мог.

– А освещение там есть?

– Есть газовый рожок, но на тот момент свет был выключен. То есть, Бекке спустился по лестнице, свернул за угол и умер. От невыясненных причин.

– А кстати – в палате он помещался один?

– Один. Методика профессора Сеголена не допускает проживания нескольких больных в одной палате.

– А-га. Но ведь палаты все равно должны запираться?

– Верно. Каждая палата запирается снаружи. Но на замок запирают только буйных. Каковых у нас почти не содержится. Остальных закрывают на задвижку.

А задвижку, подумала я, всяко можно отпереть изнутри. С помощью, например, шпильки или вилки. Хотя сумасшедшим вроде не должны давать острых предметов… ну да кто его разберет, этого Сеголена с его методикой.

– Значит, Бекке как-то сумел открыть дверь и выйти. А так как он смутно сознавал, куда идет, направился в дальний коридор и… Да, вроде ничего подозрительного, если б не слухи о призраках. Санитары ведь не следили за его палатой?

– Раньше он не предпринимал попыток открыть дверь. До этого раза.

А может, он и в этот раз не пытался. Кто-то открыл дверь и позвал Бекке. А он, как существо тихое и покорное, двинулся навстречу своей смерти. И застрелите меня из ржавого садового ведра, если доктору эта мысль не приходила в голову.

А ведь это гораздо хуже, чем пугать психов страшными байками. И то – снаружи вряд ли кто мог проникнуть. У парадного входа наверняка охранник, дверь заперта. Время было не позднее, персонал заметил бы постороннего. Весь вопрос, зачем все это нужно.

– Мы почти пришли, – сообщил Штейнберг.

В конце улицы виднелась высокая ограда. У ворот ярко горели фонари, так что с этой стороны никто не мог приблизиться к лечебнице незаметно. А вот само здание было погружено во тьму. Если б не замечание доктора, я бы вообще не обратила внимания на дом.

– Там высажен сад, – сообщил Штейнберг, – но относительно недавно. – Он отпер замок на воротах. – Днем здесь стоит привратник, однако в ночное время мы ограничиваемся сторожем в доме. Вероятно, он не спит… – Доктор не закончил фразу, вздохнул, задумался.

Деревья в саду были молодые, тонкие. Штейнберг правильно заметил, что сад высажен недавно. Кустарник невысокий, подстрижен ровно. Вообще все было устроено так, чтоб пациенты могли получить удовольствие от прогулки, но не спрятаться. Все более-менее просвечивало. В дневное время.

Но сейчас ночь.

Вздыхал доктор не зря. Пройти незамеченными не получилось: сторож бодрствовал. Это оказался немолодой, грузноватый, но крепкий дядька. Наверное, отставной солдат или полицейский.

– Хорошая ночка, доктор! – приветствовал он Штейнберга. – Никак с карнавала… и девочек, смотрю, с собой прихватили.

В тоне его явственно слышалось не осуждение, но недоумение – две-то тебе зачем?

– Ошибаетесь, Патрик, – сурово сказал доктор. – Эти молодые особы просят принять их в качестве милосердных сестер. Я покажу им лечебницу.

– Ночью?

– Ночью, чтоб не доставлять беспокойства пациентам.

Сторож хмыкнул, потом перевел взгляд с Либби на меня.

– Ну, может, и в хожалки, то есть в сестры…

Признаю, что с виду я больше похожа на типическое представление о сотруднице скорбного дома, чем Либби, поэтому я не стала поправлять Патрика. Он пропустил нас.

В больницах я бывала много раз, причем (тьфу-тьфу) исключительно по работе. Но в сумасшедшем доме доселе бывать не приходилось. Однако из того, что я слышала, вряд ли они отличались от обычных муниципальных лечебниц в лучшую сторону. Скорее наоборот.

Здесь было не так.

Прежде всего, здесь не воняло.

Даже в лучших больницах, где по возможности все моют и чистят и не кормят больных тухлятиной, стоит специфический запах – думается, не следует его описывать. Здесь даже лекарствами не пахло. И карболкой – нет. Хотя вообще было вполне чисто (я сделала мысленную пометку, что уборщиц, как возможных подозреваемых, не стоит сбрасывать со счетов). На парадной лестнице и в коридорах лежали ковры, газовые рожки горели, хоть и в четверть силы.

Но за многоквартирный дом я бы эту лечебницу тоже не приняла. Наверное, для жилого помещения здесь было слишком чисто. И холодно. Хотя, по идее, тут должно быть отопление.

Мне показалось, что доктор, очутившись в привычных стенах, пожалел, что привел нас сюда. Как-то слишком он посерьезнел. Сообразил, что выпил лишнего перед дежурством и вляпался. Того и гляди скажет – а шли бы вы, девушки, отсюда.

Но сказал он другое:

– Мне сейчас прежде всего нужно проверить журнал записей и обойти больных. Поэтому прошу подождать меня.

Правильный мужик. Уважаю. Призраков ловим, а о работе не забываем.

А может, ему перед сторожем стало неудобно. Привел девиц и тут же отпустил. Не сдюжил, стало быть.

– Хорошо. Только где нам переждать?

– Сейчас я покажу вам круглую гостиную.

Гостиная в психушке – это что-то новенькое. Прогрессивные методы доктора Сеголена, да. Они б еще салон здесь устроили.

– На самом деле это не совсем гостиная, – пояснил доктор. – Она по старой памяти так называется. А сейчас спокойные больные бывают здесь, когда погода дурная и прогулки невозможны. Профессор считает, совместное времяпровождение полезно…

Он толкнул дверь, пропуская нас вперед, зажег свет.

– Действительно круглая, – пробормотала я.

– Так подождите, а я скоро буду.

Я огляделась. Убранство здесь было простое и достаточно подходящее для отдыха больных. Два полукруглых дивана у стен, несколько плетеных стульев, на полу ворсистый ковер. Поплотнее тех, что были в коридоре. Если с кем-то из больных случится припадок и он упадет, то не ударится. А если драку затеют, то, прежде чем прибегут санитары, никто не сумеет нанести противнику ощутимого вреда. Стулья легкие, а диваны, наоборот, от пола не отдерешь.

Либби плюхнулась на стул.

– Забавно. Никогда не была в совсем круглой комнате.

Я призадумалась.

– И я тоже. Доктор помянул, что название – от прежних времен… наверное, теперь так не строят. И знаешь? Что-то мне здесь не нравится.

– А по-моему, вполне уютно.

– Ну, на чей вкус…– Я вновь оглядела идеальную окружность стен. – Может, потому что окон нет.

– А к чему тут окна? Комната в самой середине здания.

И верно. Похоже, эта круглая гостиная находилась в центре особняка. Над парадной лестницей. Казалось бы, к чему тут окна? Но могли бы сделать хотя бы декоративные. Круглые, как иллюминаторы… Вполне подошло бы к общему интерьеру. Ан нет.

И не только окон – гостиная как-то подразумевает камин, картины или гравюры на стенах, или гобелены… Ничего этого не было. С камином все ясно, нельзя разводить открытый огонь там, где душевнобольные. А прочее… может, сочли, что в лечебнице излишние украшения ни к чему. А может, просто трудно было закрепить их на круглых стенах. Я предположила, что в прошлом их украшала лепнина, но при ремонте ее уничтожили, как и всякие намеки на камин.

– Чего-то не хватает…

Продолжить дискуссию мы не успели.

– Позволю себе спросить, молодые дамы, что вы здесь делаете в столь неурочный час?

Глубокий, звучный, прекрасно артикулированный голос. На больных, особенно страдающих истерией, должен оказывать гипнотическое воздействие.

Вошедший повернул выключатель до упора, так что все светильники зажглись полностью, и мы вполне могли разглядеть, кто нас застиг. Это был пожилой мужчина среднего роста, с хорошей осанкой. Волосы, когда-то черные, почти полностью поседели. Темные глаза, прямой нос, крупный рот, впалые щеки. Добротный сюртук, наглаженные брюки. Никакого стетоскопа в кармане или других признаков принадлежности к врачебному сословию. Традиционная бородка тоже отсутствовала – он был чисто выбрит. Не знай я, кто это, могла бы принять за адвоката или банкира, или парламентария.

Однако я знала. Лично мы никогда не встречались, но это усталое благородное лицо периодически попадалось на иллюстрациях – как рисованных, так и фотографических – к газетным статьям.

– Профессор Сеголен?

– Благодарю вас, но мне известно, как меня зовут, – усмехнулся светоч медицины. – Вы не ответили на мой вопрос.

Тут меня выручила Либби. Это ошибочное мнение, будто сиделкам нужно всегда говорить правду, а натурщицам, как правило, большей частью и вовсе говорить не обязательно. Тем более что добрый доктор Штейнберг сам подал пример.

– Уважаемый господин профессор! Мы понимаем, что нарушили распорядок, но уверяю вас, вовсе не с дурными намерениями. Меня зовут Либби Декс, я опытная сестра милосердия, работала в госпитале святой Гизелы. Из-за личных обстоятельств я вынуждена была уйти оттуда, но сейчас снова ищу работу по специальности. На карнавале мы с подругой встретились с доктором Штейнбергом, под руководством которого я трудилась у святой Гизелы, и упросили его разузнать, нет ли для нас чего подходящего здесь.

И никаких умильных глазок и щебетания. Мягкий, убедительный голос. Сказываются беседы с больными. А врачи, ей богу, со временем становятся похожи на своих пациентов.

– А вы? – обратился профессор ко мне.

– У меня нет такого опыта, как у Либби, но я здесь также насчет работы, – никогда не следует врать сверх необходимости.

– Откуда же вы тогда меня знаете?

– Видела ваше фото в газете, господин профессор.

Наш проводник в дом скорби выдвинулся из-за плеча Сеголена. Похоже, он подошел еще во время монолога Либби, и теперь у него была возможность подтвердить наши показания.

– Извините профессор… я понимаю, что поступил неправильно, но после того, как ушли сестры Маркус и Фиорентино, у нас буквально не хватает рук. А эти девушки не производят впечатления трусих… за Либби Декс я определенно могу поручиться.

Ага, стало быть, у них персонал разбегается. Об этом доктор нам не говорил.

Профессор некультурно хмыкнул.

– Да, нам нужны сиделки, однако это не повод нарушать дисциплину… или на вас карнавальная атмосфера так подействовала? Вы же не знали, что я задержусь на ночь… Короче, если уж принимать кого-то, я предпочту ту, у которой есть опыт работы в больнице. А сейчас, девушки, ступайте отсюда. Оставьте доктору свои адреса, вас известят о моем решении.

Нас выставляли, хотя и без скандала. Черт побери, и ради этого я сюда тащилась? По крайней мере…

– Профессор, мы сейчас уйдем. Но ответьте, пожалуйста, – мне никогда не приходилось бывать в комнате такой странной формы… это как-то относится к вашим знаменитым методам лечения?

Лесть всегда действует безотказно, особенно по отношению к стареющим красоткам и ученым мужам.

– Вообще-то это в некотором роде достопримечательность. Чуть ли не единственная комната, которая осталась практически неизменной со времен постройки особняка. Я хотел уничтожить ее во время ремонта, но обнаружил, что пребывание здесь оказывает благотворное воздействие. Поэтому я приспособил комнату для отдыха больных. Должно быть, дело в особом освещении.

И тут я, наконец, поняла, чего, собственно, мне не хватало в этой гостиной.

В любой нормальной комнате есть освещенные места и темные углы. А здесь углов не было вообще, и, соответственно, тьме негде было спрятаться.

 

На рассвете я вернулась к себе в мансарду. Вопрос, удачей завершился поход в сумасшедший дом с привидениями или провалом, был временно отставлен. Прежде всего надо было хоть немного поспать. А завтра… то есть уже сегодня надо сдавать статью. Сразу после карнавала предполагался сдвоенный выпуск газеты, и пора было его готовить. Почти весь день я проторчала в редакции (и черта с два мне оплатят сверхурочные!), а потом решила зайти в библиотеку Государственного музея наук и искусств. Кое-кто утверждает, что Академическая библиотека более полна, но у меня там проблемы с допуском. Увы, здешние сотрудники также спешили догулять последние деньки карнавала, все, что мне удалось сделать, это заполнить заявку и оставить ее у дежурного.

Вечером я покопалась в собственных книгах, но «История революции» искомых сведений не предоставила.

Либби забыла обо мне. Она не давала о себе знать и в последующие дни, и я предположила, что она обиделась. В каком-то смысле я поломала ей карнавальное веселье, так что она имела право дуться.

Ничуть не бывало. Либби заявилась под конец карнавальной недели, на сей раз в суконном жакете и юбке почти без фестонов и воланов. И сходу сообщила:

– Знаешь, а я поступила туда на работу.

– Куда? – я готовила кофе на спиртовке и не сразу сообразила, о чем она. Потом дошло. – В клинику Сеголена?

Она кивнула.

– А говорила – навек завязываю с этой каторгой…

– Ну, ты же видела, там все чисто, прилично, не как у муниципалов. Потом – у натурщицы сегодня заработок есть, завтра нет. А в клинике жалованье постоянное. Опять-таки… – она замялась.

– Доктор Штейнберг – мужчина симпатичный.

– А что такого? Он холостяк, я девушка свободная, кому от этого вред? И вообще, им действительно нужны сиделки.

– Потому что прежние разбегаются? Ты не забыла, что мы пришли разобраться, какие призраки тревожат психушку?

– Предположим, это ты хотела разобраться… так я тебе и помогу заодно! Буду работать и при том посматривать, что вокруг такого подозрительного.

– Хм, а доктор не заподозрит дурного?

– Не заподозрит, – твердо сказала Либби, – потому что я ему об этой задумке уже рассказала.

Я вздохнула. Поставила на стол чашки. С досадой обнаружила, что одна треснула.

– Ладно. Присматривайся, только не зарывайся. А я пока зайду с другого конца.

 

Мы договорились встретиться через неделю, если не случится ничего экстраординарного, в кофейне «У дядюшки Якоба» возле Старого моста. За это время я, во-первых, получила заказанные книги, во-вторых, постаралась навести справки о родственниках покойного Бекке. Ну что поделаешь, в таких ситуациях всегда в первую очередь подозреваешь родственников.

Родня Бекке проживала в Переправе святого Павла, небольшом старинном городке неподалеку от Тримейна, выше по реке. Ульрих Бекке служил в городской управе, но из-за своей болезни вынужден был уйти в отставку. Он был не женат и бездетен, за ним приглядывала семья его сестры. Из-за приступов фатальной забывчивости Бекке несколько раз уходил из дому и пропадал, родне приходилось подавать в розыск, из-за чего, собственно, дело и попало в полицейские сводки. После очередного приступа им посоветовали не беспокоить больше служителей порядка и предоставить больного врачам. Бекке ушел в отставку прежде того возраста, когда государство выплачивает служащим пенсию. У него были небольшие сбережения, из них содержание в клинике и оплачивалось.

Похоже, доктор Штейнберг был прав – родственники к смерти пациента отношения не имели.

Что ж, отрицательная информация – тоже информация.

Затем я обратилась к книгам, из которых могла извлечь дополнительные сведения о виконтессе Эльстир и ее особняке. В библиотеке мне выдали несколько ветхих памфлетов времен революции, разоблачавших «развратную ведьму и некромантку», пафосное сочинение какого-то деятеля Реставрации, воспевшего виконтессу как мученицу, и биографический труд историка Соломона Эббинга, вышедший лет тридцать назад и с тех пор не переиздававшийся, в отличие от других его работ.

Негусто.

Первым делом я взялась за Эббинга. Я читала его книги, когда училась, и знала, что пишет он крайне сухо. Но это лучше, чем пафос и романтические выдумки. Чтобы выжать нечто полезное из его пространного повествования, пришлось проштудировать весь этот кирпич. Но кое-что из прочитанного меня заинтересовало. Об этом я и собиралась поведать своим друзьям из сумасшедшего дома.

Когда лет двести назад в Тримейне стали открываться первые кофейни, они считались сугубо мужскими заведениями. Предполагалось, что серьезные господа приходят сюда отдыхать от домашних скандалов, женской болтовни и крика детей, чтобы в тишине и спокойствии за чашкой кофе почитать газеты, сыграть партию-другую в шахматы или в трик-трак, а если поговорить, так о высоком. О политике например. В результате именно кофейни стали местом сборищ недовольных, рассадником, где проросли семена революции. Во всяком случае, так пишет Маккензи. Эббинг ни о чем подобном не упоминает.

В наше время подобная традиция крепко забыта, и это тот случай, когда черт с ней, с традицией. И скучающие барыни, и работающие женщины могут зайти в кофейню выпить кофе с рогаликом, не встречая осуждающих взглядов. Есть, конечно, в городе кофейни и пошикарнее, чем «У дядюшки Якоба», но кофе здесь крепкий, а цены умеренные. Поэтому я порой сюда забегаю.

Либби явилась вместе с доктором, как я и ожидала.

Мы заказали кофе: по-венски для доктора и Либби, по-восточному для меня. Чем хорош дядюшка Якоб – он, разумеется, плохо относится к тем, кто вовсе ничего не заказывает, но, взяв чашку кофе, можно сидеть подолгу. Затем я разложила на столе свои выписки.

– Вот смотрите. «Многие аристократы старого режима сочетали в своем характере самое отъявленное вольнодумство со склонностью к самым безумным суевериям. Не зря авантюристы, подобные Сен-Жермену, Калиостро или Казанове, а в нашей стране – Фамире, находили столь высоких покровителей. Если даже мужчины не могли избежать увлечения магией, оккультизмом и каббалой, то дамы тем более становились жертвами мошенников. Виконтесса Эльстир не была исключением. Подобно тому как маркиза де Роган верила самым нелепым измышлениям Казановы, выплачивая ему баснословные суммы на псевдомагические церемонии, виконтесса Эльстир попала под влияние так называемого магистра Фамиры. Этот уроженец Карнионы уверял, что причастен тайн тамошних магов, чьи традиции сохраняются с древнейших времен. (Увы, древняя земля всегда была богата мошенниками такого рода.) Фамира якобы вызывал как призраки умерших, так и стихийных духов, обитателей иных миров. Однако он переусердствовал. Картины, которые он показывал (вероятно, с помощью волшебного фонаря или тому подобного устройства), оказали такое влияние на впечатлительную натуру Клары-Виктрикс, что она захворала, страшась, в прямом смысле слова, собственной тени, и даже собиралась покинуть особняк, где испытала столь сильный страх, а сам особняк разрушить».

– Ну и какое отношение это имеет к нашей истории? – спросил доктор. Кажется, он не слушал внимательно, считая эти оккультные басни ерундой.

Не то чтоб я его не одобряла.

– А вот слушайте дальше. «Затем виконтесса впала в другую крайность. Ее новым фаворитом стал Арно Пелегрини. Сей последний уверял, что является потомком известного средневекового мага Перегрина, но при том в основе всех его действий лежит строго научный подход. Хотя на деле он был таким же шарлатаном, как Фамира. Под его руководством особняк был перестроен, дабы изгнать вредные флюиды, а в центре его, как говорили, была обустроена особая комната без окон и углов. Это, по уверениям Пелегрини, должно было возвести мистическую преграду, долженствующую оградить находящихся в комнате от всякого зла. При всей нелепости этого утверждения оно оказало успокоительное воздействие на мятущуюся душу несчастной женщины. Она рассказывала, что проводит в своем “святилище” по нескольку часов в день, только там она чувствует себя в безопасности…» Вы поняли? Либби, помнишь, мы обсуждали, почему виконтесса во время нападения бросилась не к окну или черному ходу, а вглубь дома? Круглая гостиная – это и есть «святилище» Клары-Виктрикс. Там она и пыталась спрятаться от мятежной толпы, полагая себя в безопасности. И оттуда ее выволокли и убили.

Либби передернулась.

– Жуть какая!

– Да, неприятная история, – сказал доктор и допил остывающий кофе. – Хорошо, что больные об этом не знают. Они же там проводят довольно много времени.

– Ну да, профессор говорит, что пребывание там оказывает положительное воздействие на душевнобольных. То же самое происходило и с Кларой-Виктрикс, которую вряд ли можно назвать психически здоровой.

– Что же, по-вашему, этот мошенник Пелегрини, или как его, был прав? – Кажется, Штейнберг обиделся за то, что шарлатана уравняли с профессором Сеголеном.

– Возможно, он случайно открыл что-то полезное. Вот Месмер со своим магнетизмом был то ли жулик, то ли безумец, но гипноз в лечебных целях он же первым начал использовать. Наверное, эта комната без окон и впрямь позволяет больным чувствовать себя защищенными.

– Да, возможно. С круглой комнатой разобрались. Но какое отношение все это имеет к нынешним мошенничествам и их вероятной причастности к смерти Ульриха Бекке?

Я помедлила с ответом. Определенно, какая-то связь была, но я еще не поняла, какая. А «интуиция» для разумного человека – не довод.

– Доктор!

Прежде чем я успела как-то сформулировать свою мысль, моего собеседника окликнули. Я не сразу узнала человека, который нарисовался рядом с нашим столиком. Только когда он заговорил.

– Хорошо, что я вас нашел.

– В чем дело, Патрик?

– Профессор послал за вами. – На лице сторожа ни тени недовольства, что его, солидного человека, заставили бегать, как мальчишку. Скорее, он встревожен. – Да и вам, сестра, – он повернулся к Либби, – лучше бы придти. В лечебнице… неприятности.

– Какие? – медленно произнес Штейнберг.

Патрик огляделся. У дядюшки Якоба публика собиралась нелюбопытная, и в нашу сторону никто не косился, однако сторож проявил некоторую осторожность.

– Как с тем типом… ну, Бекке…

Предосторожность касалась в первую очередь меня. Патрик ведь не знал, что мне известно о смерти Бекке, я для него была всего лишь посторонней девицей.

Итак, в клинике очередная смерть.

Обычно из-за этого переполох не устраивают. Больные умирают часто. На то и больница. Но если… доктор ведь считал обстоятельства смерти Бекке подозрительными…

– Кто?

– Мартина Ламорис.

Штейнберг встал, бросил деньги на стол.

– Патрик, ступай, мы сейчас будем.

– Я с вами, – сказала я, когда мы покинули кофейню.

– Ни в коем случае.

– Но почему? Сдается, не только вам ситуация внушает подозрение… и опасение.

– Вот именно. Я не стану лгать профессору, а если он узнает, что вы работаете в газете, то решит, будто вы хотите нанести вред репутации клиники.

– Или помочь. Согласитесь, если б я желала состряпать сенсационную статью, я бы это уже сделала.

– Может быть. Но не надо сейчас ходить с нами в лечебницу. Возможно, несчастная женщина еще жива и просто впала в кому… поспешим, Либби!

Он подхватил мою приятельницу под руку и повлек ее по улице. Та оглянулась, не произнеся ни слова, однако взгляд ее был весьма красноречив.

Эх, доктор, доктор… он что, всерьез думает, что Либби мне ничего не расскажет?

Или он на это и рассчитывает? Вроде как лично он соблюл профессиональную этику, и если сведения просочатся, то он как бы и ни при чем?

В любом случае, уже на другой день Либби не поленилась забраться ко мне в мансарду и выложить то, что узнала. И – да, то вино, что она отказалась пить в третий день карнавала, все-таки промочило ей горло.

Увы, надежды доктора не оправдались. Больная умерла. Случилось это так же, как и в прошлый раз, ближе к вечеру, когда часы посещений закончились, но теперь об этом узнало гораздо больше народу, поскольку обстоятельства были несколько иными.

Пациентка, Мартина Ламорис, 28 лет, муж занимал какой-то важный пост в правлении пароходной компании «Тримейн – Эрденон». Богатые барыни, особливо бездетные, часто страдают нервными расстройствами (с чего бы это?). Однако в лечебницу госпожа Ламорис угодила не по причине расстроенных нервов. Потому что дамы порою берутся лечить свою тонкую душевную организацию – кто опиумом, кто эфиром, кто лауданумом, благо все эти лекарства можно свободно купить в любой аптеке. И действительно, эти снадобья унимают боли не только душевные. О последствиях известно немногим. Но я при сборе материалов по военным госпиталям, хочешь – не хочешь, узнала. Во время гражданской войны и после опиум и его производные широко применялись как обезболивающие при операциях для тяжелораненых. Раны-то после операций излечивались. Но мне рассказывали жуткие истории, как люди не могли жить без очередной дозы лекарства и шли на то, чтоб убить и ограбить, продать что угодно и кого угодно. Изнеженные дамы в этом отношении ничем не отличаются от раненых солдат. Мадам Ламорис впала в жестокую зависимость от своих лекарств и, поскольку, как большинство замужних женщин даже в самых богатых семьях, собственных средств не имела, начала предпринимать усилия, чтобы добыть денег. Официально – закладывала семейные драгоценности. О прочем высказывать догадок не буду. Профессор Сеголен утверждал, что лечит подобные недуги с помощью гипноза, и муж мадам поместил ее в лечебницу. Это произошло несколько месяцев назад, и как слышала Либби от других сестер, состояние госпожи Ламорис поначалу было довольно тяжелым, ее даже приходилось держать взаперти и под постоянным присмотром. Но постепенно, благодаря сеансам ли профессора Сеголена, или отсутствию доступа к дурману, состояние улучшилось, истерические припадки прекратились, больная начала нормально есть и набирать вес. Словом, Мартина Ламорис определенно шла на поправку.

– Ее выпускали погулять в саду, благо погода хорошая, – рассказывала Либби. – И вот вчера она вылетела из сада, как сумасшедшая… тьфу ты, она же и есть… и вопила какие-то страсти… будто бы за ней гонятся призраки и хотят выпить у нее душу. Ее ловили, но знаешь, эти психованные такие ловкие бывают, из рук выворачиваются. И когда ее догнали, она упала замертво.

– Где?

– На втором этаже, у главной лестницы. Мы же там проходили, ты должна помнить.

– А зачем вас-то вызвали? Ведь и твое, и доктора Штейнберга дежурства уже закончились?

– Это да, но проф рвал и метал. Он решил, что мадам каким-то образом добралась до лекарств с дурью, они у нас есть, конечно, только под замком, – ну и разговелась после поста, вот все безобразие и случилось.

– Логично. Это самое разумное объяснение.

– Вот он и вызвал всех – трясти, чей недосмотр. Опять же, она кричала, психи переполошились, все сестры и санитары должны были при деле быть. Только знаешь? Из аптеки ничего не пропало. И хоть вскрытия не делали – без разрешения мужа нельзя, – не похоже, чтоб она отравилась.

– Отчего ж она умерла?

– Паралич сердца.

– А причина?

– Ролли говорит…

– Какой еще Ролли?

– Ну, доктор Штейнберг, его Роальд зовут… Короче, он говорит, что организм больной был заметно истощен: сначала злоупотреблением наркотическими веществами, а потом их отсутствием. В таком состоянии сильное потрясение может вызвать сердечный приступ. Только неизвестно, поведется ли на это господин Ламорис. Слушай, что за кислятину ты пьешь? Уж лучше бы пиво…

Причина смерти та же, что и Бекке, думала я, пока Либби приканчивала остатки вина. Муж-пароходчик, может, в глубине души и рад избавиться от жены – психопатки и наркоманки, но вполне способен возбудить судебное дело против профессора. Тут пришить можно что угодно: от недобросовестного лечения до убийства. Тем более что усопшая была молодой женщиной, на смерть от естественных причин списать будет затруднительно.

– В общем, все сейчас издергались, если что, клинику и прикрыть могут, а никому неохота, место-то приличное… вот я и сказала Ролли, что у тебя вроде как есть кто-то в полиции.

– С чего ты взяла?

– Ну, уж совсем за дуру меня не держи, а? Больно много ты иногда знаешь.

– Эх, Либби, кто тебя за язык тянул…

– И вот, он надеется, что ты нам поможешь.

– Угу. – И почему мне приходится быть такой доброй-бескорыстной? – А вы взамен предоставите мне необходимые сведения. Ты, к примеру, принесла, что я просила?

– Думаешь, забыла? А вот и нет.

Она выложила на стол пару листов бумаги, исписанных крупным ученическим почерком. В школе Либби всегда хвалили за то, что она так разборчиво пишет, а меня – наоборот.

Список персонала клиники и список пациентов.

Ну, для начала посмотрим чисто количественно. В клинике пять врачей, включая самого профессора, восемь сестер милосердия, шесть санитаров, три уборщицы, два охранника. И на данный момент – шестнадцать пациентов мужеска и женска полу.

– Прачечная у вас своя?

– Нет, мы стирку на сторону отдаем. Иначе бы я вписала прачку.

– Ладно. Транспорт, как я понимаю, тоже наемный.

– У профа есть свой выезд. При доме. А вообще, если нужно, нанимаем.

– Два охранника – это без ночного сторожа?

– Нет, вместе с ним.

– Все равно народу получается изрядно. И твой Ролли сказал, что они проверили всех. Не смешите мои пантуфли. Для того чтобы разобраться, кто у вас там пакостит, надо или обстоятельно проверять каждого, используя полицейские данные, или располагать какими-то особыми возможностями. Потому что, по правде, это мог быть кто угодно, кроме тебя – потому что безобразия начались до твоего прихода. Хоть сторож… а что, – я оживилась, – ему-то как раз было очень легко перепугать больных. Он ведь у входа дежурит, так? Заступает вечером. Мог незаметно пройти в коридор, когда там был Бекке, или в сад, где гуляла мадам Ламорис.

– Да зачем же Патрику это делать?

– Мало ли. Жалованье низкое, или кто-то из врачей нахамил… заметь, я не настаиваю, что это был он. Я просто хочу сказать, что профессор недостаточно тщательно проверял своих людей.

– Что же, так доктору и передать?

Либби, несомненно, была разочарована.

– И это тоже. Скажи ему – если Ламорис обратится в полицию, я постараюсь выяснить, что там делается. Хотя разумеется, повлиять на ход следствия я не могу.

– И что ты с этого будешь иметь?

– Вот когда у тебя или у доктора, или у вас обоих будет ночное дежурство, позовете меня. Поищем злоумышленников, как в прошлый раз собирались. Зайдешь за мной или оставишь записку у дядюшки Якоба.

На том и порешили. Честно говоря, я не вполне знала, что предпринять. Разумеется, я собиралась сделать из этого статью, когда основательно разберусь в происходящем. Тема мошенничества в клинике вполне мне подходила. Но если там происходят убийства? Я, понимаете ли, считаю, что в таких случаях нужно предоставить дело профессионалам.

Если, конечно, это убийства.

И если полиция решит заняться этим делом.

А я, между прочим, еще не все книжки из библиотеки изучила. Успела прочитать только опус про виконтессу-мученицу. Наилучшее средство от бессонницы. Такие книжки надо вместо лауданума прописывать. Остались, стало быть, еще памфлеты. Хотя что они могут дать? Как будто я образцов подобной литературы не читала. Да собратья порой такое гонят! Но, по правде, наличие цензуры, от которой многие журналисты так стонут, в некоторых отношениях укротило обличительный пыл. То, что раньше шло за обличение пороков прогнившей аристократии, теперь попадает под статью «порнография».

В одной из брошюрок этим катком по Кларе-Виктрикс и проехались, клеймя порочные оргии, которые она якобы закатывала в своем особняке. Главной приманкой памфлета было описание подробностей оргий. Ну, может, она их и закатывала («в то время, как народ голодает!»), но к нашей истории оно вроде никак не пристегивается. А вот другой памфлет оказался поинтереснее. Здесь виконтесса обличалась не столько в «противоестественных пороках» (хотя «постыдные оргии, сопутствующие колдовским шабашам», поминались), а в занятиях некромантией. Это, между прочим, могло способствовать распространению мрачных слухов об особняке. Некромантия – это ведь вызывание мертвых, да? Кстати, я знаю немало людей – от университетских профессоров до дамочек из общества, – кои увлекаются спиритизмом. Одни публично вызывают духов усопших, другие на это таращатся и выкладывают денежки. Однако никто их колдунами-ведьмами за это не клеймит. Это прогресс или наоборот? Ну ладно, сие вопрос риторический, а вот у Клары-Виктрикс вроде все обстояло серьезно. Анонимный автор смачно расписывал, как злобный карнионский маг Фамира с помощью черного зеркала (где-то я уже про такое зеркало читала, только не помню где), взывал к темным силам, и из-за пределов нашего мира выходили жадные тени, что рыскали вокруг, жаждая жертв (а народ голодает, да), таясь во мраке и выжидая, когда опустится тьма… Черт. Автор этой фигни явно получил классической образование. «Одиссея»! Там тоже теням, чтоб заговорить, нужно было напитаться кровью.

А может, и не «Одиссея», может, он из каких-то других источников передирал. Что-то автор уж очень напирает на карнионское происхождение шарлатана. Возможно, впрочем, он просто не любил южан… или сам был южанином. Одно другого не исключает.

Надо будет копнуть в этом направлении. Хотя у меня будет достаточно других забот. Не говоря уж об основной работе. Статья о строительстве метрополитена вышла, и возымела некоторые последствия, с которыми надо было разбираться.

Через пару дней я получила записку от Либби. Она просила меня подойти к черному ходу в клинику к девяти часам вечера. В это время пациенты уже ложатся спать, а из персонала остаются только те, у кого ночное дежурство. Нам никто не помешает. Она меня встретит и проводит, куда надо.

В прошлый раз мы прошли через парадный вход, у которого дежурил Патрик. Любопытно, ему выходной день, то есть ночь, полагается? И кто его тогда подменяет? Но сейчас мне не предстояло с ним встретиться.

Черный ход, как рассказывал доктор Штейнберг, по ночам запирался, я была не в курсе, что у них там, замок или задвижка, но в любом случае Либби дала понять, что дверь будет открыта.

Я обошла ограду, окружавшую клинику, обнаружила там калитку и пересекла двор. Откровенно говоря, я была рада, что не пришлось идти через сад. Не понравился он мне, и пусть считают это сугубым эстетством. И не говорите мне, будто это из-за того, что днем там гуляли сумасшедшие.

Звонка на задней двери не было, пришлось стучать. Либби открыла незамедлительно. Свет здесь был потушен, и Либби держала в руках керосиновую лампу. Мы двинулись по коридору. От лампы струился желтоватый свет, разрезавший окружающий мрак. Если б сейчас было лето, этот свет наверняка приманил бы мошкару. Но сейчас осень…

– Здесь нашли Бекке? – Я остановилась.

– Наверное. Это ж было до моего прихода. И что ты здесь собираешься найти?

– Да… если и было что, то давно убрали.

Лестница. Не парадная, как тогда, а боковая. Если вдуматься, сколько бы я ни прочитала, о здании я знаю очень мало. А верить надо тому, что видишь собственными глазами. Я видела лишь коридоры и круглую гостиную. А помимо палат здесь есть врачебные кабинеты, процедурные, комнаты сестер и санитаров и хозяйственные помещения. И разгадка мошенничества… ладно, убийств, может скрываться везде.

Либби толкнула дверь, пропуская меня вперед, сама осталась в коридоре.

Лампа под зеленым абажуром с фестончатой бахромой горела на письменном столе, освещая картонные папки с документами, сложенные аккуратной стопкой, бархатные гардины, золотые корешки книг, рядами теснившихся на полках, и человека в кресле.

Только это был не доктор Штейнберг.

– Здравствуйте, барышня Тайрон.

– Здравствуйте, профессор.

– Вы как будто не удивлены.

– Нисколько. О нет, не думайте, сестра Декс не проболталась.

– Тогда как вы догадались?

– Когда обнаружила, что калитка не заперта. Не думаю, что по нынешним обстоятельствам в вашей клинике проявляют такую небрежность.

– И вы все равно пошли дальше?

– Разумеется.

– Вы так любопытны? Или просто упрямы?

– И то, и другое. Кроме того, по мне так лучше, что вы все знаете.

– Почему же вы сразу мне не рассказали, зачем здесь появились?

– Я предпочла бы, чтоб это сделал доктор Штейнберг.

Иначе бы выглядело так, будто я его выдаю начальству. Нет уж, пусть лучше сам признается. К тому же врач скорее прислушается к своему коллеге, чем к посторонней девице, тем более репортерше.

Эти соображения я Сеголену не выкладывала. Если такой умный, сам догадается.

– Вы не боитесь?

– Что вы меня выставите со скандалом? Это издержки нашей работы. А приказать санитарам меня побить – как-то не в вашем духе.

О том, что у меня в сумке револьвер, а в кармане кастет, я тоже не стала говорить. Кстати, они и в прошлый раз там были.

– Не в моем. Но я могу подать на вас в суд. Или на вашу газету. За диффамацию.

– Да? Я не опубликовала ни строчки против вас и вашей клиники. И даже не написала.

– Так вы не намерены публиковать скандальную статью против моих методов лечения?

– Я намерена узнать, кто стоит за событиями, приведшими к смерти двух пациентов. И вы должны быть заинтересованы в этом больше всех.

– А вам не приходило в голову, что преступник – это я? – Он усмехнулся. – Ваши собратья по перу, науськанные моими научными противниками, именуют меня шарлатаном. И готовы обвинить во всем, вплоть до убийств.

– Полно, профессор. Я не разбираюсь в медицине. Зато неплохо разбираюсь в шарлатанах. Вы не из их числа.

– Вот как? Это лестно. Кстати, можете сесть.

Вообще-то, даме стоило бы предложить сесть сразу. Ну да бог с ними, с джентльменскими манерами, видывали мы и похуже.

– Так зачем вы все-таки пришли, Хелен Тайрон?

– Господин Ламорис не стал обращаться в полицию, насколько мне известно.

Он кивнул.

– И меня это огорчает, – продолжала я. – Не потому что я желаю зла вам и вашей клинике. Но полиция, возможно, нашла бы злоумышленника. А так он остается на свободе. Здесь я вижу два варианта. Он достиг своей цели и при том не понес наказания. Либо он – или она – будет продолжать свою деятельность и вредить клинике. И то, и другое плохо.

– Так что же, по-вашему, следует предпринять?

– Найти преступника самим. И у вас лично, профессор, для этого больше возможностей, чем у меня или доктора Штейнберга. Может, больше, чем у полиции.

– Каким образом? Я врач, исследователь, а не сыщик.

– Именно. Я не бывала на ваших публичных сеансах, но знаю о них, а также читала ваши статьи. Вы используете гипноз как метод лечения. Причем доказываете, что это не следствие действия магнетического флюида, как уверяют магнетизеры, а просто внушение.

– Верно. Опыты Шарко и Бернгейма также доказывают…

Я перебила его, понимая, что, если профессор сядет на любимого конька, его не остановить.

– Даже ваши противники признают, что вы очень сильный гипнотизер. Так что же вам мешает применить свой дар, чтобы выявить преступника?

– Вы понимаете, что говорите, молодая дама? Вы хотите, чтоб я нарушил врачебную этику?

– При чем здесь врачебная этика? Я же не уговариваю вас вредить больным с помощью гипноза. А вот поспрошать персонал и не дать возможность солгать вам – почему бы нет? Это никому не повредит, а только принесет пользу.

– Роль змеи-искусительницы вам совсем не идет. Ступайте и не пытайтесь больше проникнуть в клинику (величественно так, прямо «иди и не греши»). Тогда я не стану подавать в суд.

– Кстати о суде. Ламорис ведь может потребовать через суд денежной компенсации.

– Идите, я сказал! Вас проводят.

Либби и доктор Штейнберг дожидались за дверью. Вид у обоих был виноватый.

– Ты ведь не сердишься? – сладким голосом пропела моя школьная подруга.

– Ну что ты, – искренне ответила я.

– Вы очень добры, – сказал доктор.

Он ошибался. Я совсем не добра. Просто при моей работе привыкаешь не обольщаться насчет окружающих и относиться к ним снисходительно.

– Понимаете, я не мог обманывать профессора…

– Не стоит оправдываться. Идемте, – на лестнице я спросила: – Вы ведь слышали, что я говорила профессору?

– Да. По правде говоря, Ламорис грозил судебным иском, и профессор этого опасается. Дело даже не в том, что ему придется заплатить, а в том, что труд жизни профессора будет дискредитирован, и мы лишимся пациентов.

– Я не об этом, доктор. Я о возможности использовать гипноз. Профессор прислушается к вам. Подумайте об этом, когда Ламорис заявится вновь. Не исключено, что именно он измыслил интригу, чтоб избавиться от жены, да еще и обогатиться за ваш счет.

Они выпустили меня с главного входа, и Патрик кивнул мне при этом, как старой знакомой. Доктор проводил меня до ворот, и в глубине души я была ему благодарна. Ну не нравился мне этот сад, и все. И не говорить же благоразумному доктору Штейнбергу, что у меня бабушка из Карнионы, а тамошние жители чувствительны к некоторым вещам.

Профессор Сеголен сказал, что я не гожусь на роль змеи-искусительницы. Черта с два он понимает в искусителях. Или путает их с обольстителями-обольстительницами. Тут главное – вовремя и к месту бросить зерно, и оно точно прорастет. Сам проф в силу собственной честности не додумался бы применить даденный ему от природы дар не по прямому назначению. Но чуть подтолкни его в правильном направлении – он непременно соблазнится, как ребенок новой игрушкой. Убедит себя, что это ради блага его же пациентов. Конечно, не сразу, надо несколько дней, чтоб он дозрел. А пока можно было заняться своей непосредственной работой – и кое-что выяснить относительно упомянутых в книгах фигурантов.

А потом ко мне пришла Либби. Смущение ее давно испарилось, она знала, что я не лицемерила, сказав, что не сержусь.

– Проф хочет тебя видеть, – сказала она. – Ему Ролли напел, что ты в истории хорошо сечешь, очень складно все про виконтессу объяснила, какая она была на голову больная и про то, как хотела в круглой комнате спрятаться. Вот он и велел тебя позвать, может, ты еще что про это дело читала.

– Отчего же нет? – Мне всегда было недолго собраться. Сегодня погода была хмурая, следовало к жакету прибавить пелерину и водрузить на голову шляпу.

По пути я бросила:

– Он опрашивал персонал?

– Ну да… сразу после того начал, как этот Ламорис приходил, скотина жадная. Проф долго с ним толковал наедине. А потом начал всех вызывать и беседы водить. И Ролли при нем.

Вот, значит, как. Скорее всего, Штейнберг подбросил шефу идейку, что все безобразия могут быть хитроумным планом пароходчика – убрать жену и деньги получить за это.

Я, кстати, вовсе не была уверена, что Ламорис – преступный интриган. Так же, как не уверена, что сторож – исполнитель его черных замыслов. Может, да, а может – нет. Говорю же – я не обольщаюсь насчет людей.

Итак, Ламорис затребовал компенсацию и вывел профессора из себя – то ли сумму непомерную заломил, то ли вел себя слишком нагло. И доктор не устоял перед искушением. А потом вошел во вкус.

Очень похоже на правду. Только из этого следует, что Ламорис, может, и жадный наглец, но в преступлении не повинен. Иначе не потребовалось бы допрашивать остальных.

Что ж, не будем забегать вперед.

Я впервые посещала клинику Сеголена открыто. Не могу сказать «и при свете дня» – время клонилось к вечеру, но все равно, раньше, чем в прошлые разы.

По этой же причине у дверей дежурил не Патрик, а другой охранник. Очевидно, его предупредили, что Либби приведет посетительницу, и он ни о чем не спрашивал.

– Нам в демонстрационную, – сказала моя спутница. Как будто я уже была курсе, где у них тут что.

Как выглядит демонстрационный кабинет, я могла себе представить по описаниям в разных статьях – Сеголен охотно давал открытые сеансы, доказывая преимущества своей методы. Так оно и было – очень большая комната на первом этаже, скорее даже зал. Впечатление усиливали возвышение, на котором проф проводил свои демонстрации, и несколько рядов кресел у противоположной стены. Сам профессор и занимал одно из зрительских мест. А на демонстрационной эстраде стоял доктор Штейнберг. На середину зала были выдвинуты два стула спинками друг к другу. И на одном из них восседал Патрик. Другой пустовал.

– Хорошо, что вы не промедлили, – сказал профессор. – Сестра Декс, сходите за старшей сестрой Херлихи.

Либби подчинилась. Патрик, что характерно, никак не отреагировал на мое появление. Зато Штейнберг слегка наклонил голову в знак приветствия.

Я медлила высказываться. Нужно было подобрать правильные слова, чтоб не выдать ничьих тайн и не оскорбить ничьего самолюбия.

– Вам удалось установить виновных, профессор? – наконец спросила я.

– Я провел некоторые исследования. Не могу сказать, что совсем безрезультатно, однако в качестве побочного эффекта столкнулся с неким феноменом, покуда непонятным. Возможно, вы, благодаря знакомству с историей этого дома, поможете прояснить его природу. – Он перехватил мой взгляд на Патрика. – Пусть вас не смущает присутствие сторожа. Он будет участвовать в демонстрации. Садитесь и смотрите.

Я заняла место в зрительском ряду.

– Вам приходилось когда-либо слышать о таком явлении как трансферт?

– Нет.

Вообще-то я знала, что так называется банковская операция, но сомневалась, что профессор именно ее имел в виду.

– Это опыт, впервые проведенный профессором Шарко в лечебнице Сальпетриер. Первоначально он заключался в следующем. Двое пациентов находятся в близком контакте, но не видят друг друга и подвергаются гипнотизации. К больному органу одного из пациентов прикладывается магнит, а затем переносится на аналогичную часть тела другого пациента. Шарко установил, что боль у первого пациента исчезает и возникает у второго, как бы переносится на него. Однако я развил этот эксперимент…

В дверь постучали.

– Звали, профессор? – раздался женский голос.

– Входите, сестра Херлихи.

Рядом с вошедшей женщиной в форменном платье, фартуке и чепце не только я, но и Либби могла бы сойти за тонкую тростинку. Притом она была не столько толстой, сколько плотной, ширококостной, того телосложения, что отличает рыночных торговок, рыбачек и нередко – больничных сиделок.

– Идите сюда, сестра. Я позвал вас, чтобы вы помогли провести процедуру.

Она оглянулась, недоумевая, поскольку в помещении не было пациентов и почти не было зрителей. Но здесь не были приучены возражать профессору. Сестра Херлихи, повинуясь его жесту, уселась на свободный стул спиной к Патрику.

Затем Сеголен взмахнул рукой, и раздался глубокий чистый звук. Я вспомнила! Про это я тоже читала. Другие гипнотизеры погружали пациентов в сон, концентрируя их внимание на каком-нибудь блестящем предмете. А Сеголен использовал камертон, гораздо больше обычных размеров. Он был подвешен над эстрадой, и Штейнберг сейчас по нему ударил.

– Спите, сестра Херлихи, – услышала я властный голос профессора.

В своих выступлениях он утверждал, что людей, неподвластных силе гипноза, почти не существует в природе. Если дело и впрямь лишь во внушении, наверное, он прав. Хотя кое-кто среди врачей доказывал, что никто не может быть загипнотизирован против собственной воли. Во всяком случае, мне не хотелось проверять эту теорию на себе.

А сторожа, надо полагать, Сеголен погрузил в сон еще раньше, поэтому и говорил свободно.

Профессор выбрался со своего места и подошел к сиделке. Только сейчас я заметила, что в руке у него указка наподобие той, которой наша классная дама мамзель Бундт лупила учениц по пальцам. Но Сеголен бить никого не стал. Он коснулся указкой сестры Херлихи.

– Говорите. Говорите о том, что вы видели и слышали, но боялись сказать!

– Они живут во тьме, – монотонно произнесла женщина, – выбираются вместе с тенями. Тень – их плоть. Они гонятся за нами, они чуют страх. Им нужно, чтоб мы боялись. Страх – их еда. Выбираются и охотятся. Кто слышит, тех зовут. От них надо бежать…

– Кто они, сестра?

– Те, кто попали через прореху. Там все закрылось, заросло, они не могут уйти. Они прячутся. Им нужно есть.

– Довольно. – Профессор вновь коснулся указкой лба сиделки, и та умолкла. Голова сестры Херлихи упала на грудь, и я бы решила, что сиделка лишилась сознания, ели б не сонное сопение. А Сеголен перенес указку ко лбу сторожа.

– Теперь вы, Патрик.

– Они там, – Патрик как будто продолжал с того места, откуда его прервали. – Далеко уйти не могут. Человек открыл дверь, они сюда попали… убежище. В подвалах, в погребах. Где темно. Страшно. Они стерегут, зовут, бросаются.

– Кто они, Патрик?

– Темное Воинство.

– Достаточно. Сестра Херлихи и Патрик! Придите в себя. Так. Хорошо. Как самочувствие?

– Спать охота, а так вроде ничего, – проворчал сторож.

– Не жалуюсь, профессор, – отчеканила сиделка.

– В таком случае вы можете приступать к своим обычным обязанностям. Идите.

Когда за ними закрылась дверь, Сеголен сказал:

– Как видите, я исключил магнит из первоначального опыта. На результат это не влияет. Перемещение все равно происходит.

– Перемещение?

– Трансферт. Это же определенно болезнь, иначе определить это состояние нельзя. В наше время в вопросах гипнотизма бесноватые и магнетизеры должны уступить место врачам и физиологам. И как врач я определенно могу утверждать: вместо предполагаемого мошенничества я обнаружил психическую эпидемию, наподобие массовой одержимости в средневековых монастырях. Все опрошенные говорят одно и то же – пациенты и персонал, мужчины и женщины, образованные люди и выходцы из низов. Я специально вызвал на демонстрацию именно этих двоих. Сестра Херлихи – на редкость уравновешенная женщина, а Патрик – бывший солдат, он вообще ничего не боится. Тем не менее они выказывают все признаки детских страхов: боязнь темноты, привидений, голодных чудовищ. Патрик не первый, кто упоминает Темное Воинство из детских сказок. Еще троллей и гоблинов нам здесь не хватало!

– Профессор, вы все прекрасно сумели объяснить, зачем же я вам понадобилась?

– Затем, что все еще не ясно, что именно подтолкнуло распространение этой эпидемии. И, возможно, ваши штудии относительно истории здания окажутся полезны.

– Хорошо, попробуем это исследовать. Только скажите – что в точности кричала несчастная Мартина Ламорис перед смертью?

– То же, что твердят остальные. Что ее преследуют призраки.

– Это не совсем так, – доктор Штейнберг, все время молчавший, позволил себе вмешаться. – Я расспрашивал очевидцев. Она кричала, что должна спастись от теней.

– Какая разница? – спросил профессор.

– В данном случае принципиальная. Но прежде, чем изложить свою версию, я предпочла бы подняться на второй этаж.

– Ко мне в кабинет?

– Нет. В круглую гостиную.

 

Пациентов уже увели из гостиной, и прежде чем мы расположились там, профессор велел Либби принести чаю. Ее саму к чаепитию он не пригласил.

– Итак, слушаю вас.

– Я слушала двоих опрошенных, и оба твердили, что боятся теней, что тени их преследуют. Остальные, по вашим словам, говорили то же самое. Доктор Штейнберг, рассказывая о своих подозрениях, упоминал игру теней. Поэтому я и решила, что имеет место какая-то хитрая подсветка, использование потайных фонарей. И обе смерти произошли в сумерки, когда тени длиннее всего.

– Это так.

– Во многих языках слова «тень» и «призрак» являются синонимами. Поэтому вы решили, что опрашиваемые боятся привидений. Однако они дали точное зрительное описание того, что их страшило. Тени.

– К чему вы клоните?

– Сто лет назад в этом доме проводились магические сеансы. Я знаю, как вы отреагируете на эти слова, и не больше вашего имею почтения к мистике и оккультизму. Но вспомните тех, кто, полагая, что идет по этому пути, – Альберта Великого, Парацельса, Месмера –они совершали открытия, интуитивно, ошибочно, случайно! Что если Фамира именно так – ошибочно или случайно  – приоткрыл вход в иные, тонкие планы бытия, невидимые нашим глазам? То, что ваши подопечные называли прорехой или дверью. И обитатели этого тонкого плана бытия попали сюда, в наш мир. А поскольку дверь была открыта случайно, она захлопнулась. И вернуться обратно они не могут. Предположим также, что на нашем плане бытия они могут существовать только в некой двухмерной форме. Как тени.

– Тень их плоть, страх их еда, – процитировал Штейнберг.

– Естественно, подобные создания не могут питаться обычной пищей. Им нужны для укрепления, скажем, сильные чувства. А самым сильным, как известно, является страх.

– Ну, знаете! – сердито сказал профессор. – Это похлеще измышлений спиритов про эктоплазму.

– Не стану спорить. Но взгляните: после сеансов Фамиры виконтесса, особа и без того неуравновешенная, начинает испытывать приступы панического страха. Настолько сильного, что хочет покинуть собственный дом, цитирую: «боясь собственной тени». Затем она приглашает Пелегрини. И обретает умиротворение после того, как обустроена эта комната. Что вы можете сказать о ней?

– Она круглая. – Штейнберг пожал плечами.

– Именно. Здесь нет углов. Нет места, где могли бы затаиться тени. Поэтому Клара-Виктрикс чувствовала себя здесь в безопасности.

– Так вы и бесчинства революционной толпы воздействием таинственных теней объясните, – съязвил Сеголен.

– Вот уж нет. Не будем сваливать на них вину за людскую жестокость. Хотя, наверное, в тот день они изрядно попировали. Но, полагаю, тени неспособны причинить физический вред. Они влияют на психику, но здоровый, разумный, трезвомыслящий человек способен им противостоять. Клара-Виктрикс таковой не была. Последующие владельцы дома испытывали здесь гнетущее состояние, отсюда мрачная репутация особняка. Но все же по-настоящему после гибели виконтессы никто не пострадал. И вдруг в здании оказывается множество душебнобольных людей. Тени выходят на охоту. Они выманивают жертв, как Бекке, или загоняют их, как Мартину Ламорис. Обратите внимание – больная бежала из сада вглубь дома, в точности как виконтесса Эльстир. Она инстинктивно чувствовала, где может укрыться. Но ее организм был ослаблен…

– Изящная история. Но совершенно безумная. Надеюсь, вы не собираетесь излагать ее в вашей газете.

– Верно. Если б я ее там изложила, мне бы порекомендовали пройти лечение в вашей клинике.

– А мне лично вы ее сообщать не боитесь.

– Нет. Вы предлагали изложить взгляд на события с точки зрения истории особняка – я это делаю.

– Предположим – воспользуемся вашим излюбленным термином, – я приму это к сведению. И что же вы предложите сделать, чтобы обезопасить пациентов? Не экзорциста же приглашать?

– Не стоит так шутить, профессор. Ясно же, что ни святая вода, ни молитвы не помогут. Просто, вероятно, надо постоянно держать больных под присмотром, не позволять им в одиночку ходить по коридорам и в саду. А персонал… те, кто будут бояться, уволятся, а сильные духом справятся сами.

– Полагаете, этого достаточно?

– Нет. Нам сказали, что убежищам теням служат темные места. Погреба, подвалы, аллеи сада. Там эти «сгустки тьмы» совсем незаметны. Также известно, что они по каким-то причинам не могут удаляться от «прорехи». Ну так надо предложить им другое убежище.

– Так где же его взять?

– Я подумаю, что тут можно сделать.

 

Мы встретились в кофейне «У дядюшки Якоба». Лил мерзкий мелкий дождь, погода с приближением зимы неотвратимо портилась, и горячий кофе был как нельзя более уместен.

– Ваш знакомый запаздывает, – сердито сказал Сеголен, складывая зонт.

– Просто вы, профессор, явились несколькими минутами ранее назначенного времени.

– Может быть, заказать бренди к кофе? – предложил Штейнберг. Может, хотел сгладить неловкость, а может, просто замерз.

– Не стоит, – осадил его начальник. – Нам предстоит деловая беседа. Возможно, позже…

– Надеюсь, Ламорис вас больше не беспокоил? – спросила я.

– Представьте себе, нет. Он был так нагл и самоуверен… а теперь его не видно и не слышно.

– Ему сейчас не до вас. Полиция занялась драгоценностями, которые закладывала у процентщиков его покойная супруга, и они оказались вовсе не фамильными.

– А вы откуда знаете? – полюбопытствовал Штейнберг.

– Да так, слухами земля полнится. – Я никогда не выдаю своих контактов. Не хочу, чтобы кое-кто пострадал из-за моей откровенности.

Звякнул колокольчик, стукнула входная дверь. На пороге, стряхивая водяную пыль с клетчатого плаща, появился новый посетитель – плотный невысокий мужчина с темными подкрученными усами.

– А вот и он. Позвольте вас представить: профессор Сеголен – господин Рубин, строительный подрядчик.

 

Они пришли к соглашению. Причем каждый считал, что обхитрил оппонента и устроил дело к собственной выгоде. Мне все равно, я свои комиссионные получила. Должна же я хоть что-то получить, раз уж решила не писать статью.

Фатальных случаев с тех пор в клинике Сеголена не было. Покуда господин Рубин не провел ветку и не построил станцию возле лечебницы, профессор требует от персонала строгого соблюдения дисциплины и усиленного надзора над больными. Поэтому я редко вижу Либби.

Медицинская общественность сочла, что профессор Сеголен отошел от излишне либеральных методов, и теперь ходят слухи, что его собираются сделать академиком. Сам профессор намекнул, чтоб я рекомендовала его клинику собратьям по перу – ведь среди них немало людей, страдающих душевными недугами. Ну, не знаю. Среди пишущей братии, конечно, много сумасшедших, но мало денежных.

Верю ли я сама в изложенную теорию? Какая разница! Теория как теория, не хуже многих других. Одно могу сказать – когда в Тримейне все-таки выстроят метрополитен, вряд ли я буду им пользоваться.

Лучше ходить пешком.




Комментарии

  Виталий  ЗАБИРКО   ЗДЕСЬ ЖИВЕТ МОРОК


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман