Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22      



Леонид  ШИФМАН

  JUST DO IT! 

Любил ли я ее? Сомневаюсь. Разве можно что-то утверждать наверняка, отвечая на столь неопределенный вопрос – никто ведь толком не ведает, что есть такое любовь вообще, – к тому же задаваемый самому себе? И это нормально. Но кое-что на эту тему можно сказать. К примеру, если спрашивает женщина, то отвечать надо незамедлительно, без заминки: чем быстрее последует ответ, тем легче ей в него поверить. Разумеется, если «да». А вот если «нет», наоборот, нужно изобразить глубокий мыслительный процесс, сдвинуть брови, тяжело вздохнуть… ну, короче, вы меня поняли.

Детская влюбленность, да, наверное. Мальчишкой я влюблялся в одноклассниц на счет «раз», а на «три»… ну хорошо-хорошо, пусть будет на «четыре» или «пять» начинал отсчет сначала, меняя, само собой, предмет обожания. Она, хоть и не училась в моем классе, всегда была на виду. Я был в девятом классе, когда она стала моей «первой». Был ли я ее «первенцем» – не знаю, не обратил внимания, мне было не до того, да и откуда мне было разбираться в этом вопросе? Была это полностью ее инициатива. К тому времени она уже училась в медицинском. Возможно, Люська просто выполняла задание по анатомии или физиологии…

 

Надо крепко зажмуриться, чтобы попасть в волшебную страну. Так говорила Люська, соседская девчонка, когда ей было десять.

Надо крепко зажмуриться, когда целуешься, поучала она, когда десять исполнилось мне. Она была старше меня на два года, и я во всем повиновался ей. Ее жаркие губы вечно пахли шоколадом. «Солнышко», – говорила она с ударением на последнем «о», ее губы складывались, вытягивались трубочкой и застывали, будто пытались изобразить произносимую букву.

Это теперь, с высоты своего жизненного опыта, я могу утверждать, что шоколад был швейцарским, фирмы «Линдт», с добавлением апельсиновых корочек. Но я никогда не видел, чтобы Люська ела шоколад или держала в руках апельсин.

«Солнышко взошло», – передразнивал ее я и тоже вытягивал губы трубочкой. Мы всегда целовались при встрече. Эта традиция существовала долго, много лет, пока не появился Башар, араб из Палестины, студент-медик. Его трубочка оказалась привлекательнее. Люська отставила планы излечить человечество, крепко зажмурилась и очутилась в волшебной стране. Между нами ничего серьезного не было, но я чувствовал себя преданным. Думаю, это чувство знакомо каждому мужчине, когда женщина, с которой он был близок, выходит замуж за другого…

От нее долго не было вестей. Как-то раз тетя Клава поманила меня пальчиком. Я подошел к скамейке, на которой она отдыхала, разув усталые ноги. «Полюбуйся», – сказала она, извлекая из жеваного конверта фотографию: женщина в парандже – видны лишь глаза – в окружении четырех сорванцов. Тетя Клава перечислила внуков по именам, но я запомнил лишь, что старшего зовут Мухаммед.

 

Спустя четырнадцать лет я встретил ее в Хайфе, возле рынка на Адаре, куда был откомандирован женой за дешевыми бананами: к обеду ожидался брат жены с семейством. Матанчик, мой племянник, был помешан на бананах и мог сжевать дюжину за один присест. Я продирался сквозь толпу покупателей, метавшихся от лотка к лотку, и неожиданно столкнулся с ней. Люська почти не изменилась. Только от шикарной русой гривы осталась короткая спортивная стрижка, да морщинки возле глаз и складочки у подбородка выдавали возраст. Ну и весовая категория, пожалуй, стала посолидней. Джинсовые шорты с прорезями и белая футболка с дразнящей надписью «Just do it!», лихо завязанная на левом боку, очень шли ей. Как и загар. Я вытянул губы трубочкой, но она страшно завращала глазами.

– Что ты… Тут все знают мужа. Меня прирежут, – сказала Люська… рассмеялась и бросилась мне на шею. – Они никогда не видели меня в человеческой одежде, – пояснила она.

– Вот так встреча! Как ты? Рассказывай, – потребовал я, когда она ослабила хватку, и я смог вздохнуть.

– Я… – Какой-то верзила, проходя мимо, толкнул ее в плечо рюкзаком и даже не заметил. Люська отлетела на метр, с трудом удержав равновесие. Я поднял сумочку, слетевшую с ее плеча.

– Слушай, давай поднимемся на Герцля, здесь нам не дадут поговорить.

Мы протиснулись между пирамидами арбузов и дынь, сквозь шум и гам восточного базара. Когда крики «Все за шекель!» и «Хозяин сошел с ума!» стихли за спиной, я сказал:

– Тут недалеко есть кафешка. Ты не торопишься?

– Я выходная сегодня.

Люська выбрала место у окна, где не слишком свирепствовал кондиционер. Есть не хотелось, и мы заказали кофе, мороженое и сок.

– Так ты работаешь? – спросил я.

– Да.

– Неужели, как его… Башар, он не в состоянии содержать тебя?

– У тебя отличная память, но вот соображаешь ты туго. Все как было… – усмехнулась она. – Мама писала, что показала тебе мою фотку.

– Да, если на ней была ты.

– Не сомневайся. Это в Питере Башар позволял себе все, а у себя дома в Хевроне… он сразу превратился в правоверного мусульманина. Иначе не было б у него никакой клиентуры. Надо соответствовать. Вот и мне пришлось принять мусульманство и надеть на себя черный мешок. Тьфу. Мне ж и двадцати тогда не исполнилось. Тогда, в Питере он красочно описывал свой город, но мы не договаривались, что я буду любоваться им сквозь узкую прорезь…

– Ты хочешь сказать, что сбежала от него?

– Ох-х-х… – Она опустила ложечку в пиалу с мороженым и стала барабанить пальцами по столу. Ее взгляд застыл где-то у меня за спиной.

Внезапная догадка осенила меня:

– Он тебя выгнал? А дети? Сколько их у тебя?

– Погоди. Давай я расскажу по порядку.

Она сделала несколько глотков апельсинового сока. Я приготовился слушать. Секунд десять она молчала, теребя в руках салфетку. Ее небесного цвета глаза приобрели металлический оттенок. Затем скомканная салфетка полетела на стол.

– Моего старшего убили евреи… – сказала Люська, две секунды помолчала и поправилась: – Солдаты.

У нее в сумочке заверещал мобильник. Она помедлила, но все же полезла в сумочку. На другом «конце провода» ждать не стали, и ей пришлось перезванивать. Разговор был очень коротким. После небольшой паузы она сказала: «Хорошо» и отключила телефон.

– Прости, мне надо бежать на работу.

– Где ты работаешь?

– Сижу с ребенком у одной русской. Ей надо куда-то срочно идти.

– Жаль. Мы столько не виделись. Хотелось поговорить.

– Не переживай. Она сказала, что вместо сегодня даст мне выходной завтра. Если хочешь, давай встретимся здесь в одиннадцать.

– Отлично!

Я чмокнул ее в щеку, проводил глазами до выхода, вернулся за стол и машинально, не чувствуя вкуса, доел мороженое, успевшее изрядно подтаять. Из головы не шли слова Люськи. Я был заинтригован ужасно. О таких историях я много слышал, но чтобы она произошла с человеком, которого ты знаешь…

Выйдя из кафе, я вспомнил про бананы. Возвращаться на рынок не хотелось. Я решил переплатить несколько шекелей и купить их в ближайшем «супере».

 

Гости, как всегда, опоздали, и мы с Наташей успели проголодаться. Массивный обеденный стол отодвинули от стены, чтобы можно было рассесться со всех сторон. Когда кончились бананы, Оленька, наша с Наташей шестилетняя дочь, увела Матанчика к себе в комнату хвастаться куклами, а взрослые приступили к кофе. Общая беседа начала увядать, и я решил рассказать об утренней встрече. Наташа возбудилась и пообещала пойти завтра со мной. Такой вариант я не просчитал. Разумеется, я представил Люську как бывшую соседку по дому без намеков на что-либо еще. Но женскую интуицию никто не отменял. Чтобы не усугублять, я сразу поддержал жену. Леля вознамерилась позвонить Наташе вечером и все разузнать. А Семен остался верен себе:

– Надеюсь, ты не сказал ей свой адрес?

– А что? – Я выпучил глаза.

– Не понимаешь?.. Кто ж ее знает.

– Послушай, я знаю ее столько, сколько помню себя.

– Сколько лет ты ее не видел? – нудел Семен.

– Девятнадцать. Ну и что?

– Вот видишь! Ученые установили, что клетки человека полностью обновляются за восемь лет!

– При чем тут это?

­– А при том, что она уже дважды успела стать совсем другим человеком!

– Но ведь характер человека почти не меняется, – защищался я.

– Меняется! Еще как меняется. Просто мы этого не замечаем, предпочитаем не замечать. Это нам кажется, что никто и ничто вокруг не меняется. Человеку присущ консерватизм во взглядах, на том он и стоит. С возрастом лишь усиливается.

– Мир меняется, – поддержала мужа Леля, – и меняется все быстрее. Мы просто не успеваем меняться вместе с ним, и консерватизм помогает сохранить устойчивую картину мира.

К ним присоединилась и Наташа:

– Кстати, в этом основная проблема хомо советикуса. Очень сложно ему приспособиться к нормальному капиталистическому укладу. Вот возьми…

– Да что вы все сговорились, что ли? – взбеленился я. – Любители потеоретизировать! – От злости язык у меня стал заплетаться, и я выговорил это слово лишь с третьей попытки.

– Ладно-ладно, не будем… – примирительно сказал Семен. – Наташенька, а нельзя ли повторить кофе? И кардамон не забудь.

– Люська не изменилась! Я даже ее сразу узнал! – упорствовал я, но спорить со мной уже никому не хотелось: это не способствует пищеварению.

 

На следующее утро у Оленьки поднялась температура, она жаловалась на живот и натужно кашляла. Хотя я был в отпуске и вполне мог посидеть с ребенком, Оленька так вцепилась в маму, что Наташе пришлось позвонить на работу и предупредить, что не придет. Обойдутся.

Про встречу с Люськой Наташа и не вспоминала, а когда я засобирался, удивленно спросила меня, куда я. Меня отпустили, только сначала мне пришлось сбегать в аптеку за жаропонижающим.

Я опоздал минут на пять, но Люськи в кафе не было. Я решил покурить у входа.

Было жарко. Людей на улице почти не было. Две филиппинки семенили за покупками, прикрываясь от солнца зонтиками. Им навстречу старушка катила самодельную тележку с продуктами. Камень попал под колесико, оно отскочило и покатилось в мою сторону. Я затоптал окурок и подобрал колесико. Пока я приделывал его к тележке, старушка кляла какого-то Моше. Наверное, это он смастерил тележку. Старушка пожелала мне здоровья до ста двадцати и продолжила свой нелегкий путь. Тут я заметил приближающуюся Люську.

Она шагала, словно по подиуму, четко ставя ноги в линию и придерживая длиннющую юбку рукой. Футболка на ней сегодня была темно-синяя с красной неизменной надписью на груди: «Just do it!».

– Солнышко! – сказала она, и мои губы сами сложились трубочкой.

Мы зашли в кафе и, не сговариваясь, направились к вчерашнему столику. Я помог ей удобно устроиться и уселся напротив. Люська взяла со стола салфетку и промокнула лоб. Мы сделали заказ: как вчера, только мороженое другое.

Два чувства боролись во мне. С одной стороны, любопытство, с другой – сострадание к Люське… Второе перевешивало, поэтому я не мог заговорить первым. Люська же… Ей было тяжело, и она откровенно тянула время.

– Я думала, ты придешь с женой. Ведь ты женат? – Она кивнула на безымянный палец моей правой руки.

– Да. Мы познакомились с Наташей незадолго до отъезда в Израиль. А Оленька родилась здесь, «сабра». Наташа хотела прийти со мной, но Оленька заболела.

– Тебе нравится в Израиле?

– Х-м-м… Я жалею, что не родился здесь. Завидую Оленьке, – усмехнулся я. Задать тот же вопрос Люське я не решился.

Она молчала. Принесли заказ. Люська отпила пару глотков кофе. Наконец она решилась.

– Башар сказал, что первого сына следует посвятить Пророку. Ах, какой это был мальчик!.. Сама доброта. Собирался после школы пойти по стопам отца: стать врачом. Мы уже обсуждали… Ну мы… Я, конечно, нет, все решалось без меня, но Мухаммед все рассказывал мне. Выбирали между Россией и Венгрией. Но тут… Одноклассник познакомил его со своим братом, членом какой-то организации. Мохаммед был таким впечатлительным мальчиком, не терпел несправедливость. Ему сказали, что евреи-поселенцы посягают на Аль-Аксу. Он взял на кухне нож и пошел резать поселенцев. Его задержали на блокпосте. Он выхватил нож и тут же получил пулю. Я ревела по ночам, а днем… Днем принимала поздравления и раздавала конфеты, ведь мой сын теперь герой!

Я слушал Люську, затаив дыхание. Сколько же выдержала эта женщина, сколько она натерпелась? Самое большое наказание, которое может послать нам Всевышний, это пережить своего ребенка. За что ей такое?

Я много раз слышал и читал в новостях о нападениях с ножами на наших солдат. Нападающих нейтрализуют, как правило, убивают – такова статистика. Я даже думаю, что в Палестине это модный способ самоубийства. Разумеется, я не стал говорить ничего такого Люське.

– Когда погиб Мухаммед, мой второй сын Мустафа стал скрытным и все куда-то исчезал. Меня обеспокоило это, и я сказала Башару. Но он был груб, накричал на меня. Велел ни во что не вмешиваться. Через две недели Мустафа подорвал себя на автобусной остановке, где собралось много солдат. Убил четверых, столько же – покалечил. Мне дали посмотреть его прощальное видеообращение. Аль-Акса, Аль-Акса, евреи, месть за брата… Азамат, мой третий сын, сказал, что все это глупости. Я обрадовалась, но… Оказывается, он имел в виду совсем другое. Он считал, что отдать свою жизнь, чтобы прихватить с собой несколько евреев, – слишком дешево. Нужна хорошая подготовка. Азамат стал изучать взрывные устройства. Это привело к трагедии: один из опытных образцов взорвался в руках Дауда, четвертого сына, помогавшему брату. Дауду оторвало обе руки.

– Боже мой, – вырвалось у меня.

– Тогда я попыталась бежать, прихватив младшего, Ваиза.

– Погоди. Помнится, на фотографии было четыре мальчика.

– Да, Ваиз родился после. Ему сейчас шесть. Но оказалось, за мной следили. Меня схватили в ста метрах от дома. А дальше… Один добрый человек помог мне бежать и дал немного денег. Тамару я нашла случайно, по объявлению. Проживание, питание, плюс небольшое жалованье. Вот и все.

Я молчал. Рассказ Люськи вызвал у меня противоречивые чувства.

– Хочешь еще что-нибудь? Может, салат?

– Нет-нет. Только еще сока.

Я заказал еще два стакана апельсинового сока. Ужасно хотелось курить.

– Ты не возражаешь, если я выйду покурить?

– Конечно, – согласилась Люська.

На улице было невыносимо жарко, особенно после кондиционера в кафе. Я постарался втиснуться в узкую полоску тени от пальмы. Могу ли я как-то помочь Люське, думал я. Дать денег на билет в Россию? Отвести ее в российское консульство, если у нее непорядок с документами? Надо обсудить с ней. Я позвонил домой. Оленьке стало хуже, и жена просила прийти поскорее.

Я вернулся в кафе. Люська в задумчивости тянула через трубочку сок. Я осушил свой стакан в два приема. Люська внимательно посмотрела на меня.

– Знаешь, я была не совсем откровенна с тобой. – В ее голосе зазвучали металлические нотки, на скулах заиграли желваки. Мне показалось, что передо мной другой человек.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я в некотором недоумении.

– Я попала сюда иначе. Не было никакого доброго человека. Добрых людей не бывает. Я долго думала, как спасти сына, я говорю об Азамате. Я даже пошла к его наставникам. Они сказали, что у меня есть лишь один способ: присоединиться к их организации, разумеется, если не будет против Башар. Он не был против. Они обещали, что не пошлют Азамата на задание. Я что-то вроде разведчицы. Ищу уязвимые места. Но чтобы заслужить доверие, я должна убить троих евреев.

– И сколько ты… – Тут только до меня дошел смысл сказанного ею и то, в какую ловушку я угодил. Я хотел что-то сказать ей, прокричать что-то резкое, может, даже схватить ее, но не смог выдавить из себя ни звука. Я приподнялся со стула, но тут же схватился за грудь: острая боль в сердце пронзила ее…

– Скорую! Вызовите скорую! Кто-нибудь! – закричала Люська.

Дальнейшего не помню. Очнулся я через день в Рамбам. У изголовья сидела Наташа. Она и рассказала мне, что было дальше.

Официант бросился вызывать скорую, а Люська сказала, что попробует поймать такси, и выбежала на улицу. Спас меня официант, рассказав парамедику, что Люська подсыпала мне что-то в сок. Он видел это, но не придал значения, потому что сначала она, совершенно не таясь, насыпала такой же порошок в свой стакан и размешала. Официант решил, что это наркотик. Мало ли на свете наркоманов – это не его дело. Люське, думаю, досталась сахарная пудра, а мне препарат, вызывающий паралич сердца, но постепенно, по мере его абсорбции желудком. Это должно было выглядеть, как сердечный приступ. Я где-то читал о таких препаратах. Первое, что сделал парамедик, это промыл мне желудок…

– Ее поймали? – спросил я.

– Пока нет, но никуда ей не деться.

– Мне надо поговорить со следователем. Она много чего мне рассказала.

– Конечно. Как только разрешит доктор.

– Тогда позови доктора.

 

Поймали ее через два дня, просто задержали в своем доме. К моему удивлению, ее рассказ оказался правдой, по нему ее вычислили без проблем.

А вечером позвонил Семен.

– Вот видишь, – победительно сказал он. – Человек меняется. Еще как меняется. Особенно легко он меняется под воздействием среды. Недаром говорят: «Если не можешь изменить ситуацию, измени свое отношение к ней!», то есть измени себя!




Комментарии

  Леонид  АШКИНАЗИ   ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ СТАНДАРТ


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман