Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22      



Татьяна  АДАМЕНКО

  ИСЧЕЗНОВЕНИЕ СЛЕЗЛИВОГО ТОМА 

В клубе царил дух довольства, не обычного молчаливого довольства, с тихим шорохом газет и вьющимися в неподвижном воздухе клубами дыма, а веселого, оживленного, шумливого и все же очень уютного. Все отмечали небывалый успех первого номера «Корнхилл мэгэзин».

Главным источником такой атмосферы был сам редактор: он не блистал едким остроумием в духе своих книг, наоборот, он вел себя с неподдельным, подкупающим добродушием и так искренне радовался успеху журнала, признавая заслуги всех и каждого, кроме себя, что невозможно было не поддаться, не почувствовать свою причастность к этой победе, не заулыбаться в ответ.

Учитывая, что одной из лучших статей номера была работа адмирала К., который предложил логичную и остроумную теорию исчезновения людей с «Селестины», ничего удивительного, что вскоре завязался разговор о пропавших кораблях, о кораблях-призраках, о проклятых кораблях… В присутствии редактора нам хотелось быть скептичными рационалистами, и мы наперебой предлагали сугубо материалистические объяснения.

И тем удивительной было финальное заявление редактора, что он опубликовал эту статью если не против воли, то против лично пережитого опыта.

– Вам приходилось сталкиваться с кораблями-призраками? – удивленно переспросил Шерли Брукс, мой коллега-иллюстратор в «Панче».

– Не совсем так, – невозмутимо уточнил редактор, и его глаза ярко блеснули за стеклами очков. – Я, так сказать, столкнулся с историей о проклятом корабле.

Гул разговора притих, и направленные на У. М. Т. взгляды свидетельствовали, что мы все готовы превратиться из собеседников во внимательных слушателей. Редактор давно стяжал не только литературную славу, но и – в намного более узких кругах – репутацию блестящего рассказчика.

На мгновение мне показалось, что редактор пожалел о том, что затронул эту тему, но спустя секунду он вышел из оцепенения и начал историю.

 

* * *

– Возможно, некоторые из вас помнят сенсацию корабля-призрака, – начал У. М. Т. – Лет двадцать назад этой историей были полны все газеты. Ну а для тех, кто в то время еще только учился читать (тут он нашел меня взглядом и улыбнулся), я напомню основные факты. Шхуна «Мэри Диринг» вышла из Ливерпуля с грузом угля в ноябре 1841 года, направляясь в Бостон.

При отплытии на борту шхуны находились: капитан, мистер Джеймс Диринг, его супруга Мэри, в честь которой и был назван корабль, первый помощник капитана, второй помощник капитана, стюард и кок, трое матросов-датчан и матрос Эндрю Джефсон.

 В начале декабря бригантина «Амазонка», чей капитан был лично знаком с капитаном «Мэри Диринг», подошла к судну и обнаружила, что корабль покинут командой.

Они обыскали все судно и не нашли ни одного человека, ни живого, ни мертвого. Люки были задраены, все шлюпки – принайтовлены на палубе, секстант, хронометр и компас остались на корабле абсолютно неповрежденными, в корабельных часах закончился завод.

Из шкатулки с драгоценностями супруги капитана ничего не пропало; сумма в капитанском сейфе соответствовала той сумме, которую капитан должен был взять в плаванье, с учетом расходов во время плаванья.

Рядом с открытой музыкальной шкатулкой на столике для рукоделия лежала вышивка с неоконченным шитьем по картине «Король Кофетуа и нищенка»[1]. Игла была воткнула в холст.

 Все трубки матросов, кроме одной, сложены в специально отведенном для этого месте в кубрике.

Судно точно не попадало в шторм, о чем свидетельствовала музыкальная шкатулка с хрупкой фарфоровой танцовщицей – при сильном волнении она бы обязательно свалились вниз, и фигурка бы разбилась.

Единственным признаком беспорядка было небольшое пятно на палубе – возможно, пятно крови.

Капитан «Амазонки» высадил на борт «Мэри Диринг» своего штурмана и нескольких матросов, которые и довели судно в порт назначения. Британское адмиралтейство сразу после доклада капитана «Амазонки» взялось за расследование, ну а газеты начали взбивать словесную пену. Основная часть их домыслов и догадок была связана с той трубкой, которую не нашли в кубрике. «Иллюстрейтед Лондон ньюз» удалось как-то выманить у отца Мэри Диринг многочисленные тальботипы команды на палубе «Мэри Диринг» в ливерпульском порту. Они установили, что среди трубок отсутствует та, что была зажата в зубах матроса Энтони Джефсона, – с чубуком в виде русалочьей головы.

Итак, биография всех членов экипажа была тщательно изучена, и почти каждый журнал счел своим долгом разместить интервью с седой матушкой капитана Диринга, с его кузеном, с товарищем Диринга по клубу, с сестрой или хотя бы с бывшей горничной его супруги.

Капитан Диринг был самый обычный торговый моряк, из почтенной семьи, которая гордилась своими давними связями с военным и торговым флотом. Как подчеркивала его матушка, двоюродный дед Диринга обязательно стал бы вице-адмиралом, если бы не умер слишком рано. Диринг был вполне состоятелен, но не слишком богат. В клубе о нем отзывались как о надежном, молчаливом и скучноватом малом. Он удивил своих одноклубников единственный раз: когда женился на красивой девушке двадцати восьми лет от роду. Она, казалось, уже прочно освоилась в роли старой девы, хозяйки отцовского дома, а он, как полагали все его знакомые, должен был сойти в могилу закоренелым, преисполненным желчи холостяком.

В плаванье Диринг отправился едва ли не следующий день после венчания: его капитан заболел, и Диринг вместо того, чтобы упустить фрахт, предпочел взять на борт молодую жену.

Его жена Мэри была родом из более интересной семьи: ее отец, мистер Рейно, был парфюмером, владельцем дамского магазина, изобретателем-любителем и личным другом видного ученого Уильяма Тальбота. К сожалению, позже он полностью разорился на своих опытах по изобретению «живой говорящей фотографии». Джеймс Диринг был его другом и почти ровесником.

Рейно умер от сердечного приступа в толпе, собравшейся взглянуть на «Мэри Диринг», которую привели в порт.

А я… я в то время был молодым, полуголодным журналистом и иллюстратором. Несмотря на то, что я сотрудничал то ли с шестью, то ли с восемью журналами, каждый из которых на свой лад освещал историю корабля-призрака, меня мало интересовала поднятая вокруг этого дела шумиха. Я был целиком занят своими сомнениями, не зная, что выбрать: стезю художника или писателя.

С каждым днем я все ярче понимал, что эти колебания превращают меня в невыразительного рисовальщика и посредственного журналиста, а, если сосредоточиться на чем-то одном… Ну что ж, теперь вы знаете, что я выбрал, – вздохнул У. М. Т., как мне показалось, с долей сожаления.

– Не исключено, что я именно про это и думал, когда пришел в один малопочтенный, но популярный журнал. Там под двумя-тремя псевдонимами я отвечал за всю культуру и искусство, которые только умещались на его страницах.

Возле кабинета редактора было настоящее вавилонское столпотворение, разве что все сотрудники были непривычно молчаливы и усердно делали вид, что оказались рядом с дверью Верховного Жреца совершенно случайно.

Я подошел поближе и шепотом – потому что на меня уже повлияла общая атмосфера – спросил, что случилось. Терри Рэмзи ответил мне, что к редактору пришел продать свою историю единственный уцелевший матрос «Мэри Диринг».

Но я по-прежнему не понимал, почему этот визит вызвал такой ажиотаж. Дело в том, что это был не первый самозванец, который приходил в журнал, выдавая себя за «единственного Уцелевшего, который знает Тайну». Все журналы с момента, как «Мэри» прибыла в порт, собрали неплохой урожай беззастенчивого, иногда вполне правдоподобного вранья. Несколько журналов уже были осмеяны конкурентами и были вынуждены напечатать опровержения; никто не хотел оказаться в их числе.

– Он очень похож, – взволнованно сообщил Рэмзи. – И пришел уже не в первый раз, а во второй – ты его в прошлый раз пропустил. Верховный Жрец уже экзаменовал его по кораблю, и он на все ответил правильно. Даже цвет обивки в капитанской каюте назвал, который он никак не мог угадать по фотографии!

– А трубку принес? – скептически спросил его я.

– Нет. Он говорит, она раскрошилась у него в зубах.

– Выразительная деталь. И как же он спасся?

– Он обещал рассказать это сегодня, – снова понизив голос, сообщил Рэмзи, и тут дверь открылась. Оттуда вышел ничем не примечательный молодой человек и, опустив глаза, торопливо прошел по коридору. Все замерли, провожая его взглядами, и только хлопок двери послужил командой «отомри».

Манера двигаться выдавала в юноше вспыльчивого, нервного холерика; он был худощавый, но широкоплечий, загорелый, с тонким ртом, вялым подбородком и большими карими глазами на длинном узком лице. Я отлично помню, как вместе со всеми украдкой бросал на его лицо любопытные взгляды. Я счел его неглупым, энергичным, возможно, склонным к жестокости юношей; но меня удивило, что он ничем не отличается от тысяч своих ровесников в этом возрасте.

Как вы знаете, я пользуюсь репутацией неплохого физиономиста, и начал завоевывать ее еще в ранней юности.

И, надо сказать, что я сразу, с первого взгляда, проникся к этому юноше инстинктивной неприязнью. Я безотчетно поверил, что он самозванец, потому что Трагедия не прикасалась к его лбу, губам и глазам своим резцом.

Дверь кабинета открылась снова, и в коридор вышел сам Верховный Жрец с превосходно отлакированной маской невозмутимости на лице. Тем не менее мне почудилась растерянность под этой маской. Заметив меня, он почти улыбнулся и отрывисто пригласил к себе в кабинет.

Там он пересказал мне историю Джефсона и спросил, могу ли я закамуфлировать ее так, чтобы она вышла в приемлемом для читателя виде…

У. М. Т. сделал небольшую паузу, чтобы смягчить пересохшее горло грогом.

– Так вот, «Джефсон» рассказал редактору, что Мэри Диринг ходила скованно и неуклюже, как будто постоянно испытывала сильную боль. Что капитан Диринг сам заставил вышивать ее как свадебный подарок картину «Король Кофетуа и нищенка», чтобы она не забывала, чем ему обязана вся ее семья. Он воткнул ей в руку ее вышивальную иглу на глазах у второго помощника и кока: капитану показалось, будто она вышивает слишком медленно и неохотно. И что каждую ночь до ее исчезновения из каюты неслись стоны, иногда – звуки ударов, а потом – тихий плач. А вот капитан Диринг до ее исчезновения выглядел как абсолютно счастливый человек и ходил по палубе, солнечно улыбаясь.

Она исчезла на следующую ночь после «инцидента» с иглой…

У. М. Т. остановился, проверяя, какое впечатление произвела на нас эта история; а может, и ему самому требовалось перевести дух.

 – Мысленно я делал заметки, чтобы, превратив рассказ матроса в вульгарную сенсационную байку, смягчить и сгладить произведенное на меня впечатление. Что-то наподобие: «Безумные сцены ревности, звуки ссор из каюты, плач… однажды утром обнаружилось, что миссис Диринг пропала с корабля, а стюард вспомнил, что ночью слышал странный звук, похожий на всплеск…»

И все равно, меня пробирала дрожь, когда я думал про бледное осеннее солнце, серое небо, серый туман, темно-зеленые холодные воды… про монотонную работу и нарастающую тоску, про хрупкую деревянную скорлупку корабля, который плывет, оставаясь на месте, потому что повсюду лишь небо и море, тусклое, гладкое, равнодушное; про понимающие взгляды и потупленные при виде миссис Диринг глаза, про мысли, которые роились и навевали улыбку ничем не примечательному джентльмену средних лет...

А дальше Жрец вдруг замялся, подбирая слова.

– Джефсон утверждает, что через три дня миссис Диринг… вернулась, – наконец произнес он.

– Что значит «вернулась»? – я невольно спародировал его многозначительный тон. – Так, может, она и не исчезала, а просто несколько дней оставалась у себя в каюте после крупной ссоры?

– Я спросил Джефсона о том же самом, – с ноткой раздражения отозвался редактор. – Но тот клялся, что, во-первых, на таком небольшом корабле она просто не могла остаться незамеченной, а во-вторых, муж искал ее всерьез, с большой тревогой и не меньшей злостью. Зачем ему было разыгрывать такое представление перед командой, если жена в этом время ждала его в каюте?

Я молча пожал плечами.

– Миссис Диринг однажды вечером просто появилась на палубе в том самом легком домашнем платье, в котором исчезла. Она прошла мимо ошеломленных матросов прямо в капитанскую каюту. Закрыла за собой дверь, и оттуда не донеслось ни звука.

– И что было потом? – не выдержал я и поймал себя на том, что, хотя я по-прежнему считаю увиденного в коридоре человека самозванцем, его история вдруг зазвучала для меня по-настоящему. Я вспомнил скуластое неулыбчивое лицо Мэри Диринг, знакомое мне по фотографиям, и ярко представил, как она легко и плавно, сохраняя идеальную осанку, проходит по палубе, точно Белая Дама…

– Несколько дней – ничего. Капитан отдавал приказания, команда молчала, а его жена не показывалась из каюты, во всяком случае, днем.

– А ночью?

– Однажды ночью стюард рискнул подслушать, что происходит в капитанской каюте, потому что они все уже сходили с ума от беспокойства. Правда, корабль продолжал держать курс. Он услышал, как миссис Диринг говорила низким воркующим голосом: «Тссс… тихо, тихо, милый… не смотри, если не хочешь… потерпи, и тебе понравится… открой пошире и давай, давай…», а он отвечал, высоко и жалобно: «Мне нравится, правда, нравится, дорогая», и после этих слов – мягкие хлюпающие звуки и резкий сладкий запах, за которым, казалось, прятался еще один, не столь приятный…

Стюард сбежал в кубрик и честно рассказал команде про все, что услышал, и вдруг они один за другим стали признаваться, что тоже чувствуют запахи; особенно ночью, как будто рядом с ними проходит уже не раз оприходованная бордельная девка или, наоборот, леди в надушенных шелках, и будто бы тонкий пальчик скользит по груди вниз… А потом, за приятными ароматами, приходит что-то другое, наводящее на мысли о водорослях, которые колышутся на самом дне океана, прорастая сквозь скелет утопленника… Холодное, резкое, жгучее.

И с каждой ночью эти ощущения становились все явственней. Джефсон говорит, что вначале они пытались обсуждать свои видения, «русалочьи чары», как они их называли, но очень быстро перестали.

А потом первый помощник сказал, что, по его мнению, секстант, хронометр и компас не сломаны, но испорчены, и он не может понять, куда они плывут и зачем. Капитан совсем перестал разговаривать с командой и, казалось, что он не просто молчит, а забыл человеческую речь.

Прошли всего две недели с той ночи, как вернулась миссис Диринг, а команда уже оказалась доведена до предела.

Джефсон говорит, что в тот вечер, когда все случилось, он был в камбузе: кок попросил его, самого младшего из матросов, присмотреть за ужином, а сам отлучился на минуту. Джефсон мешал бобы на сковороде и вдруг услышал крики. Он выбежал наружу и увидел, как команда обступила миссис Диринг и оставляет одну дорогу – к борту. Капитан лежал на палубе без сознания.

 Они надвигались, и она послушно отступала, закрыв лицо тонкими изящными руками. Ее плечи вздрагивали, словно от рыданий, и Джефсон клянется, что в ту минуту он ее пожалел и вскрикнул: «Нет, не надо!» Он бросился к ним, и в этот момент первый помощник толкнул ее и разорвал на ней платье. Девушка прижалась к борту и наконец-то отвела руки от лица. Она улыбалась, и Джефсон понял, что, если они сейчас столкнут ее в воду, случится нечто ужасное… Он оцепенел и только смотрел, как ее схватили и бросили вниз. Ему показалось, что пена волн собралась в сотни хохочущих женских лиц.

Они топтались у борта, глядя на эти лица, которые постепенно искажались и таяли в тусклой спокойной воде…

И тут вдруг застонал и попытался встать капитан, про которого все забыли.

Он пошатнулся, снова рухнул на колени, открыл рот и вдруг из него начала хлестать кровь. Секунд за десять он потерял столько, что должен был быть высушен, как мумия, но он все продолжал извергать из себя красный поток.

Кровь собиралась у его рук, не растекаясь, а вспухая все выше странным горбом, пока Джефсон не увидел, что это женщина, прекрасная обнаженная женщина, которая медленно, одним плавным движением, поднимается с колен. И когда она выпрямилась во весь рост, словно статуя из красного китайского фарфора, капитан рухнул на пол пустым коконом. Еще секунду он сохранял человеческие очертания, а затем провалился внутрь корабля, и доски палубы исказили очертания его тела.

Женщина засмеялась, кокетливо и лукаво, и море, окружившее корабль, засмеялось вместе с ней на тысячу голосов.

Джефсон с трудом отвел от нее глаза и увидел, что остальные стоят, как соляные столбы, и смотрят на алую женщину глазами пустыми и блестящими, как отполированная морем галька… И вдруг, в одну секунду, она словно оказалась рядом с каждым из них, запахло железом, медью и мускусом… и команда послушно взялась за работу. Все, кроме него. У Джефсона вдруг начало двоиться в глазах: он видел корабль, на палубе которого он стоял, и видел второй, который выдвигался из первого, словно тень от закатного солнца, только эта тень не была черной, напротив, она была как зеркальное отражение первого корабля. На носу стояла фигура, впитавшая в себя все оттенки красного цвета.

И что самое страшное, вся команда, кроме Джефсона, оставалась на том корабле, они спокойно и невозмутимо занимались каждый своим делом, и с каждой секундой второй корабль все дальше уходил от первого, а первый таял под ногами Джефсона.

Когда он оказался в воде, то ему показалось, что миссис Диринг смотрит ему прямо в лицо, и его подхватило какой-то теплой и упругой волной…

– Больше он якобы ничего не помнит, – более прозаическим тоном закончил редактор. – Ни как он спасся, ни как его вынесло на скалы Дувра, в сотнях миль от того места, где нашли корабль… Как вам такая история, Уильям?

– Думаю, я смогу сделать из нее что-то удобоваримое, – осторожно отозвался я. – Хотя хорошо было бы еще раз побеседовать с этим Джефсоном… Сэр, вы и вправду верите, что он тот самый матрос, не самозванец?

– Да, история у него такая, что поверить трудно, – редактор не разгневался, как я того опасался, а впал в задумчивость. – И все же, он знает все подробности о «Мэри Диринг», которые мне удалось раздобыть. Знает фамилии и имена всей команды, точный размер жалованья Джефсона, знает, какая погода была, когда отчаливал корабль, знает, какие темы брал капитан для воскресных проповедей… Остальные «Джефсоны» не могли ответить и на первую треть вопросов, а он ответил на все!

Ответа тут не требовалось, и я осторожно покивал.

– Значит, вы хотите увидеться с ним, услышать историю из его уст? Хорошо…Он обещал зайти через неделю, во вторник к полудню, чтобы взять свои деньги. И вы приходите…

Я попрощался и вышел, пытаясь представить себе, как можно подать дикую, безумную историю Джефсона так, чтобы читатели не возмутились… и чтобы в ней осталась изрядная доля этого безумия.

 «После трагической гибели миссис Диринг корабль вместе с экипажем, возможно, попал в зону испарений ядовитого “морского газа”, сходного по своему воздействию с опиумом…» – бубнил я себе под нос, шагая по улице.

 «Хотя “морской газ” долгое время считался такой же пугающей легендой моряков, как и Летучий Голландец, ученые сейчас предлагают следующие объяснения…»

И, конечно, надо было максимально аккуратно намекнуть на эротический характер галлюцинаций, – напомнил я себе. Такой деловой разбор помог мне стряхнуть с души впечатление от рассказа, словно капли дождя с зонта.

Я сделал несколько набросок и зарисовок к будущей статье, потом пошел в Вест-Энд, посмотрел там легкий, пошленький водевильчик…

Когда я ложился спать, то даже не вспомнил про «Мэри Диринг».

Сон пришел быстро: вначале это были туманные, но приятные видения красивых женских ножек, синхронно выбрасывающихся в ритме танца, улыбки, перья, смех, красный раздвигающийся занавес… а потом на меня набросился ветер и сдул все эти миленькие образы прочь.

Он принес мне одиночество, наготу и бессилие… Я не мог пошевелиться, мое тело было томным, вялым и неподвижным, а зрение – удивительно острым. Море нахлынуло на меня и почти утопило, водоросли превратились в волосы мертвецов, затем в пену в кильватере корабля, в молочно-белые тела, играющие в воде, их снова заволок туман… нет, дым от зажатой в зубах трубки, сквозь который проступило пятно крови, проклятый корабль удалялся от меня прочь, а я бешено греб за ним, не отвлекаясь на прикосновения тонких белых рук… наконец, красная женщина нахлынула на меня красной волной с торжествующим хохотом, и я проснулся.

Этот сон, в отличие от своих обычных блеклых собратьев, накрепко запомнился мне. В тот день я работал с каким-то лихорадочным исступлением, одновременно думая о встрече с «предполагаемым Джефсоном», как я его окрестил, и гадая, увижу ли я этот сон снова.

К счастью, за день я так устал, что словно провалился в черную дыру без звуков и запахов. На следующее утро я отдал отлакированную и залитературенную версию приключений Джефсона в газету, которая опубликовала ее в вечернем выпуске почти без правок. Точнее, это была первая часть статьи, которая, естественно, заканчивалась на самом интересном месте: исчезновении миссис Диринг.

Я немедленно начал работать над второй частью, которую пригладить и укротить было намного трудней; но, придерживаясь версии про ядовитый газ, я, думаю, смог передать общий жутковатый дух рассказа Джефсона. Готовую работу я понес в редакцию, где меня ждала совершенно неожиданная встреча… – редактор вздохнул и снова подкрепил свои силы грогом, пока слушатели награждали его нетерпеливыми взглядами.

– Так вот, в кабинете редактора вместо Джефсона сидела молодая женщина, одетая, как горничная в свой выходной. Она робко, заискивающе улыбнулась мне. Редактор со скрытой яростью представил ее как миссис Джефсон и объяснил, что самого «Джефсона» видели на подступах к зданию, но в кабинет он почему-то не зашел.

– А я-то уж так надеялась, пока ехала, – всхлипывала несчастная. – И на картинке в газете вашей он был одно лицо с Эндрю моим, и матушка его так надеялась, что я его здесь встречу и домой привезу… Даже со мной помирилась, а ведь мы с Эндрю тайно поженились, он все боялся ей сказать… и вот, мне пришлось… вот так… – дальше ее слова превратились в неразборчивое лепетание, и я неловко протянул ей свой платок.

– Как вы понимаете, «Джефсон» за гонораром не пришел, – сокрушенно признался редактор.

Миссис Джефсон приходила в редакцию еще месяц, и с каждым днем ее лучшее выходное платье становилось все более мятым и жалким. Я мог бы написать с нее аллегорию Отчаяния; не привычное нам академическое страдание в эффектной томной позе, с заломленными руками, а просто – поля дешевенькой модной шляпки, лихо заткнутое за ленту перо и погасшие глаза с синими подглазьями.

Ей пришлось уехать, чтобы не потерять работу; редактор, проявив неожиданную человечность, отдал ей вторую часть гонорара, которая предназначалась самозванцу…

Тут, насколько я помню, рассказчик взял долгую паузу, и кто-то, кажется, Дик Дойл, вслух выразил надежду, что это еще не вся история.

– Вы правы, я ее еще не закончил, – устало признал У. М. Т., и я впервые вспомнил, что ему уже за пятьдесят; теперь, когда на его яркие молодые глаза упала тень от абажура, мне бросилась в глаза его полностью седая шевелюра.

– Я долго потом вспоминал историю «Мэри Диринг»… – сказал У. М. Т. довольно-таки тусклым голосом. – Британское адмиралтейство так и не смогло предоставить убедительной версии того, что случилось на корабле, сам корабль переименовали и продали по дешевке, и в газетах временами мелькали самозванцы разной степени наглости; их грубые выдумки не шли ни в какое сравнение с историей Джефсона.

Прошло почти десять лет с тех пор, как проклятый корабль прибыл в порт. За это время я женился, обзавелся двумя очаровательными дочками и упрочил свое положение в литературном мире. Той осенью я решил вместе с девочками отправиться подышать целебным морским воздухом в Лайм; меня тревожили частые простуды моей младшей дочери, да и мне самому хотелось вырваться из кипящего постановками, публикациями, премьерами, приемами и попойками Лондона, пока я не сварился в этом проклятом котле.

Мы устроились в одной опрятной гостинице почти на самом берегу; девочки утомились с дороги и быстро легли спать, а я решил отправиться на вечернюю прогулку.

Было еще довольно шумно и людно, и в поисках уединенного места я поднялся на смотровую площадку. Я едва мог разглядеть ступени, и один раз чуть не покатился кубарем вниз, но подбадривал себя мыслью о зрелище, которое мне откроется: световая полоса над морем – последний сигнал о помощи от погрузившегося в воду солнца; неясное, но сокрушительное движение темных вод внизу, шум, похожий на дыхание спящего великана, который невольно заставляет и тебя самого дышать глубже и ритмичней...

И поэтому я был безумно разочарован, когда различил у дальнего края площадки еще один смутный силуэт. Я досадливо вздохнул… и только через несколько секунд заметил, что человек стоит не у ограды, а за ней, опасно наклонившись над пропастью. Я вспомнил, сколько ступенек преодолел на пути сюда и представил, как тело летит с устрашающей высоты туда, вниз, в холодные и буйные воды…

Мысли в моей голове вспыхивали, как зарницы на горизонте, и ни одна из них не давала достаточно света, чтобы я мог понять, что должен делать: броситься к этой неясной фигуре? Или заговорить и медленно подойти? Что будет опасней для несчастного?

Пока я торчал на площадке, как Нельсон на колонне, человек сам повернул ко мне голову.

– Уходите, – попросил он мягким и жалобным голосом. – Я думал, сюда уже никто не придет, потому и пришел…

– А зачем вы сюда пришли? – спросил я первое, что пришло в голову. Мой собеседник мягко рассмеялся.

– А разве не видно? Как видите, аргументы в пользу Смерти перевесили, – и он медленно оторвал правую руку от перил, еще сильней склонившись над пропастью. Теперь он в любой момент мог разжать пальцы левой руки и рухнуть вниз.

– Расскажите, что это за аргументы, – попросил я, сделав шаг навстречу ему.

– Вы думаете, что сможете меня переубедить? – с презрением и вызовом спросил он, и по его голосу я понял, что отчаяние еще не до конца овладело им, что он еще хочет спорить и надеяться. Я сделал еще один шаг, и тут зарница полыхнула особенно ярко. В ее белом свете резко выделились черты лица, и я узнал его! И я увидел те трагические морщины, которых мне тогда так недоставало, чтобы поверить в его историю.

– Джефсон… – потрясенно выдохнул я.

Он вначале вздрогнул, а потом рассмеялся.

– Вот видите, и ничего объяснять не нужно. Удивительно.

– Но… вы ведь не были тогда на корабле, на самом деле, – растерянно возразил я. – Вы все выдумали, потому что… миссис Джефсон… вы спрятались, когда увидели ее, не правда ли?

Вспомнив о его бегстве, я почувствовал себя намного уверенней, и – странное дело! – словно забыл, что мы беседуем почти в буквальном смысле на грани жизни и смерти. Куда сильней меня волновало то, что я сейчас узнаю тайну «Мэри Диринг». Или хотя бы тайну странного самозванца.

– Вы ведь в самом деле не были на корабле, так? А как вам удалось столько узнать про него? – со жгучим любопытством спросил я.

– Все просто, – устало хмыкнул мой неожиданный собеседник. – Просто, как трюк фокусника после разъяснения. Настоящий Эндрю Джефсон писал очень подробные письма своей матери, которая служила в нашем доме кухаркой. А я их прочитал.

– Как? – задал я еще один глупый вопрос.

– Открыл шкатулку и прочитал, – с ноткой раздражения ответил «Джефсон» и замолчал.

– Но неужели он и вправду написал матери… написал про… – я замялся, не зная, какие подобрать слова, и наконец промямлил, – про эту историю?

– Ну что вы, вся история целиком и полностью моя заслуга. Точнее, не вся. Странно, что ваша газета остановилась ровно на грани перехода правды в вымысел: на исчезновении миссис Диринг. Это было в последнем письме Джефсона. И когда я рассказывал про обращение с ней ее мужа, я только цитировал бедного матросика. Может, разве что расцветил детали…

– А зачем вы сочинили эту историю и пришли с ней в газету?

– Она меня вдохновила.

Я бы счел этот ответ издевательством, если бы он не прозвучал так просто, без вызова.

– А кроме того, все, что я выдумал до этого, журналы мне вернули. Сначала я собирался положить письма на место и написать хороший рассказ ужасов, в духе Ле Фаню или Эдвардс. А потом понял, что, если я сам выступлю в роли Джефсона… в общем, мне это показалось хорошим розыгрышем… ну, и хорошей местью всем журналам, которые возвращали мои рукописи. Все далось мне так легко, и редактор ухватился за сенсацию… Гонорар, как вы понимаете, никакой роли для меня не играл.

 – Действительно… – согласился я. – А потом вы увидели миссис Джефсон?

– Я не знал, что он женился!

Этот возглас прозвучал, как вопль обиженного капризного мальчишки, и только его отчаянное положение позволило мне и дальше сочувствовать ему.

– Отец написал мне, что пропавший Джефсон, оказывается, был женат на нашей горничной, и они скрывали это от его матери… а когда увидел ее в редакции, то понял, что все, не видать мне публикации, и сбежал.

– Вот как… – мне казалось, что главное сейчас – не допускать в разговоре пауз, и потому я спрашивал первое, что приходит на ум, тут же замирая от ужаса, что мой вопрос перевесит чашу весов окончательно. – Но почему тогда… вы здесь? Это случилось очень давно, и вы…

Вы не очень-то раскаиваетесь, – хотел сказать я, но вовремя прикусил язык.

– Да, очень давно для выдуманной истории, – задумчиво согласился он. – Но потом мне стали сниться сны… Может, я не выдумал, а угадал?

– Я видел корабль, на котором все было красное; проклятый корабль, с носовой фигурой, от которой тонкие линии расходились по всему корпусу; тела моряков врастают в него, их лица искажены и кричат, но не от боли… Каждая волна – сладкая, и каждый приказ – это счастье, и проклятый корабль топит другие корабли и возит всякую нечисть, а иногда он целиком погружается на дно, и тогда… – он прерывисто вздохнул. – Тогда морские девы приникают к бортам корабля, сплошь укрывая его белыми телами, и бьются о моряков, словно волны, с тихими стонами…

– Я видел все это, каждую ночь. И я видел лицо Джефсона там, на этом корабле, с зажатой в зубах трубкой. Он смотрел на меня, и он знал, что это я украл его жизнь, и теперь он хотел, чтобы я занял его место, а он освободился…

– И что самое страшное, теперь я и сам хочу занять его место, – «Джефсон» разжал пальцы.

Но, пока он вел свой монолог, я сумел подобраться достаточно близко и вовремя схватил его за плечо, и немедленно перетащил на безопасную плоскость площадки.

Уже не помню, что я ему говорил. Наверное, что это не простое совпадение, что не случайно в ту ночь, когда он собрался покончить с собой, здесь появился человек, который десять лет назад видел начало его истории; говорил про предназначение, судьбу и рок, уговаривал его бороться с видениями простым испытанным способом – перенося их на бумагу; отдал ему все содержимое своего кошелька и отвел в убогую гостиницу.

Я говорил, чтобы он выпил чаю и немедленно лег спать, и, как ни странно, молодой человек согласился. Он отчаянно зевал и тер глаза.

 Я наконец-то отправился к себе, надеясь, что девочки еще не проснулись. Меня встретил обеспокоенный хозяин гостиницы. Он уже и не знал, что думать, опасаясь, что его выгодный постоялец встретил ночных грабителей и лежит где-то с проломленной головой.

Я извинился и на подгибающихся ногах отправился спать.

К счастью, мои девочки не ранние пташки, так что мне удалось проспать четыре или пять часов, прежде чем мы спустились к завтраку.

Я хотел сразу расплатиться с хозяином гостиницы за кое-какие мелкие услуги и достал бумажник, позабыв, что он пуст. Я смущенно пробормотал что-то про отданные вчера деньги, и хозяин снова встревожился:

– Так вас все-таки ограбили?

– Нет, я просто… просто их отдал, – неохотно ответил я.

– Постойте-постойте, а вы вчера не на смотровую площадку ходили? – насторожился хозяин.

– Да, я туда забирался, а что?

– Так вы там Слезливого Тома встретили! – всплеснул он руками. – Ну надо же, опять за свое взялся!

Надо ли говорить, каким униженным я себя чувствовал, когда хозяин объяснил мне подробности: что уже года два в их городе некий обносившийся джентльмен зарабатывает тем, что изображает отчаявшегося самоубийцу, заставляя добрых самаритян открывать свои кошельки.

– Он вам про больную дочку рассказывал? Или про то, как его разорила и бросила его жена? Или про вредные привычки?

– Нет, он мне другое рассказал…

У него историй много, и каждая на свой вкус, – покивал хозяин и оставил меня в покое. Я был так расстроен, что мне стоило большого труда не выдавать свою угрюмость на прогулке с дочками. Но постепенно их искренняя радость отогрела мне сердце.

Ну и что с того, что какой-то проходимец выставил меня дураком? Это его профессия, и он достиг в ней вершин искусства, – рассуждал я, пытаясь быть философом. Пострадали только мой кошелек и мое самолюбие, а это, к счастью, всего лишь булавочный укол и пустячная трата… Забавно, что я заработал эти деньги вымыслом и отдал их за вымысел, – подытожил я.

…Когда я заметил собравшуюся на пляже толпу, я решил, что там нашли какую-то редкостную ракушку или окаменелость, и отправился туда вместе со своими девочками. К счастью, один из зевак преградил мне дорогу.

– Нет, нет, там, тело на берег выбросило… – шепотом сообщил он. Я немедленно развернулся и тут краем уха уловил фразу «Слезливый Том таки сделал, что обещал…»

Я увидел на набережной двух хорошо знакомых мне сестер-художниц и поручил им на несколько минут моих девочек, а сам вернулся на пляж.

– Так лицо и не разглядишь ведь…

– А он что, трубку курил?

– Может, это и не Том вовсе, а Том где-то валяется, отсыпается?

– Да нет, одежда его, точно!

Лицо Джефсона сильно изменилось – распухло и пострадало от прибрежных камней, но в его зубах была зажата моряцкая трубка с грубо вырезанной головой русалки на чубуке. Он сжимал ее так прочно, что на похоронах ее не удалось вытащить, а пришлось спиливать у самых губ.

Я положил чубук ему в гроб. Мужчина, который обмывал покойного, вдруг сказал мне:

– Видели, как у него ладони ободраны и пожжены? Ну, то ладно, то его о камни и песок побило. Но вот почему у него ноги так же ободраны внутри башмаков были, я понять не могу.

Я тогда промолчал, но вспомнил старое поверье о том, что вернувшийся из моря мертвец начинает рассыпаться в прах, едва коснувшись земли. Я не мог поверить, что передо мной лежит Джефсон, настоящий Джефсон. Самозванец занял его место на корабле, а он наконец-то обрел покой.

Но я не знал, как я, просвещенный человек девятнадцатого века, могу в это верить; сам не знаю, во что можно верить в этой истории, поэтому я просто рассказал ее вам.

Читая, а теперь даже публикуя истории о пропавших кораблях и опустевших кораблях-призраках, я не могу не вспоминать ее… снова и снова, – устало завершил свой рассказ редактор, и мы все на мгновение вздрогнули, вспомнив длинный перечень потерь на море. Да, большинство из них наверняка имело самые материалистические причины… Но и теперь, спустя много дней после того вечера в клубе, и я не могу не думать про корабль, пульсирующий гневом, болью и похотью, про красную фигуру женщины на его носу.



[1] «Король Кофетуа и нищенка» это легенда о короле Африки, который отвергал всех невест, но влюбился в нищенку и сделал ее своей женой. Самая известная картина на эту тему принадлежит кисти прерафаэлита Эдварда Берн-Джонса.




Комментарии

  Леонид  ШИФМАН   JUST DO IT!


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман