Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21      



Благио  ТУЧЧИ

  ВАРИАНТ МАК-КЭТЧОНА 

Дождь… Третий день кряду  то усиливается, отстраивая полупрозрачные тюремные стены, то наконец ослабевает, сея робкую надежду на скорое условно-досрочное освобождение, но тут ему на помощь приходит шквалистый ветер, в миг рассеивающий несбыточные ожидания, превращая их в мерзопакостный туман. Дождь окончательно смыл летнюю пыль, словно пыльцу, разносимую полчищами туристов, снующих по улицам, холмам и площадям города от одного памятника старины к другому, смыл и мои последние сомнения. Выйти из дома все равно невозможно, и я решился доверить эту историю бумаге – какое-никакое занятие.

Любую историю можно рассказывать быстро, лишь придерживаясь четких и проверенных фактов, а можно не торопясь смаковать ее наиболее интересные повороты, немного порассуждать на философские темы, ведь любая история способна такие темы подкинуть – надо только поискать. Я же связан временем, а время, точнее скорость, с которым оно утекает между пальцев, зависит… от дождя! Так что, если я пущусь в рассуждения – значит… дождь усилился! А если вам покажется, что я куда-то спешу – знайте, дождь при последнем издыхании.

 

С чувством меры у наших предков всегда были проблемы. Но это еще что. С логикой – вот тут настоящая катастрофа! Как можно утверждать, что nil permanet sub soleа[1], а затем без конца долдонить про Вечный город? Либо – либо, уж решите наконец! Хорошо, пусть будет Вечный. Но как быть с частями вечного: со зданиями, памятниками, парками?.. Они тоже вечные? А как быть с домом на Сан-Микеле, в котором мы с Люсией до недавнего времени обитали? Небольшая двухкомнатная квартирка на последнем этаже четырехэтажного дома, можно сказать, с видом на Тибр, частично заслоняемым домом напротив, показалась бы нам дворцом Сан-Лоренцо, если б не крыша, протекавшая каждую зиму. Мы выучили, где следует подставлять ведра, доставшиеся нам от предыдущих жильцов и которые мы держали наготове в кладовке, так что могли проделать эту нехитрую операцию с закрытыми глазами. Не следует удивляться, что настал день, когда нам надоело спотыкаться об эти самые ведра, одно из которых как-то переполнилось и заодно переполнило чашу нашего терпения. И мы решили купить квартиру – собственную квартиру! Люсия родилась в Венеции и чувствовала себя в своей тарелке, только если могла утром, раздвинув шторы, насладиться плавным течением вод, а заодно помедитировать на останки моста Понте Ротто, похожего на триумфальную арку, по колено увязшую в реке. Эта привязанность Люсии к воде серьезно ограничивала нам круг поисков.

 

Бесчисленные воробьи каплями стекали с верхних веток на нижние, а затем вспархивали вновь к верхушкам, порождая невообразимый гомон, какой обычно школяры устраивают на большой перемене. Породу деревьев определить я не мог: новорожденные светло-зеленые листочки еще не определились с окончательной формой. Но разве на набережных Тибра растет что-нибудь, кроме платанов? Я бы не смог оторваться от этого бессмысленного выплеска жизненной энергии, если б не другое зрелище, открывшееся мне  в просвете между деревьев: у причала на противоположном берегу Тибра хорошо просматривалась баржа, переоборудованная в солярий, оккупированная несметным числом юных римлянок, за зиму изголодавшихся по ласковому весеннему солнышку. Клянусь, их было больше воробьев! «Надо будет раздобыть армейский бинокль», – подумал я.

– Вам нравится?

Увлекшись красотками, я совсем позабыл о существовании сеньора Сильвоа. Его тихий, словно извиняющийся, голос вернул меня к обыденности столь стремительно и внезапно, что я не обратил внимания на некоторую двусмысленность его вопроса. Пока я собирался выразить согласие, он произнес со вздохом:

– Отец любил проводить время на балконе.

Я рывком поднялся из кресла-качалки, и оно, не ожидавшее от меня такой прыти, на своих полозьях в виде змей с торчащими из пасти ядовитыми зубами заскользило в угол балкона. Протиснувшись мимо поджавшего живот сеньора Сильвоа, я уже перенес одну ногу за порог, но тут мое внимание привлекла позиция на шахматном столике, занимавшем все пространство балкона влево от двери. На доске стоял мат черному королю. Ничего примечательного: белый ферзь банально атаковал черного короля по восьмой горизонтали. Пешки, прикрывавшие короля от фронтальных атак, в данной ситуации явились виновниками его гибели, не оставив ему шанса покинуть простреливаемую вражеским ферзем линию. При этом у черных лишний конь, и их фигуры недвусмысленно посматривают на белого короля. Не похоже, чтобы белые пожертвовали фигуру. Скорее в предвкушении близкой победы черные расслабились и зевнули элементарный мат. Моя заминка в дверях не укрылась от хозяина квартиры. Когда мы покинули балкон и оказались в кабинете, он поинтересовался:

– Разбираетесь в шахматах?

– Да, когда-то увлекался. Потом перекинулся на плавание, но, упал с велосипеда, сломал ключицу. Плавание пришлось оставить, а к шахматам уже не вернулся.

­– А мой отец увлекался ими всю жизнь. Если не считать небольшого перерыва, – с легкой усмешкой сказал он. – После смерти мамы отец вновь вернулся к игре, почти каждый день, если только не было дождя, его видели с такими же заядлыми шахматистами в парке виллы Боргезе. Хорошее занятие для пенсионера. Уже четыре года его нет с нами. Сегодня как раз годовщина его смерти. Он мечтал умереть за шахматным столиком.

– Как Алехин? – вырвалось у меня.

– Как вы сказали?

– Это русский чемпион мира по шахматам. Умер за шахматной доской.

– У отца не вышло. Он умер так неожиданно… По официальной версии покончил с собой, но я не верю. Как вы считаете, может человек сам задушить себя?

– Не знаю даже… Думаю, нет… Не могу себе представить.

– Я тоже. А вот полиция представила… У них своя правда. Квартира была заперта. Проникнуть можно было только через балкон. Но никаких следов… Вы знаете, современные средства позволяют по пылинке выявить присутствие постороннего, но все-таки. Мне позвонила сеньора Паола. Она два раза в неделю делала уборку. Отец не открыл ей и не отвечал на телефонные звонки. Но у меня был ключ, я приехал и обнаружил отца, лежащим на ковру между кроватью и трюмо в спальне. Его руки вцепились в собственное горло… – Я подумал, что не все так просто. Ключ имелся у сеньора Сильвоа, а значит... Но я благоразумно промолчал: в конце концов, надеюсь, полиция все проверила… Сеньор Сильвоа продолжил: – Это его квартира. Мы не хотели ее продавать, но муж сестры попал под сокращение, и ей понадобились деньги… – Ах, ключ мог быть и у сестры! – Я думал, она захочет переселиться тут. Все-таки мы родились здесь, но у нее трое детей – квартира маловата для нее, да и детям менять школу… В общем, решили продать отцовскую квартиру. Все, что вы видите в квартире, останется здесь. Мы забрали лишь семейные реликвии, кое-какие книги и картины. В шкафу вы найдет шахматную библиотеку отца. Я не силен в шахматах, но мой знакомый шахматист сказал, что раритетных книг в ней нет, а остальное сегодня никому не нужно: сейчас все есть в Интернете.

Мне не понравилось, что он говорит так, словно я уже внес задаток…

– Не торопитесь, сеньор Сильвоа. Квартира мне нравится, но, понимаете ли, последнее слово за моей женой.

 

Ее последним словом было «да», но ему предшествовало много других – Люсия не хранит слова в сейфе. Тут и последний этаж («А в порядке ли крыша?»),  трудности парковки («Где я поставлю машину в обеденный перерыв?») и, конечно же, центр города («Шумно!»). Последнее заявление особенно разозлило меня.

– Дорогая, впервые вижу итальянку, производящую столько шуму, но которой шум мешает. Не сомневаюсь, что когда пришедшие с севера варвары крушили Римскую империю, один из них позаботился о твоей пра-пра.

– Можно подумать, что твой дед… – Она прикусила язык. Мой дед погиб в Треблинке.

Поняв, что сморозила глупость, она предпочла своим согласием отвлечь меня от опасной темы. Все имеющее начало, имеет и конец. Это не относится к языку, берущему начало во рту женщины.

 

Переезд дался нам легко. Мы поцапались лишь раз. Люсия очень хотела прихватить с собой хрустальную люстру, я же настаивал на том, чтобы ее бросить… Люстру, не Люсию. Ее, Люсию, можно понять: люстра, состоящая из тучи хрустальных висюлек, была готова придать минимальный уют любому, самому мрачному помещению. Но понять можно и меня: протирать пыль по отдельности на каждой висюльке приходилось мне. Люсии, с ее ростом, до нее было не дотянуться даже со стремянки. Но тут я вспомнил, что это вовсе не наша люстра: она уже украшала залу, когда три года назад мы вселились в эту, снятую по случаю, квартиру. Люсия пыталась что-то возразить, но мой строгий взгляд на Люсию и на некоторые вещи заставил ее смириться.

Своей у нас не было, так что мебель, оставленная сеньором Сильвоа, пришлась весьма кстати. Люсия хотела обновить обстановку, но мне удалось объяснить ей, что мы просто не можем позволить себе это сделать сразу. А через год – вполне может быть. С цифрами не поспоришь – им Люсия доверяет больше, чем мне, да и о новой спальне лучше сначала с год помечтать, иначе удовольствие от покупки будет неполным.

В первую же пятницу после переезда, дождавшись, когда Люсия отправилась на свою еженедельную зумбу, я устроился поудобней у шкафа с шахматной библиотекой Фабиано Сильвоа, Сильвоа-старшего. Рыться в ней в присутствии жены мне не хотелось. Зная мое увлечение шахматами и, как мне кажется, ревнуя к нему, Люсия взяла с меня слово, что с шахматами покончено. Запрет не был абсолютным, но любой женатый мужчина меня поймет: лишний раз нервировать жену не стоит. Себе дороже. Dont trouble trouble until trouble troubles you[2]!

Младший Сильвоа оказался прав: ничего интересного я не обнаружил. Нет, разве можно сказать такое о книге Арона Нимцовича «Моя система», «полном Фишере» или учебнике Капабланки?  Просто я уже держал все эти книги в руках, а некоторые зачитал до дыр… Теперь они обрели покой, надеюсь, не вечный, в подвале дома моих родителей. А современные дебютные монографии интересны лишь участвующим в соревнованиях, да и то – прав приятель сеньора Сильвоа – все это присутствует в Интернете.

Я последовательно просмотрел все книги, а на закуску оставил три толстые тетради, скромно лежавшие на книгах в правом углу нижней полки. Две из них, словно сиамские близнецы, слиплись коленкоровыми обложками, и я не без труда разделил их. Их бурые торцы и желтые страницы выдавали почтенный возраст, которому соответствовали и даты партий, записи которых они содержали. Да, они хранили партии Фабиано Сильвоа примерно за двенадцать лет, начиная, по-видимому, с детства – первые страницы исписаны совсем уж детским почерком. Потом было видно, как крепнет рука мальчика, как его почерк становится четким и обретает свой стиль и характер. Наверное, попутно росла и сила его игры. Партии содержали многочисленные пометки – ясно, что юный шахматист работал над собой, как минимум, разбирал свои партии. Похвально. Я на такое никогда не был способен, так что правильно сделал, что оставил мир шахмат более талантливым и трудолюбивым.

Третья тетрадь, существенно тоньше и новее, в бумажной обложке с круглыми следами, судя по цвету, от кофейных чашек, тоже содержала партии, если верить датам, за «пенсионный» период.  Но это уже были не просто партии с пометками, а подробно прокомментированные и даже с диаграммами позиций. Сеньор Фабиано демонстрировал образец серьезного подхода к шахматам. Не каждому удается сохранить до старости юношеские привычки. Цельная натура!

Быстро пролистнув тетрадь, а она была заполнена лишь на три четверти, я обратил внимание на последнюю диаграмму – там стояла та же позиция, что и на шахматном столике, а под ней подпись «После 34-го хода белых»… Я нашел начало партии. Если верить записи, она продолжалась тридцать четыре дня, то есть развивалась со скоростью один ход в день! Записи партии и ее анализу сопутствовали  длинные пояснения. Привожу их здесь почти без сокращений:

 

...Выйдя перед сном на балкон, чтобы выкурить завершающую день, как называла ее Силена, царствие ей небесное, «сонную» сигарету, я просто так, думая о чем-то другом, чисто машинально, – раззудись рука – передвинул белую пешку с е2 на е4, а затем вернул ее на место. Проделав это упражнение несколько раз, я таки, ровно ничего не имея в виду, оставил пешку на е4 и отправился в постель. Утром же, за первой сигаретой, я обнаружил, что черная пешка перебралась с поля е7 на е6 – моя любимая французская защита. Я не придал этому значения, решив, что просто задел пешку рукавом халата, когда вечером забирал со стола пепельницу. В шутку я сделал ответный ход пешкой на d4. Каково же было мое удивление, когда следующим утром я обнаружил, что… черные пошли пешкой с d7 на d5! Нет, в этом ходе нет ничего удивительного – это самый логичный ход в данной позиции. Но… я точно помнил, что черная пешка оставалась на d7, и я не мог грешить на халат, так как поздно вернулся из гостей и выкурил «сонную» сигарету по дороге домой. Так кто же играет черными? Уж не ветер же избрал французскую защиту? Пробраться на балкон можно лишь с крыши. Допустим, злоумышленник забрался на крышу и, перекинув веревку, спустился на мой балкон, сделал ход и тем же путем удалился. И так каждую ночь? Ради того, чтобы сыграть со мной партию в шахматы? И даже не попытавшись проникнуть в квартиру, где, правда, особых ценностей его не ожидало, но сотню евро и японский фотоаппарат он вполне мог бы прихватить с собой… Что это, шутка? Смешно. Так или иначе, я пошел конем на с3. Модный во времена Карпова ход Кd2 меня никогда не привлекал. На всякий случай я задвинул щеколду на балконной двери – удалось мне это с трудом, так как после смерти Силены я никогда этого не делал, и задвижка покрылась слоем ржавчины.

Утром я обнаружил, что черный конь пошел на f6, да я и сам бы так сыграл, хотя куда популярнее ход слоном на b4. Что ж… Я пошел слоном на g5. Но все же, кто играет за черных? Я не верю в нечистую силу, всяких там барабашек и домовых. Даже в привидения не верю. Карлсен[3], который живет на крыше? Я все больше и больше размышлял на эту тему, но ничего разумного придумать не мог. Ну не обращаться же с этим в полицию? Но про щеколду на всякий случай не забыл.

Ответный ход черных, который я обнаружил следующим утром, заставил меня взглянуть на ситуацию по-новому. Я понял, что пора прекратить обманывать себя и что главный подозреваемый мне хорошо известен. 4… Сb4 – вариант Мак-Кэтчона, вариант настолько редкий, что… Да кто же еще в Риме мог сыграть так, кроме меня самого? Это же мой любимый вариант! Если это не я, то, значит, кто-то просто издевается надо мной! Но теперь с ним следует разделаться лезвием Оккама, ведь реальный подозреваемый уже назван! Тут я вспомнил, как мама рассказывала, что когда мне было лет шесть, я пару раз вставал ночью, доставал ящик с игрушками и пытался построить башню из кубиков, а утром ничего такого не помнил. Неужели я уже впал в детство? Хорошо еще, что я ничего не рассказал детям – вот бы они отвели душу, поиздевавшись надо мной!

Я зарылся в Интернет. Оказалось, что лунатизм вещь довольно распространенная и далеко не безобидная. Я имею в виду не только самого лунатика – понятно, что в таком состоянии он запросто может покалечить себя, – но и убийства, совершенные ими… Что тут поделать – рано или поздно это случается со всеми: у кого-то начинает барахлить мотор, кто-то держится за печень, кому-то не дают покоя сосуды, ну а некоторые, как рыба, начинают гнить с головы. В конце концов, мне уже за семьдесят… Некоторые в этом возрасте… Но не будем о грустном. Вот Силена, например, вечно бубнила что-то себе под нос – разговаривала сама с собою… Ну а я всего лишь играю сам с собой в шахматы. Хвалиться тут нечем и не стану, но кому от этого плохо?

Самое интересное заключалось в другом: все специалисты отмечали, что лунатики способны лишь к выполнению простейших механических действий, некоторые даже могли вести машину. Конечно, я в сомнамбулическом состоянии сумел бы открыть и задвинуть щеколду, но играть в шахматы?

 

Тем временем партия продолжалась. Я вовсе не собираюсь утомлять читателя записью ходов, полагая, что далеко не все продвинулись в шахматах дальше азов. По той же причине опускаю шахматные примечания к ходам – сеньор Сильвоа-старший и в своей последней партии остался верен себе, очевидно комментируя ее по горячим следам.

 

Впрочем, я решил, что я-лунатик просто делаю ходы на память. Тогда я решил свернуть с проторенных дорог и на восемнадцатом ходу после длинной рокировки черных отклонился от партии Деграв – Гуревич, Белфлот, 2000 г. Теперь память ни при чем, и мне-лунатику придется принимать решения самостоятельно, если, конечно, он (в смысле, я) способен на это. Но я-лунатик заиграл просто здорово и перехватил инициативу, сделав совершенно неожиданный для меня ход! А значит, он не воспользовался моими ожиданиями. Честно говоря, я уже грешил на то, что когда я обдумываю ход, то рассматриваю и сильнейшие ходы за противника, то есть веду рутинный расчет вариантов, а следовательно я-лунатик может этим воспользоваться, но… он сделал ход, который я не рассматривал!

 

Жаль, что сеньор Сильвоа не обратился к специалистам. Наверное, этот случай представлял бы для них большой интерес.

В какой-то момент он пришел к выводу, что в сомнамбулическом состоянии он играет значительно сильнее, и тогда он задался мыслью – а не может ли он как-то использовать это обстоятельство?

 

Любопытная идея посетила меня. Может, столь сильная игра моего второго «я» связана с предвидением будущего? Может, он просто заглядывает вперед? И тогда я перед сном положил на шахматный столик бланк лото и карандаш.  Я-лунатик намек понял и заполнил бланк, пометив шесть чисел. Через день я посмотрел в Интернете результаты розыгрыша… и схватился за голову! Все цифры совпали! Какой же я идиот, что поленился отправить заполненный мною-лунатиком бланк! Первый приз, который мог составить несколько миллионов евро, остался не разыгранным: никто не угадал все шесть чисел. В деньгах я не нуждаюсь, но вот помочь дочери решить ее проблемы – святое дело! Но ничего, следующий розыгрыш – через пару дней! Следующий раз я буду умнее! В конце концов, и я бы смог провести год в Индии у какого-нибудь Бабы, погрузившись в медитацию. Один-другой миллион евро  – и никаких финансовых проблем. Деньги мне не особо нужны, но все-таки хорошо, когда их много! Я размечтался, и голова пошла кругом.

Я сделал ход без особых раздумий. Моя позиция была проиграна вдрызг, в принципе уже можно было сдаваться, но мне хотелось продлить удовольствие: сначала я хотел выиграть в лото.

Уснуть мне никак не удавалось, и в конце концов, уже ничего не соображая, я разыскал снотворное, которым еще пользовалась Силена. Оно подействовало сразу, но… судя по всему, не только на меня! Увы, мне это не пришло в голову вовремя. Я встал совершенно разбитый, проспав лишних два с половиной часа. Каково же было мое изумление, когда я увидел сделанный моим вторым «я» ход. Он зевнул элементарный мат в один ход! Выбора у меня не было: не мог же я не поставить этот мат?! Я нехотя передвинул ферзя на восьмую горизонталь. Неужели это снотворное? Я посмотрел на упаковку – так и есть, срок годности истек еще два года назад… Но надо на будущее иметь в виду. Лучше обходиться без снотворного вообще.

 

Собственно, тут пояснения кончаются… Что же произошло дальше, остается только гадать. Результат известен. Самоубийство? Сеньор Фабиано Сильвоа задушил сам себя? Способен ли человек на такое? Средний – едва ли… Но волевой шахматист – а силы воли сеньору Сильвоа было не занимать – однозначно может! Но зачем он это сделал? И тут я посмею выдвинуть собственную версию. Вряд ли я стану тревожить сеньора Сильвоа-младшего, разве что он прочитает этот рассказ… А события произошедшие той роковой ночью,  а я уверен, что это случилось ночью, видятся мне так. Прежде всего, это убийство! Сеньора Сильвоа-старшего убил тот, кого он именовал вначале я-лунатиком, а затем, когда убедился, что тот играет значительно сильнее него, своим вторым «я»! Вероятно, получив мат, ночная ипостась сеньора Сильвоа страшно разгневалась. Ее можно понять: так хорошо вести всю партию и в последний момент прозевать совершенно нелепый мат! И что же? Обратите внимание: труп лежал между кроватью и трюмо. Мне представляется, что когда сомнамбула возвращался в постель, он заметил свое отражение в одном из зеркал трюмо. Решив, что перед ним его обидчик, он сообразил, что может задушить его, лишь схватив за горло себя…

Будет здорово, если кто-то из медиков заинтересуется этой историей. У меня нет каких-либо доказательств, но я готов передать тетрадь с записью этой злополучной партии в руки любого, имеющего отношение к медицине и готового провести соответствующее исследование.

 

Дождь еще не кончился, но стало намного светлее. Ясно, что он на исходе. Я бы мог еще рассказать, как отнеслась к моей версии Люсия, как отреагировали сеньор Сильвоа-младший и его сестра – по настоянию Люсии я и их ознакомил со своей теорией, – но на это уже не осталось времени…



[1]  Nil permanet sub soleа – Ничто не вечно под солнцем (лат.). Прим. переводчика.

[2] Dont trouble trouble until trouble troubles you – английская пословица, соответствует русской: не тронь лиха, пока тихо. Прим. переводчика.

[3] Карлсен – это, скорее всего, не описка, Сильвоа имеет в виду Магнуса Карлсена, в последние годы лидера рейтинг-листа международной шахматной федерации, живущего, правда, не на крыше, а в Норвегии. Прим. автора.


Перевод с итальянского: Леонид Голубев



Комментарии

  Луиза  БОЛДУИН   КАК ОН УШЕЛ ИЗ ОТЕЛЯ


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман