Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22      


orb1ta.top в обход блокировки через бесплатный анонимайзер | Открыть сайта vitalya-bro.com в обход блокировки через зазор
Елена  КУШНИР

  ПАРАДОКС ЛЖЕЦА 

Принцип неопределенности

 

Как остаться собой среди множества,

среди толпы, которая кишит вокруг?

Карл Шпиттелер

 

1

 

Они лежали на диване и читали, а на улице выцветал день, зажигались фонари, робко проклевывались на небосводе первые звезды. Стены мира темнели, сдвигаясь меж собой, делая земное пространство меньше и уютнее.

Ли нравилась темнота.

Черный намного лучше белого, у него просто плохая репутация: черный смог, черная меланхолия, черная икра, доступная лишь одному проценту населения планеты, из-за чего остальное человечество испытывает классовую ненависть и мечтает о кровавых революциях.

Белый ослепляет и оглушает, заставляет хуже соображать. Черный уменьшает мир, белый – тебя.

– Я люблю бумажные листы в руках, – сказала Крис и, зажмурившись от удовольствия, погладила книжную страницу, как щенячью шерстку. – Так приятно трогать…

Голос у нее был приглушенно-мечтательный, заблудившийся среди облаков. Словно поэму декламирует.

Внезапно она шумно захлопнула книгу и безо всякой поэтической томности потребовала:

– Ну, давай.

– Чего «давай»? – удивился Ли, не поднимая глаз от комикса.

– Я сказала, что люблю бумажные страницы. Я выдвигаю тезис, а ты начинай его оспаривать.

Это была игра, которую они для себя придумали. Полагалось говорить, о чем угодно, нести любую чушь, лишь бы звучало умно и походило на серьезный логический диспут. Так дети играют в переодевания, наряжаясь во взрослые вещи и размалевывая маминой косметикой пухлые розовые мордашки.

Ли прекрасно мог бы участвовать и в настоящем диспуте, но ему нравилось дурачиться вместе с Крис.

Он оторвался от картинки, которую разглядывал добрых несколько минут, изучая рисованный вариант своего любимого героя. Плоское и грубоватое изображение в комиксе мало напоминало настоящего сериального персонажа. Больше карикатура, чем портрет, раскрывающий характер.

«Настоящий персонаж – это оксюморон, – подумал Ли. – Разве персонаж может быть настоящим? Ведь все они выдуманные».

Впрочем, неважно. Ему нравился Доктор Кто из сериала, для него этот путешествующий во времени инопланетянин был настоящим. Ожившей фантазией. Но выдумка не может быть настоящей. Или может, если сделать постулатом «я в него верю»? Логика тогда победит здравый смысл?

Он задумчиво побарабанил пальцами по кожаной поверхности дивана. А почему бы и нет? Пытаются же люди доказать логическим путем существование Бога, как друг Эйнштейна Курт Гедель[1], в чьих посмертных рукописях обнаружили подобный тезис.

Согласно его доказательству, рассуждение о Докторе звучало бы так:

1. Доктор существует в мышлении.

2. Но существование в реальности больше, чем существование только в мысли.

3. Следовательно, Доктор должен существовать.

Впрочем, Бог не Доктор…

Наверное, считать выдуманного героя настоящим – не самая правильная и здоровая идея, даже если теория логики выступает на стороне фантазии. Курт Гедель страдал паранойей, которая его в результате и уморила. Опасно доказывать себе существование несуществующего.

Но Ли было пятнадцать лет, и «опасно» для него означало: «Сделай это немедленно. Сделай это сейчас. И вообще только так всегда и делай».

Он скосил взгляд на Крис.

Та, как кошка, растянулась на диване во весь рост. От ее любимого полосатого свитера пахло стиральным порошком. Забавный запах, щекочущий ноздри. Ее рот был приоткрыт, трогательно и по-детски. Губы поблескивали от слюны, а не от блеска, которым мажутся девчонки. У нее была привычка – постоянно их облизывать, но не кусать. И ногти она не грызла, и заусенцы не отрывала. Крис никогда не нервничала и не дергалась, хоть казалась дерганной и нервной.

Ли, готовый в любой момент брызнуть эмоциями, все остальное время выглядел спокойно, как груда железа. Даже немного заторможенным. Вот она, обманчивость внешности.

Вспомнив, что Крис выдвинула утверждение в их выдуманной логической игре, он приступил к спору, приготовившись нести веселый бред.

– Если тебе нравится трогать книжные страницы, то снег белый, – сказал он.

– Если мне нравятся книжные страницы, то снег красный, – возразила она.

– Снег красный только при условии, что ты можешь обосновать свою любовь к книжным страницам.

Крис задумчиво взлохматила свои и без того торчащие волосы. Облизала губы. С серьезным видом поправила несуществующие очки на носу, многозначительно подняла указательный палец.

Ли, глядя на нее, хихикнул.

– Листы гладкие и шуршат, – наконец изрекла она.

– И это обоснование тезиса?

– Чем плохо?

Крис приподнялась на диване и, некрасиво сгорбившись, села, обхватив руками острые коленки. Выступающие лопатки обозначались на ее спине, как обрубленные крылья. Ни дать ни взять, хрупкая птичка.

– Гладкие и шуршат? – фыркнул Ли. – Тебе пять лет, что ли?

 Тень, собравшаяся на стене в угловатый комок, возмутилась:

– Что же такого детского и наивного в моем обосновании?

– Ну все, – ответил Ли глуповато.

– «Ну все», – передразнила она. – Что за отстой? Аргументируй нормально.

– Сама аргументируй нормально.

– И сама дура? – она скорчила уморительную рожицу. – Очень взрослый аргумент. И кому из нас пять лет?

Дразнясь, она высунула язык и подвигала его розовым мокрым кончиком, как змея.

Язык у нее был длинный, как ноги, и руки, и пальцы, и медные ресницы. Как вся она – тощая, словно свитая из проволоки, живая, подвижная и быстрая. Энергия так и искрила у нее под кожей, и она ни минуты не могла спокойно оставаться на месте. Даже когда Крис сидела, казалось, что она бежит. Совсем как неугомонный Доктор. Они даже внешне были чем-то похожи с актером из сериала, только Крис – девочка. Еще одна причина любить это шоу.

Ли зевнул, потягиваясь и прогоняя лень, разлившуюся по телу от расслабленного лежания в теплой комнате на удобном диване. Поджав ноги, сел «по-турецки» напротив Крис и насмешливо на нее уставился.

Тень силуэта на стене обрела элегантные очертания и лениво протянула снисходительным тоном, каким старшие разговаривают с младшими:

– Базис основания.

Ли не считал, что Крис глупее, чем он, но все равно любил покрасоваться, выпячивая свой интеллект.

– Базис? – переспросила она озадаченно.

– Ты выдвигаешь тезис, поэтому должна его обосновать. Пока твои исходные положения не выдерживают никакой критики.

– Почему же? Любые суждения, если они истинны…

– «Гладкие и шуршат», – перебил он. – Что за истина такая?

– Истина объективной реальности! – воскликнула она, подскакивая на диване.

Когда Крис чем-то увлекалась, в ее глазах будто включались лампочки, превращая их из темных, почти черных, в янтарно-карие, словно подсвеченные внутренним солнцем, и даже ее каштаново-рыжие волосы начинали топорщиться, как от электрических зарядов.

В отличие от саркастичного Ли, поглядывающего на мир свысока, она просто фонтанировала детским любопытством и оживленным весельем. Казалось, все на свете ей безумно интересно, и она не успокоится, пока не перепробует все блюда, не посетит все страны, не пообщается со всеми людьми, не разберет мироздание на атомы и не обнаружит, из чего оно сделано, из чего сделаны атомы, из чего сделано то, из чего сделаны атомы, и, о, смотри, эта туча похожа на жирафа, какой чудесный день, давай прыгнем с парашютом, поедем в Танзанию, заберемся на Килиманджаро, полетим на Луну. А?

– Ты не понял. Глянцевые страницы гладкие на ощупь! Страницы старых книг шуршат, страницы свежеотпечатанных изданий шелестят. Мы их касаемся и чувствуем, испытывая тактильные ощущения. Тактильные ощущения – истинный аргумент. Ты же не станешь спорить с объективной реальностью?

Ли надменно вздернул подбородок:

– Я всегда спорю с объективной реальностью и ставлю ее существование под сомнение. Возможно, однажды я докажу, что никакой реальности вообще не существует, и все вокруг – просто пузыри на воде. Матрица, которая мне снится.

– Тогда тебя упрячут в сумасшедший дом, – сказала Крис серьезно и мрачно. – Запрут среди мягких стен в смирительной рубашке. Брось-ка ты свои игры разума, пока не доигрался.

Веселый бред кончился.

В комнате словно упала температура.

– Как ты можешь мне такое говорить?! – Ли задохнулся от ярости, ему показалось, что она нанесла ему удар исподтишка прямо в солнечное сплетение. – После… после того, что со мной было?!

Он замолчал тяжко и напряженно, склеив губы и выстроив вокруг себя стены, обида свернулась в животе, заскребла когтями по груди и ощерилась, готовясь укусить, если немедленно не попросят прощения.

К счастью, вид у Крис сделался покаянный и виноватый, немного грустный, что с ней редко случалось. А если и случалось, печаль она прятала за фасадом жизнелюбия. Ли не нравилось видеть ее подавленной. Ему и собственной мрачности хватало с лихвой. Крис должна была его компенсировать, уравновешивать и веселить. Иначе для чего еще нужны друзья?

– Прости, – проговорила она негромко, – не хотела тебя обидеть. То, что с тобой было, случилось сто лет назад и, конечно, такое больше не повторится. Я просто глупость сморозила.

Все-таки Крис – идеальный друг, настоящий «свой парень» без раздражающих девчоночьих штучек-дрючек. Обычная девушка еще полчаса бы мораль читала, доказывая свою правоту, или сидела бы с кислым видом, надув капризные губы. Но Крис – необычная девушка. Даже необыкновенная. Других таких нет.

Да и других друзей у него нет…

– Ладно, проехали, – буркнул он.

Прощать обиды ему было трудно, обычно он только загонял гнев глубже в подвал подсознания и старался не обращать на него внимания, как на «человека за занавеской». Но на Крис трудно было долго сердиться.

Она примирительно ткнула его кулаком в плечо, улыбнулась сначала неловко и застенчиво, а затем во весь рот, во все глаза, во всю себя, солнечно и ясно. Ли называл ее улыбку «апельсиново-оранжевой». В его случае это означало буквальное восприятие. Он часто видел в цветах то, чего не могли видеть обычные люди: эмоции, мысли, явления. Способность к цветовидению его немного пугала, но в то же время заставляла чувствовать себя особенным и уникальным.

– Значит, мир? – уточнила она.

– Мир, – он улыбнулся в ответ.

Все снова стало хорошо и правильно. Привычный порядок вещей восстановился.

Они начали болтать о какой-то незначительной школьной ерунде и вскоре опять растянулись рядышком на диване, вернувшись к чтению.

Ли, не глядя, пошарил по полу рукой, притянул к себе валявшуюся рядом с диваном коробку с остывшей пиццей и ухватил кусок, жесткий и подсохший, но другой еды в доме не было.

– Хочешь? – предложил он. – Тебе нравится острый соус?

Крис отрицательно покачала головой.

Она никогда ничего не ела, сидя на какой-то изуверской диете, от которой была плоской, как мальчишка. Ли находил ее худобу красивой и утонченной, придававшей ей вид измученного ангела, словно персонаж с картины Эль Греко, где фигуры вытянуты в пространстве, растянуты художником на невидимой дыбе. И нездоровой Крис не выглядела, значит, ей хватает витаминов, хоть и непонятно, откуда они берутся. Из воздуха, из солнца, из космических далей?

Пышные девицы с наглыми, гипертрофированно выпуклыми формами, прущими на парней напролом, ему в любом случае не нравились. Если говорить о сексе, он бы предпочел бестелесное создание, изящное и хрупкое, с тонкими веточками-руками и лодыжками, которые можно обхватить пальцами, как кандалами, чтобы приковать к себе и не отпускать.

Секса у него пока не было. Он знал, что в его возрасте принято только об этом и думать, смотреть тонны порнофильмов, залистывать до дыр журналы с грудастыми моделями и двадцать четыре часа в сутки мечтать о том, чтобы лишиться девственности. Он слышал шуточки одноклассников, мол, встает даже от трещины в асфальте. Слушая их пошленькие разговоры, он презрительно кривился: тупые животные, помешанные на голой физиологии и пускающие слюни на каждую задницу, упакованную в обтягивающие джинсы.

Сам он, конечно, таким не был. Его телу, возможно, и было всего пятнадцать лет, но голове – намного больше, в этом он давно убедился. А сильная голова способна укротить бунтующее тело, как погонщик упрямого осла.

С аппетитом жуя пиццу, он листал комикс. Его всегда забавляло, как изображаются в них реплики персонажей, будто подводные пузыри с буквами, вылетающими из распахнутых ртов.

А описания событий делались иначе, цветным крупным шрифтом, вот, например, звенит на картинке гудящий монастырский колокол, бооом-бом-бооом-бом, похоронный колокольный звон. Похоронный – значит, черно-красный, художник сглупил, выбрав для шрифта зеленый цвет. И нарисовано все ужасно, Ли бы и сам так мог, даже лучше.

Он считал себя самым умным человеком из всех, кого знал. По идее, он должен был презирать такой примитив, как комиксы. Но по «Доктору Кто» они всегда были увлекательными, не детские писульки, а миниатюрные графические романы с инопланетянами, убийствами и загадками космоса.

Крис, поерзав на диване, случайно задела пальцами голой ноги его босую пятку, торчащую из джинсов, и Ли замер. Чужие прикосновения его обычно нервировали, но сейчас ему не было неприятно, только сердце забилось чаще.

– Сделай так еще раз, – попросил он, позабыв про укрощение «упрямого осла».

– Что сделать? – удивилась она, покосившись на него из-под падающей на лоб челки.

В приглушенном желтоватом свете комнаты ее лицо казалось мягким, немного стертым, как на старой потускневшей фотографии, измятой временем, – заломы ресниц, штрихи бровей, трещинка рта…

Ли не ответил и сам осторожно скользнул пальцами по ее тонкой обнаженной щиколотке, открытой пышной юбкой. Провел сверху донизу, чувствуя, как биение сердца сделалось еще более частым.

Пальцы почувствовали кожу под ними. Гладкую, как глянцевый лист.

Он провел еще раз сверху донизу.

Пальцы снова почувствовали, мозг суммировал ощущения: «Гладкое, прохладное, приятное на ощупь, лучше новых книжных страниц, ух ты!»

Ли придвинулся к девушке еще ближе и, повернув ногу, дотронулся своей стопой до ее стопы, складывая их вместе, как две страницы. Убрав ногу, посмотрел на Крис с дерзким вызовом, которого вовсе не чувствовал. Ему стало страшно, и он пожалел о том, что позволил себе внезапную выходку. Они же просто дружат без физической нежности любовников.

Крис рассматривала его внимательно, с легким оттенком изумления.

– Что-то новенькое, – сказала она, как ученый, обнаруживший на звездном небе в телескопе загадочный объект. – Зачем ты это сделал?

– Захотелось проверить, что будет, – ответил он неловко.

– И что же стало?

– Не знаю. Но я рад, что ты еще здесь и никуда не делась.

– Никуда не делась, – согласилась она, уголки ее губ дрогнули в улыбке. – Ну, ты и болван, Ли. Куда я денусь-то?

Это самое важное.

По большому счету, это единственное, что имеет значение, – чтобы Крис никогда никуда не делась.

Поскольку только они и существуют в объективной реальности, а все остальные и все остальное – лишь притворяются.

Они изучали друг друга какое-то время, и Ли не мог понять, о чем она думает, но рассержена Крис явно не была, и можно было не бояться, что она сейчас как заорет: «Ты что себе позволяешь?!», даст ему пощечину с видом оскорбленной добродетели, вскочит с места и поминай как звали. Возможно, ей даже понравилось прикосновение. Только как узнать, что происходит у девчонок в голове?

«Объясни мне, Марта Джонс, что именно тут происходит?»[2] – очень кстати подвернулась Ли реплика в комиксе, которую он озвучил вслух.

– Ты та-а-ак повернут на этом Докторе, – усмехнулась Крис.

– Могло бы быть и хуже.

– Куда уж хуже?

– Я мог бы его косплеить, бегать по городу со звуковой отверткой и называть тебя Мартой Джонс.

Крис рассмеялась и взглянула на его комикс:

– Что за история?

– Называется «Забытое», – Ли показал обложку с изображением трех Докторов, у каждого их них были расширенные вытаращенные глаза, придававшие им уродливый вид манекенов в витрине, как будто сквозь прорези в пластиковых масках вставили тусклые стекляшки:

 – Последний Повелитель Времени потерялся во времени и в лабиринтах собственной памяти. Он забыл свою жизнь, все предыдущие регенерации. Совсем ничего не помнит.

– Горе-то какое, – съехидничала Крис, беззастенчиво потешавшаяся над его фанатичным увлечением. – Интересно хоть?

– Еще не знаю, я только начал, – он перевернул комикс на новую страницу и с выражением зачитал: – «Кто или что ты такое?»

– Я конгломерат атомов с неисчислимым количеством возможностей, – напевно начала Крис с шутовской торжественностью, – я торжество белковой жизни! Я фазово-обособленная форма…

– Ой-ой-ой, какие мы умные! Откуда такие познания?

– Из одной умной книги.

– Ага, как же. Википедии начиталась?

– А вот и нет!

– А вот и да! Признайся.

– Ладно, признаюсь, – Крис пожала плечами. – Можно подумать, ты ее не читаешь.

Ли сделал загадочно-непроницаемое лицо. Признаться в чтении Википедии было ниже его достоинства юного логика и философа.

Небо за окном стало фиолетовым и плотным, как черничный джем, фонари холодно белели. Единственный стоявший на противоположной стороне улицы дом был погружен во тьму, должно быть, хозяева еще не вернулись с работы, или уехали в отпуск, или их похитили инопланетяне, Ли было плевать. Иногда он думал, что не заметил бы, даже если бы на Земле случился ядерный взрыв, и все живое бы вымерло. Люди его ни капли не волновали и не интересовали. Все, как один, они казались ему глупыми и чужими, смутными тенями, скользившими за его спиной или раздражающе маячившими перед глазами.

Раньше он задумывался над тем, нормально ли его равнодушие, но затем бросил попытки разобраться. Какой смысл, если все равно себя не переделать? Иногда по телевизору он видел кадры автокатастроф, где показывали окровавленных жертв с оторванными конечностями, или репортажи из стран третьего мира с опухшими голодающими детишками. Он смотрел на них и ничего не чувствовал, как будто разглядывал плохие, набросанные обрывочными штрихами рисунки, не способные затронуть душу, что на них ни изобрази.

Ни над одной трогательной сценой из фильма или душещипательной песенкой он ни разу в жизни не пустил скупую мужскую слезу. Чужие несчастья, страдания или радости не трогали его ни капли.

Со временем он понял, что безразличие его устраивает, избавляет от ненужной эмоциональной суеты, отвлекающей от работы ума. А еще дает лишний повод почувствовать себя особенным, не таким, как все. Это было для него крайне важно.

«Если каждый человек – это остров, то я – остров необитаемый и отделенный от остальных безграничным океаном, омывающим меня со всех сторон», – думал он с гордостью за свою независимость.

А для общения у него была Крис – апельсиновая, оранжевая, в золотистой россыпи веснушек, прекрасный собеседник, равный ему по уровню интеллекта, лучший друг и «свой парень». Вот она рядом, под боком, на диване, можно протянуть руку или ногу и потрогать. Интересно, что будет, если протянуть рот, губы, язык?.. Пожалуй, не стоит, неизвестно еще, чем чреваты такие прикосновения, а терять все эти чудеса – апельсиновые, оранжевые, золотистые – нельзя, иначе закончишь в полном одиночестве, как последний из Повелителей Времени.

– Одиночество Доктора имеет экзистенциальную окраску, – заметил он вслед своим мыслям. – То есть оно темно-синее.

– Твой Доктор все время жалуется, – сказала Крис неодобрительно, – ноет и ноет о своем чертовом одиночестве, хотя вокруг него постоянно толпится целая куча народу.

– Не нужна ему эта куча!

– Тогда пусть не жалуется.

– Обычные люди не понимают его.

– Что в нем самом такого необычного? Две руки, две ноги, одна голова, раздутая от эго.

– Он же только внешне похож на человека, а на самом деле…

– О, я уже жалею, что начала, – она раздраженно закатила глаза к потолку. – Только не еще один прогон о Докторе, лучше убей меня сразу!

– Тогда отстань от меня и читай своего Марка Аврелия.

– Кто к тебе приставал? Я лежу себе спокойно, изучаю античный стоицизм.

– Вот и лежи себе дальше.

– Вот и лежу.

– Вот и я лежу!

Такие незатейливые шутливые перебранки между ними могли продолжаться до бесконечности, ни один не желал уступать и сдаваться первым. Но в этот раз Ли, захваченный началом нового приключения Доктора, слишком сильно хотел узнать, что случится дальше, поэтому уткнулся в комикс и противно загнусавил, зачитывая текст вслух.

Гнусавил и нудил он первоклассно, поэтому Крис, хоть и попыталась поначалу заглушить его своим римским императором, не имела никаких шансов на победу и быстро замолкла.

Вскоре воцарилась тишина, в которой лишь мерно шелестели страницы. Ли наслаждался ощущениями. Они вдвоем во всем доме, во всем мире, никто к ним не пристает и ничего не требует. Крис, тишина, Доктор и книги – почти похоже на счастье, хотя точно он не был уверен. Цвет счастья от него ускользал, но, наверное, если он существует, то похож на улыбку Крис: миллион апельсинов и одна свеча.

Он незаметно придвинулся к ней поближе и нырнул с головой в мир Доктора, все глубже проваливаясь в мерцающую реальность космических перелетов и путешествий во времени, пока не очутился там целиком.

Краски того мира слепили, как будто из каждого цвета выжимали сок и плескали в глаза.

Какая-то часть его разума осознала, что он очутился в комиксе, где все было нарисованным, двухмерным и плоским, кроме самого Ли, впившегося взглядом в распахнувшуюся перед ним яркую вселенную. Он знал, что время здесь нелинейно и вращается подобно колесу Фортуны. Можно соскочить в любую эпоху на любой планете.

Ли спрыгнул с колеса и окунулся в сверкающий водоворот красок, затянувший его в воронку.

Он увидел насекомообразное существо с голубыми чешуйками хитинового панциря, и роботов в блестящей серебряной броне, и изумрудно-зеленых ящеров, стоящих на двух лапах, и жгуче-алую траву, и небо, в котором двоилось оранжевое солнце. Цвета обрушились на него, картинки проносились перед глазами все быстрее, пока не слились в одно радужное пятно.

Внезапно хоровод красок остановился, они схлынули, и за ними открылась новая блеклая реальность – угрюмые бетонные стены тюремной камеры. Внутри серого куба Ли увидел темнокожую красотку Марту Джонс, держащую за вялую, безвольную руку грустного Доктора. При взгляде на него Ли понял, что его точит глубочайшая печаль, словно рак души, как ни маскирует он свою тоску фальшивым весельем.

Повелитель Времени заговорил, обращаясь к нему и ни к кому. Его слова вылетали изо рта в комикс-облачках, но были настоящими.

Он говорил о том, как был разрушен его родной город.

И Ли увидел его глазами, как высокие башни распались на атомы, обратившись в ничто, и время просачивалось в образовавшуюся рваную рану пространства, образовывая черную дыру, ведшую в другую вселенную. Через пробел в черной дыре показалось улыбающееся лицо Крис. Ли хотел броситься к ней, но Доктор опять начал что-то рассказывать и отвлек его.

Теперь Повелитель Времени вспоминал, как смеялся в лицо монстру, наводящему своим зловонным дыханием сводящие с ума кошмары.

И Ли засмеялся его ртом, брызжа горькой от гари слюной, захлебываясь клокочущим безумным смехом, будто черный ворон каркал и хлопал крыльями в его голове.

И тогда Повелитель времени сказал:

– Это я сжег свой собственный мир. Я его уничтожил. Все погибли, я остался один.

И Ли увидел, как пылает небо, и земля, и трава, и вся планета – огромный оранжевый шар, похожий на горящий апельсин.

Пожар продолжался недолго, вскоре лишь пепел танцевал на ветру серым снегом. Его было так много, что навалило целые сугробы, превратившиеся в глухие бетонные стены, они окружили Ли со всех сторон, и он понял, что вновь очутился в камере со стылым стерилизованным воздухом, в запертом пространстве без окон и дверей. Выходил ли он отсюда, или радужный мир только привиделся ему внутри этих стен?

Теперь он был здесь совершенно один.

На бетонной поверхности начала медленно проступать грозная предупреждающая надпись: «Нет выхода».

– Констатация факта, – Ли заговорил как можно небрежнее, чтобы не показать охватившего его страха. – Нет окон и дверей, следовательно, нет и выхода. И что теперь?

По серой стене, как прыгающие строчки на электронном табло, побежала сложная вязь иероглифов: «統合失調症».

– Что это значит? – спросил Ли.

– «Ты знаешь», – гласила новая надпись.

– Откуда мне знать? Я это прочитал где-то? – Он хмыкнул, вспомнив недавний разговор. – Википедии начитался?

– «У тебя прекрасная память», – ухмыльнулись стены в ответ.

– Я ничего такого не помню. Напишите так, чтобы я мог понять.

– «統合失調症».

– Что это? Корейский, китайский, тарарабумский?

– «統合失調症».

 – Японского я не знаю! – заорал Ли. – Что вы пытаетесь мне сказать?

Но другого ответа не было, лишь непонятные иероглифы расползались дальше повсюду, по стенам, полу и потолку, словно гадкие черные насекомые, шуршащие тараканы, подергивающиеся лапками и усиками.

От отвращения дурнота подкатила к горлу.

Ли не выдержал, закричал и принялся колотить по стене, призывая кого-нибудь на помощь.

– Помогите, помогите! – надрывался он, как малый ребенок, позабыв прежнюю показную надменность и браваду. – Доктор, помоги же мне!

Он стучал по стене так долго и с такой силой, что в бетонной поверхности появились первые трещины расколов. Значит, если бить дальше, клетка рано или поздно разрушится, и он выйдет на свободу в красочный мир, где обитают удивительные существа! Еще сильнее его манила черная дыра в пространстве-времени. Через нее он мог бы проникнуть в другую вселенную, где его ждала Крис.

Он продолжал свою работу, молотя разбитыми в кровь руками и чувствуя, как удары отдавались в его разуме, причиняя жгучую боль, тревожа странным зудом где-то на подкорке, а затем, в какой-то момент, который он не успел отследить, боль превратилась в удовольствие.

И он почувствовал возбуждение, оно нарастало все сильнее, кровь приливала, плоть набухала, пустые вены наполнялись, сокращения усиливались, и вот тяжесть в паху сделалась невыносимой, тянуще жаркой, требовательной, как голодный ребенок.

Выносить возбуждение стало невозможно. Ли бросил битву со стенами, дернул дрожащей рукой за молнию на джинсах и спустил трусы, чтобы дотронуться до себя, и тут послышался хохот.

Услышав мерзкое хихиканье, он остановился, залившись краской стыда от того, что кто-то застал его за непристойным занятием.

– Дофаминовая гипотеза, – произнес неприятный голос авторитетным тоном. – Одни симптомы повышают уровень дофамина – удовольствие. Другие его понижают – боль. Удовольствие усиливает боль. Порочный круг, и остановиться невозможно. Так что в некотором роде, малыш, ты делаешь это с собой сам.

Ли заметался на месте, озираясь, чтобы найти источник голоса, но вокруг было пусто.

– Чей это голос? – прошептал он. – Кто здесь может говорить со мной?

Гадкое хихиканье возобновилось.

– «Кто здесь может говорить со мной?» – передразнили его. – А кто здесь, по-твоему, есть? Еще считаешь себя умным, хи-хи-хи.

Издевательский хохот не смолкал и сделался громче, теперь от него дрожали стены, которые Ли так старательно разбивал.

– Давай-давай, колоти дальше, пока все не треснет. Доломай до конца, хи-хи-хи.

Ли заткнул уши пальцами и крепко зажмурился.

Смех неожиданно стих.

Выждав некоторое время, он решился открыть глаза.

Серый куб изменился, потрескавшиеся стены покрывало что-то белое и мягкое, как вата, а в одном уголке свернулась в позе эмбриона маленькая фигурка в смирительной рубашке с рукавами, завязанными за спиной. Существо жалко хныкало и мелко дрожало, а потом подняло голову и начало медленно поворачиваться, еще немного, и Ли сумел бы разглядеть его лицо, еще секунда, еще миг, еще, еще…

Он закричал от страха и, задыхаясь, проснулся.

Барахтаясь в вязком болоте ночного кошмара, он с трудом разлепил глаза и несколько мгновений не мог сообразить, где находится. Испещренные иероглифами стены несколько раз дернулись перед взглядом, как мигнувший кадр на остановленной кинопленке.

Он приподнялся на локтях и потряс головой, прогоняя ужасные образы и отголоски дребезжащего хихиканья.

Его немного подташнивало, сердце тяжко бухало в груди, отдаваясь в ушах тревожным набатом, горло и губы пересохли, футболка пропиталась ледяным потом и приклеилась к спине. Скривившись, Ли с отвращением осознал, что сон был не только пугающим, но и «мокрым». Он скосил глаза вниз и убедился, что так и есть – на джинсах красовалось постыдное пятно.

Комикс, который он читал, прежде чем его сморило, свалился в коробку с засохшей пиццей.

Крис рядом не было. Слава богу, не хватало только, чтобы она его увидела в таком позорном состоянии. Ушла, наверное, ночью или под утро домой, даже не попрощавшись. – Могла бы и разбудить, – рассердился он. – Интересно, когда она все-таки ушла?

Его до сих пор потряхивало от привидевшегося ужаса, и он плюхнулся обратно на диван. Немного полежал с открытыми глазами. С неохотой взглянул на свои наручные часы и обнаружил, что едва хватает времени, чтобы принять душ, не говоря уж о завтраке.

– Вот черт, пора вставать!

Он медленно поднялся и поплелся в ванную, едва переставляя ноги. Ничего страшного, если опоздает. В школе такая скука, зеленая, бурая, цвета козявок из носа скука.

Жующая жвачки, как стадо коров, не прочитавшая за всю жизни ни одной нормальной книжки, ржущая над пошлыми шуточками школьная тусовка – апофеоз бестолкового человеческого стада, мечтающего только о больших сиськах и больших бабках. Раз в сто лет рождается блестящий ум или кто-то, придумывающий интересные вещи вроде сериала про Доктора. Остальные могли бы вообще не рождаться.

Ли включил обжигающе горячую воду, чтобы согреться и смыть с себя кислый холодный пот. Обычно он старался анализировать свои самые странные сны, даже описывал их в дневнике, но над этим, про серый куб, ему и думать не хотелось. К черту психоаналитический символизм, слишком тревожно.

– Стремно, – хмыкнул он. – В школе сказали бы: «Стремно».

Он залез под душ, подставил тело упругим струям, впивающимся в кожу, закрыл глаза и попытался представить себе что-нибудь приятное, чтобы прогнать обрывки кошмара, зацепившиеся за память.

Ему привиделся бушующий в школе пожар в черных снопах дыма, лижущие небо алые языки пламени, трещащие фейерверки золотых искр. Живописно. В школе сказали бы: «Круто». Все ученики и учителя сгорают, бом-бооом-бом, черно-красный похоронный колокольный звон. Круто.

Они с Крис танцуют под серым снегопадом на останках.

Прекрасно.

 

2

 

Дневник сновидений Ли «Сонное царство смерти».

 

Я блуждаю по бесконечному лабиринту, стремясь найти из него выход. На обочине тропы установлена зеркальная стена.

Присмотревшись, обнаруживаю, что это не зеркало, а окно в другую реальность, где другой «я» тоже бродит по лабиринту.

Отражения множатся, появляются новые реальности, другие миры. Я иду все быстрее, постепенно переходя на бег, но по-прежнему не нахожу выхода из лабиринта.

Картина меняется.

Я стою на верхней площадке ступенчатой пирамиды Майя, чувствуя огромную усталость от бесполезного бега. С трудом, преодолевая слабость, пытаюсь спускаться. Спускаюсь осторожно, с одной ступеньки на другую – вокруг темно, хмурое и беспокойное небо.

Спустившись, обнаруживаю, что опять очутился наверху пирамиды, это повторяется еще несколько раз, как у катящего камни Сизифа. Мир внизу так далеко, что я не могу его разглядеть. Он затянут туманом, или его не существует? Сложно сказать. Но я понимаю, что, если хочу сойти с пирамиды, бесполезно спускаться по ступенькам. Нужно спрыгнуть вниз.



3

 

Лабиринт в саду расходящихся тропок.

Плутание по бесчисленным развилкам и приход сразу ко всем исходам одновременно.

Погруженный в повествование Ли перевернул страницу рассказа, описывающего языком логики веер параллельных вселенных. Подумал, что все люди петляют по лабиринту, только никто этого не понимает.

Он послюнявил пальцы, чтобы подцепить сухой лист. Как и Крис, он предпочитал бумажные издания компактным электронным библиотекам.

Читать, держа книгу на коленях под партой, было ужасно неудобно, но помогала многолетняя практика. Важно было не наклоняться слишком низко, чтобы не вызвать подозрений преподавателей, а лишь немного опустить взгляд, сохраняя на лице выражение старательного безразличия, с которым сидят блефующие картежники за игрой. Тогда никто к тебе в классе не пристанет.

Учителей легко обдурить, все они – абсолютно безмозглые.

– Эти растворы можно различить между собой с помощью свежевыжатого гидроксида меди. Я имела в виду, свежеприготовленного, ничего смешного тут нет, Стэнфорд!

Голос преподавательницы ввинтился прямо в ухо, как дрель, Ли вздрогнул от неожиданности, и книжка рассказов едва не свалилась на затоптанный линолеум.

– С помощью свежеприготовленного гидроксида меди мы можем различить эти растворы между собой. В пробирки с приготовленными растворами добавляем один-два миллилитра…

Миссис Рассел, занимавшая своей грандиозной фигурой половину класса, расхаживала туда-сюда с обычным недовольным видом и что-то вещала с интонацией секретаря-автоответчика в социальном учреждении: «Запись на прием ведется в понедельник с одиннадцати до четырнадцати ноль-ноль, запись на прием ведется во вторник с десяти до тринадцати ноль-ноль…»

Ее стекающие на плечи щеки энергично колыхались в такт речи. Ли поднял глаза и заметил, что она просто зачитывает текст по учебнику. И за что только преподаватели зарплату получают? Их работу мог бы выполнять диктофон. Или робот. Вот бы действительно роботы преподавали в школах, их бы точно все слушали с интересом!

– В пробирке, где не наблюдалось синего окрашивания, выпадает осадок оксида меди, что подтверждает в нем наличие…

Не глядя в тетрадь, Ли немного поводил в ней рукой, делая вид, что записывает.

Если бы голос учительницы не был таким раздражающе гнусавым, как будто она страдала от вечного гайморита, на ее уроках он впадал бы в кому. Химия, с его точки зрения, была занятием для тех, кто недостаточно умен для физики, чтобы пытаться расколоть скорлупку вселенной, и недостаточно ловок для бармена, чтобы смешивать жидкости и вещества с большей оригинальностью и пользой для человечества.

– Таким образом, растворы глицерина, глюкозы и формальдегида…

Ли прекрасно умел отвлекаться, уходя в себя, огораживая сознание защитным барьером. Он сосредоточился, и звуки внешнего мира постепенно стихли, оставив его наедине с собой.

В круге своей внутренней тишины он в который раз задал себе вопрос: за каким чертом Крис обязательно нужно учиться в другой школе? Как здорово было бы сидеть с нею вместе за одной партой, коротая время скучных и бесполезных занятий! Где она сейчас, спрашивается?

На самом деле, ответ он знал: родители Крис бедны, недаром она все время носит один и тот же полосатый свитер. У них просто нет денег на его школу, считающуюся престижной, она учится в бесплатной государственной.

Он погрузился в чтение, опомнившись лишь тогда, когда огромная тень бесцеремонно заслонила свет, а в классе сначала сделалось невероятно тихо, а затем запузырились по углам приглушенные смешки.

– Повтори то, что я сейчас сказала, – велела тень насморочным голосом.

Ли поднял недоуменный взгляд.

Его только что выдрали за шкирку из запутанного лабиринта, по которому он бродил вместе со шпионом-китайцем по разбегающимся от центра кругам. В рассказе описывалась эпоха Первой мировой войны, когда люди увлекались отравляющими газами, как сейчас модными духами, и Ли вдруг почувствовал, что по классной комнате плыл аромат сезона – гнилостный запашок прелых фруктов, источаемый парами фосгена. Неоново-зеленый запах, брр… Он автоматически закашлялся, отвлекаясь на привидевшуюся ему ядовитую вонь.

Миссис Рассел сердито выдохнула через нос, как бык, перед которым машут красной тряпкой. Она и сама была такого цвета – от своих колыхающихся щек до нарастающего с каждым мигом праведного негодования. Вопиюще красная женщина.

– Поскорее, мы ждем, – поторопила учительница.

– Ну, э, – промямлил Ли, наморщив лоб и пытаясь вспомнить, о чем шла на уроке речь, и тут его осенило. – Формальдегид!

– Формальдегид?

– Да, – кивнул он, – и глюкоза.

В классе захихикали громче.

– И глюкоза?

– Да.

– Что-нибудь еще? – осведомилась миссис Рассел саркастично. – Прошла половина занятия, я успела произнести больше двух слов. Не припоминаешь?

– Глицерин! – сложив ладони рупором, страшным шепотом подсказал Стэнфорд, считавшийся классным остряком, многие поддержали его открытым хохотом. – Чувак, третье слово – «глицерин».

– Глицерин, – повторил Ли невозмутимо. – И медь. В пробирке.

– Медь в пробирке? – лицо миссис Рассел окончательно превратилась в переспелый помидор, у которого вот-вот лопнет кожура. – И что со всем этим нужно делать? В чем заключается практическое задание?

– Понятия не имею.

– Понятия не имеешь?

Ли откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и окинул ее взором некстати потревоженного сверхчеловека – раньше ему приходилось репетировать такое высокомерие перед зеркалом, но потом маска начала появляться по первому зову.

– Я нахожу эту дискуссию непродуктивной и утомительной, – зевнул он. – Как собеседник вы ниже всякий критики.

Стэнфорд восторженно присвистнул.

Миссис Рассел замерла на несколько секунд, изумленно распахнув рот, но, к ее чести, быстро пришла в себя:

– Что ж, поздравляю, низший бал за урок и снижение общей оценки по поведению за четверть ты сегодня заработал.

– Горе-то какое, – насмешливо протянул Ли.

– Хочешь отправиться к директору?

– Не очень. Подозреваю, он тоже посредственный собеседник.

– Чтобы завтра же явился в школу с родителями! – взревела учительница.

– Их нет в стране, но могу передать от вас привет.

Ли сладко улыбнулся и помахал миссис Рассел рукой, представляя, как машет ей с борта теплохода, отходящего от причала, а она остается на берегу и тянет к нему через парапет загребущие ручонки, багровея и задыхаясь от бессильной злости, потому что не может поймать и привлечь к ответу за ужасное преступление.

«За какое?» – хихикнув, поинтересовался неприятный голосок.

«За ограбление банка например», – подумал Ли весело.

А потом его вдруг выбросило куда-то за пределы окружающей действительности.

Он словно провалился в черную дыру и начал видеть, что происходит на другом витке лабиринта.

…Гангстерские двадцатые годы. В руке у него набитый пачками купюр тяжелый саквояж, с плеча свисает на плотном ремне автомат Томпсона… Здесь, совершив преступление, он успевает убежать. Эта реальность забавная, похожая на старый черно-белый кинофильм. Он смеется и присматривается к новому витку. Что же он там натворил? Угнал космический корабль, бросил погибать каких-то людей и смотрел в окошко иллюминатора, как тяжелый шар планеты постепенно превращается в булавочную головку, исчезая в верхних слоях атмосферы… На третьем витке лабиринта его наконец ловят и судят. Здесь за что? Он приглядывается, прислушивается…. Уничтожение значительной части населения. У планеты прокуренные легкие, она все равно обречена, так почему бы и не совершить веселый маленький геноцид? Похоже, в этой реальности он совершенно безумен, какой-то свихнувшийся диктатор, и сумасшествие – его оправдание. Что же произойдет на новом витке? В последней реальности, которую он наблюдает, случился взрыв, окрасивший горизонт в цвет цепной реакции деления, в цвет лопающихся, как гранатовые зерна, нейтронов, проливающихся на землю каскадом. От этого можно почувствовать себя Богом, когда небо скручивается в спираль инферно и его щепки летят во все стороны раскаленной плазмой…

Чем дальше, тем страшнее его преступления. Вероятно, попав в центр лабиринта, он уничтожит все мироздание. Или себя.

Он больше не смеется, ему становится не по себе, у него кружится голова.

Почему в нем столько желания уничтожать? Почему он все время один на каждом витке реальности? Может быть, что-то с ним не так?

Ли оглядывается вокруг.

Что происходит? Он грезит наяву?

Бежевые стены с портретами давно умерших людей, имитирующее дерево дешевенькое покрытие парт…

Где он сейчас очутился, в какой линии вероятности? Кого здесь успел убить?

Коричневый линолеум, кремовые жалюзи на окнах, исписанная мелом доска, плоские лица подростков… Похоже, он находится в школе. Он моргает и видит перед собой рыхлую краснолицую тетку с бычьими ноздрями, из которых валит пар.

– Иначе я сегодня же поставлю вопрос о твоем отчислении! – вопит тетка.

Он пытается вспомнить, что случилось, почему на него все смотрят, и чего хочет от него красная женщина?

Воспоминания – колесики проржавевшего часового механизма, ревматически скрипящие от натуги, кажется, был урок, химические формулы банальны, формальдегид, глицерин, скука, скука цвета козявок…

Бум!

Ли вздрогнул от испуга, не сразу сообразив, что это был не устроенный им в другой реальности взрыв. Просто его книжка с рассказами Борхеса свалилась на пол с оглушительным грохотом.

– Великолепно, – громко прошептал Стэнфорд и заржал. – Чувак, ты жжешь!

Обычная реальность вступила в свои права, и Ли полностью пришел в себя. Нацепил на лицо насмешливую маску, готовясь к новому представлению.

– Извините, мадам, – поклонился он миссис Рассел, – я знаю, что читать в школе – это страшное преступление. Виновен, казните.

– Подними и подай мне, – учительница выбросила вперед руку с длинными красными ногтями, как будто собиралась царапнуть его лицо.

Он подчинился.

– Вот это, – сказала она брезгливо, схватив книгу, – ты получишь, когда будешь отчислен из школы.

– Оставьте себе для самообразования, – разрешил Ли великодушно. – Встретимся в саду расходящихся тропок.[3]

Заливистая трель звонка прозвучала под занавес, как запланированный звуковой эффект.

Ли торжествовал. Наконец-то в школе произошло хоть что-то интересное.

На перемене, когда он копался в своем рюкзаке, к нему подошел сияющий Стэнфорд, дружески хлопнул по плечу и сказал, что одобряет его «выступление» и приглашает на свою вечеринку. Ли передернулся, почувствовав его руку. Он ненавидел, когда до него дотрагивались. Все, кроме Крис. Против ее прикосновений он не возражал.

– Ладно, я приду, – буркнул он, чтобы Стэнфорд отвязался.

Тот с силой хлопнул его по плечу еще раз и растворился в толпе, от которой вдруг отделилась девочка с лицом, почти не испорченным аляповатыми пятнами косметики.

Ее звали Рада Митчелл, на уроках она чаще всего помалкивала, лишь изредка вставляя замечания, которые Ли находил оригинальными, точными и едкими.

На ней была истошно розовая футболка с надписью: «Не вини меня – вини мою ДНК». Высокие, резко очерченные индейские скулы и прищуренные глаза под тяжелыми веками придавали ей такой надменный вид, что Ли невольно залюбовался. За все время совместной учебы он ни разу не видел, чтобы она улыбалась, и не слышал ее смеха.

Обычно он оценивал одноклассников одним словом, без лишних рассуждений лепя лейблы: «красотка», «дебил», «ботаник», «безнадежно».

К Раде он был не готов приклеить какой-то ярлык, поэтому ограничился соответствующей своему возрасту классификацией «клевые сиськи», от чего чувствовал себя глупо.

– Это было впечатляюще, – говорила она отрывисто, будто выдыхала сигаретный дым. – Твое выступление перед нашей химичкой. Оригинально, по крайней мере.

– Пасиб, – обронил он небрежно, но больше ничего придумать не смог, поэтому ощутимо напрягся.

Рада же разглядывала его безо всякого стеснения, хлопанья ресницами и прочих девчоночьих манер. Она как будто совсем не тяготилась повисшим между ними молчанием. Ли подумал, что, наверное, в детстве, когда ей повязывали хвосты бантиками, она проверяла перед зеркалом, симметрично ли получилось, и переделывала, если обнаруживала погрешность.

Сейчас они были похожи на борцов, прикидывающих на ринге, с каким противником предстоит иметь дело.

Наконец, все решив и взвесив, Рада спросила:

– А что за книгу ты уронил?

– Борхес. Не читала?

Она покачала головой:

– У меня нет времени на художественную литературу, но я одобряю увлечения парней, выходящие за рамки порнухи и видеоигр, – после этого продолжила без перехода. – У подружки Стэнфорда день рождения в субботу, отмечают у него дома, его родители сваливают на выходные. Он всех зазывает.

Она сделала небольшую многозначительную паузу.

– Да? – Ли, приподнял бровь, ожидая приглашения.

– Хочешь пойти со мной?

Он попытался понять, волнуется она или нет, задавая вопрос. Девушки обычно волнуются.

Хочет он от нее чего-то или нет, выдавая ответ? Парни обычно хотят.

Рада, похоже, совершенно не волновалась.

Он, похоже, ничего от нее не хотел.

«Оригинально, по крайне мере».

Плюсы:

1. Как возможная пара они с Радой не похожи на обычных людей.

2. У нее шикарная грудь.

3. Возможно, они займутся сексом.

Минусы:

1. Автоматически увеличивается объем раздражителей в окружающей среде.

2. Намного.

– Я еще не уверен насчет своих планов, – произнес он осторожно.

Ее взгляд заметно подмерз:

– Ну как знаешь.

– Я тебе позвоню, о‘кей? Если смогу.

Рада качнула головой и ушла, красиво взмахнув длинными темными волосами и не разбрасывая никаких ненужных слов в пространстве.

Наверное, она ему нравится, хотя точно определить сложно. От ее жгуче-розовой яркости он немного ослеп.

Возможно, на каком-то витке реальности они поженятся, произведут на свет парочку детишек, приобретут дом в ипотеку, будут ездить в минивэне под детский галдеж и прочие звуки взрослой жизни, он начнет вкалывать в поте лица, а на досуге, выбрав свободную минутку, повесится, и она зарыдает над его трупом, тряся обвисшими грудями с поникшими сосками, которые были когда-то острыми, дерзкими и молодыми.

Пожалуй, лучше он будет взрывать планеты.

 

4

 

– Она вся такая ярко-розовая, даже глаза жжет. Знаешь, какое у нее полное имя? Я в телефонной книге нашел. Рада Рани Амбер Индиго Ананда! Офигеть, да? Довольно прикольно, да?

– Прикольно, – обронила Крис рассеянно.

Они сидели на двадцать восьмом этаже, где располагался знаменитый ресторан «Окна», на круглой площадке, обнесенной прозрачными стеклянными стенами. Казалось, что пол и потолок висят в воздухе и могут обрушиться вниз в любую минуту.

Из-за щекотавшего нервы ощущения падения Ли и выбрал этот ресторан с жеманными мимозами в вазочках-колбах на белоснежных скатертях и бифштексами по цене трансатлантического перелета.

Разумеется, в таких заведениях подростки если и появлялись, то лишь в сопровождении родителей. Метрдотель на входе наградил их выразительным взглядом: «Детки, вы нас с Макдональдсом не перепутали? Ступайте-ка отсюда».

Но Ли вытащил из кармана куртки пластиковую карточку и сказал, фальшиво улыбаясь:

– Я ребенок с кредиткой, типа Пэрис Хилтон, только не такой урод. Можете проверить, кредитка активна и не краденная.

– Хм, – сказал метрдотель, но, проверив карточку, оттаял и проводил их к столику.

– Меню принесите, спасибо, вы та-а-ак любезны, – пропел Ли.

Мысль о том, как вытянутся физиономии родителей, когда они увидят его расходы за этот месяц, наполняла душу теплым ощущением мстительного удовлетворения.

Правда, родители могут вообще ничего не заметить. Чтобы обратить на себя их внимание, придется прыгнуть выше головы. Скупить всю черную икру и всех лобстеров в мире.

Голодным он, как назло, себя не чувствовал, а выпивку в таком солидном заведении подросткам не продадут ни за какие деньги, это вам не дешевенький паб, где наливают несовершеннолетним. Ли вздохнул. Непростое это дело – разорять драгоценных предков.

Крис ничего не ест, предлагать ей бесполезно. Может, дома ее кормят как на убой? Хотя… Они постоянно зависают вместе, должна же она чувствовать голод? Странно это все-таки…

Он без энтузиазма ковырял вилкой свое блюдо. Сначала, красиво разложенная какими-то башенками и кружевами, дорогая еда очень впечатляла, но перемешавшись, превратилась в разноцветную неопрятную кашу, плавающую в слишком пряном соусе.

Закончилось тем, что он раздраженно отодвинул от себя тарелку и пожалел, что они не пошли в обычную пиццерию.

Из казавшейся удачной затеи медленно выходил пар.

Ресторан ему не нравился: он был слишком большим, слишком взрослым и слишком белым, кроме цыплячьих пушистых цветочков на столах. Посреди белизны Ли терялся.

Но Крис была в восторге. Вертясь на стуле, очарованно разглядывала открывавшуюся панораму города, залитого жидким перламутровым туманом непогожего дня.

– Погляди, как здорово! – восклицала она поминутно, указывая пальцем то в одно, то в другое здание, и ее золотисто-янтарные глаза сияли. – Футуристический вид. Если смотреть снизу, совсем другое впечатление. Знаешь, почему? Все зависит от перспективы. Снизу строение как будто заваливается на тебя, а сверху смотришь – и летишь вместе с ним!

От ее трескотни у Ли начала болеть голова, а Крис все не унималась:

– Колесо Миллениума выглядит неподвижным, но сильнее всего его движение ощущается, когда сидишь в кабинке. То есть чем дальше ты от него находишься, тем сильнее статика, то есть восприятие движения зависит от расстояния, то есть расстояние усиливает субъективность. Как, по-твоему, хорошая мысль? Связь движения и расстояния? Это как физика и философия одновременно, два способа объяснить мир. Никто еще не пробовал их соединить. Или пробовал? Религия, конечно, тоже объясняет мир, но не все принимают космологическую трактовку.

– Если ты не замолкнешь, я пырну тебя вилкой, – пригрозил Ли и сделал знак официанту, чтобы принесли счет. – Пойдем отсюда, это место – полный отстой, лучше бы хот-догов купили.

– А мне тут нравится. Весь город как на ладони. Никогда его с такой высоты не видела.

– Везде-то тебе нравится, – проворчал Ли.

– А тебе – нигде. Тебе никогда ничего не нравится, ты все презираешь и над всеми смеешься. Не рановато ли тебе страдать цинизмом?

– Это был наезд?

– Вышел бы ты из своей головы, Ли.

– Чего?

Крис поднялась с места и шагнула к окну, положила на стекло ладони и прижалась всем телом, как будто хотела вылететь наружу. Ее острые лопатки, похожие на обрубки крыльев, проступили под свитером, и на один головокружительный момент показалось, что она сейчас упадет или, быть может, вспорхнет и улетит высоко к солнцу, к облакам и звездам, а потом дальше, куда понесут ее потоки временных линий. Куда бы ее ни занесло, ей везде будет хорошо, а Ли – плохо. Его затопила горячая жалость к себе.

Настроение испортилось, голова разболелась не на шутку, и он молчал, закусив губу, пока они спускались вниз на лифте, двигавшемся бесшумно и мягко.

Крис тихо напевала себе под нос, расслабленно облокотившись на стенку.

Иногда у нее становился настолько отсутствующий вид, как будто рядом никого не было, и Ли хотелось громко завопить ей на ухо или встряхнуть изо всех сил, чтобы она обратила на него внимание.

В такие минуты он удивлялся тому, что Крис с ним дружит и терпит его частые приступы раздражения и экстравагантные выходки типа этого неудачного похода в дурацкий ресторан, где им и делать-то было нечего. Хотя нет, ей же понравился ресторан, не понравилось что-то другое, наверное, сам Ли ей не нравится, так почему же они общаются? Это какая-то загадка, то, что их объединяет, ответ лежит на поверхности, но одновременно это что-то скрытое, глубоко запрятанное…

Скорчившись, он потер онемевший затылок. Головные боли его часто мучили. Проклятая мигрень родилась вместе с ним и одолевала сильнее всего, когда он терялся, боялся или чувствовал себя несчастным.

Он поймал в зеркале фрагмент своего лица и увидел, что выглядит насупленно и недовольно. Ему стало стыдно. По возрасту ему положено резвиться, кувыркаться в траве и заливисто тявкать счастливым щенком, а не придираться ко всему подряд, как старик-брюзга.

Они очутились на улице. На воздухе Ли повеселел, свежий ветерок мягко потрепал его волосы, еще не спрятавшаяся за щитом электрических огней первая звезда приветливо подмигнула с неба. Тяжесть в висках начала ослабевать.

– Кстати, – сказал он, будто продолжая прерванный разговор, и вытащил из-под куртки помявшуюся мимозу. – На память о месте, где тебе так понравилось.

– Вот так сюрприз! – воскликнула Крис.

– Захотелось сделать для тебя что-нибудь приятное. Знаешь, меня не часто на такие поступки тянет.

– Пасиб, – ухмыльнулась она и забрала цветок. – Но ты ведь его украл, да?

– Украл, да.

– Очень мило.

Она понюхала мимозу, и кончик ее носа испачкался в желтой пыльце. Ли залюбовался ею.

– Тебе стоит пойти на свидание, – вдруг произнесла Крис.

Это было настолько неожиданно, что Ли расширил глаза:

– Какое свидание?

Рада Рани Амбер Индиго Ананда, – выпалила она скороговоркой. – Девочка, которая позвала тебя на вечеринку.

Вот как, значит.

– У тебя прекрасная память, – сказал Ли холодно. – Я даже не думал, что ты меня слушала, когда я про нее рассказывал.

– Я слушала.

– Я даже не думал, что тебя колышет этот вопрос.

– Колышет.

– И какого хрена?!

– Тебе нужно общаться с людьми.

– А сейчас я что делаю? – процедил Ли сквозь зубы. – Ты тогда кто?

– Я имела в виду – с другими людьми, кроме меня.

– У других людей на головы надеты черные пластиковые пакеты.

– Это еще что значит?

– Это значит, что они безликие, посторонние, и мне на них плевать. А им на меня. Зачем мне другие люди, если у меня есть тот, кого я знаю, и кто меня понимает?

Крис молчала, глядя куда-то прямо перед собой. Ли показалось, что ее глаза стали такими же пустыми и стеклянными, как у Докторов в комиксе. Словно она его не видит, или ее самой тут нет…

Похоже, он ошибался. Как и остальные люди, она к нему безразлична.

– Ясно, – горько сказал он. – Ну, тогда пока.

Развернувшись, он пошел прочь по улице, не оглядываясь. Сделав несколько шагов, остановился и украдкой обернулся, надеясь, что Крис все еще стоит там, чувствует себя виноватой и сейчас бросится к нему с извинениями.

Но Крис ушла. Веточка мимозы валялась у стеклянных дверей, входящий в здание мужчина наступил на желтый цветок и раздавил его лакированным ботинком.

Сердце Ли пронзила острая боль, такая сильная, что перехватило дыхание. Он почувствовал пустоту и давящее, сковывающее тело и разум одиночество.

Его толкали, пока он стоял один среди снующих по городу плоских теней.

Он снова попал в комикс, где все вокруг было двухмерным. Интересно, в других реальностях так же? Или где-нибудь, на просторах мультивселенной, существует другой мир – теплый, объемный и настоящий?

Какая разница. Ли все равно его уничтожит рано или поздно, ведь он одинокий убийца, который никого не любит, и его никто не любит. Ему никто не нужен, и он никому не нужен.

Ну и пожалуйста.

Зарядил дождь, молоточком застучавший по крышам домов и проезжающих мимо машин. Через пару минут хлынул сметающий прохожих с улиц ливень, и город раздвоился, отражаясь в бензинных лужах, переливающихся, будто панцири скарабеев.

Ли зябко передернул плечами, закутался в промокшую куртку и пошел домой.

 

 

Фрагменты

 

«Я – другой» подменяет Ego = Ego.

Жиль Делез

 

1

 

В этот раз футболка на Раде была ультрамариновой, почти невыносимой по яркости.

Наверное, нося одежду кричащих цветов, она бунтовала против системы мироустройства. Надпись на красивой груди гласила: «Это – мой клон».

Рада Митчелл была серьезной девушкой, собиравшейся заняться после школы генной инженерией. Законы Менделя звучали для нее, как слова модных поп-песенок для остальных подростков.

Ли чувствовал уважение к ней. Даже ее футболка была чертовски умной. Она напомнила ему о «парадоксе лжеца»: лжет ли человек, утверждающий, что он лжец?[4] Является ли клон человеком, утверждающим, что он клон?

Это был его любимый логический парадокс, имеющий ту же дурную репутацию, что и черный цвет: по легенде, греческий ученый Филит Косский сошел с ума, пытаясь его разрешить.

Рассуждения создавали бесконечную цепочку, похожую на многомировой лабиринт:

1. Я лгу = истина.

2. Я лгу, что я лгу = ложь.

3. Я лгу, что я лгу, что я лгу = истина…

Ли отгрыз себе пару заусенцев и один ноготь на встрече с Радой Митчелл.

Он был на свидании впервые в жизни и не был до конца уверен, что это свидание. Пока большей частью это была бирюзовая таблетка с изображением бабочки, которую он проглотил, смыв для верности в желудок целым стаканом виски. Бабочка помогала ему взлететь, без ее легких крыльев Ли не смог бы отправиться в незнакомое место, где будет копошиться целая муравьиная куча неизвестных людей.

Но крылья работали надежно, как отлаженные самолетные двигатели, наполняя энергией, здоровым любопытством и жаждой общения. Формула проста: принимаешь одну таблетку – приобретаешь шесть миллиардов друзей. Единственная польза от химии.

Увидев Раду, Ли так возликовал, что едва не запрыгал, и ужасно заинтересовался содержимым коробки с бантом, которую она прижимала к своей ультрамариновой груди.

– Что это, что это? – от наркотика покалывало кожу и язык, поэтому слова непроизвольно дублировались.

– Подарок для подружки Стэнфорда, – Рада посмотрела на него удивленно. – Мы же идем на день рождения, забыл?

– Забыл-забыл, – признался он и с приязнью ей улыбнулся, не останавливая поползший к ушам рот, который обычно берег для сухих сардонических усмешек. – Хотя я думал, мы просто так встречаемся.

– Вообще-то я рассчитывала, что ты принесешь цветы, – в ее тоне просквозило осуждение.

– О, ну я… – Ли растерялся. – Цветы, цветы? Зачем?

– Девушкам нужно дарить цветы, на праздники принято дарить цветы, еще на похороны их приносят. На твоей планете, что, по-другому? – съязвила она, впервые перестав быть серьезной и строгой. – Или законы вежливости не для тебя писаны?

Пожалуй, в другой раз он бы разозлился, что она пытается его пристыдить и разговаривает снисходительно. Но сейчас, с бирюзовыми крылышками за спиной, он чувствовал себя иначе. Остановившись у ближайшей клумбы рядом с нарядным домом, ободрал ее подчистую, снял с травы всю цветочную шкурку, сбил лепестки, стебли и листья в бесформенный комок, отдаленно напоминавший букет, и спросил у Рады: годится, годится ли это? Она, залившись смехом, сделавшим ее обычной милой девчонкой, ответила, что годится, только надо оторвать корни и стряхнуть землю, и будет супер, ага, супер-пупер-зашибись, а ты сейчас какой-то другой, расслабленный, веселый, ага, я такой, мистер Беззаботность, сэр «carpe diem», ого, латынь, Ли, да-а-а, латынь, Рада, это ведь круто, правда, круто? Я очень умный.

– Я очень умный, – довольно повторил он и так еще раз десять, пока Рада не заткнула его поцелуем, который он не запомнил.

После они немного побегали от разъяренной хозяйки дома, чей сад осквернили. Они бежали и беззаботно хохотали, и весь этот вечер в пригороде, вечер с теплым фиалковым небом и рассыпанной по нему звездной мукой, с ухоженными выставочными деревьями и приветливым собачьим лаем за аккуратными оградами домов, с суровыми матерящимися хозяйками, от которых так увлекательно спасаться бегством, этот вечер вдруг показался Ли прекрасным, совершенно прекрасным, а мир – гостеприимно раскрывающим объятия, разнообразным, наполненным и настоящим.

С одной линией вероятности, ведущей к счастью, неизменно и только к счастью.

Это было удивительное и редкое, но знакомое чувство.

Просто, чтобы его испытать, Ли были нужны наркотики. Иначе не получалось. Взлететь он мог лишь с химическими крыльями за спиной.

А Крис никогда не принимала таблеток.

Ни разу, сколько он ей ни предлагал.

Да еще и говорила ему: «Тебе это вредно. Опасно. Не нужно. Не делай». Зануда.

Пошла она куда подальше.

Что она думает о себе? Что она его мамочка? Мамочка далеко и видит его только на фотографиях и в окошке видеокамеры. Или Крис считает себя эмоционально старше? Ради Бога, она каждый раз так восторженно болтает о всякой ерунде, что это просто смешно и по-детски!

И, кстати, она же его бросила. Послала ко всем чертям, велела общаться с другими людьми. Может, у нее парень появился? Может, она влюбилась в какого-нибудь прыщавого придурка из своей бесплатной школы? Ходит, держась с ним за ручки, на сеансы с романтическими комедиями и хихикает, когда он лезет к ней в лифчик, чтобы полапать. Шлюха, все они такие. Он ей все выскажет, если они еще раз встретятся, скажет, что…

Он резко остановился, споткнувшись на месте, будто налетел на невидимую преграду.

Крис стояла, прислонившись к стволу дерева, засунув руки в карманы и откинув назад голову. Ее веснушчатое лицо прорезала незнакомая презрительная усмешка, которую ей вряд ли пришлось репетировать дома перед зеркалом, о, эта усмешка выглядела так естественно, так органично. Казалось, ее лицо просто создано для того, чтобы складываться в такую гримасу, капризно выпячивать нижнюю губу, насмехаясь над Ли каждой миленькой веснушкой…

Но, Господи, какая у нее чудесная длинная шея, Господи, подойти бы к ней поближе, положить руки на плечи, отбросить волосы со лба, коснуться капризных губ… Как она красива, Крис, как она близко, как она далеко, «свой парень», лучший друг, нельзя ничего делать, чтобы она не убежала, приходится давиться своим желанием, запирать его в себе, прятать, ведь нежность, в самом деле, мучительна, как ненависть…

– Эй, ты чего застыл?

Голос Рады подцепил его, как крючок рыбу, леска натянулась и потащила обратно, в обычную реальность. Ли, поморгав, обнаружил, что у дерева стоит незнакомая девушка, даже не очень-то похожая на Крис, просто тоже худая, высокая, с взлохмаченными каштановыми волосами. Она глубоко затянулась сигаретой, и мотылек-огонек высветил незнакомые черты.

– Ничего, я – ничего, – сказал Ли и, подумав, обнял Раду за плечи, она не стала сопротивляться, у них будет пятеро детей, минивэн, дом в пригороде, электрический забор, собака, пенсионный план «Мое будущее» и счастливый конец.

Будь он проклят, если еще хоть раз произнесет словосочетание «линия вероятности».

Решено, с сегодняшнего дня он станет совершенно нормальным и обычным, как все люди, следующая таблетка – уже в шумном доме, люди текут вокруг, как вода.

Ли ныряет в них, чтобы стать частью потока, чтобы посмотреть, что спрятано под черными пластиковыми пакетами на головах.

– Истинной же реальностью является Единое, существует его определение на санскрите, оно означает буквально «единственное бытие», только я его не помню, нет, погоди! Сейчас скажу, у меня прекрасная память…

– Э, – протянул кто-то, – чувак, расслабься, я просто спросил, зажигалка есть?

– Нет, – ответил Ли, он очень расстроился, что не может помочь, и сокрушенно развел руками, – мне так жаль, очень жаль, не вру. Знаешь, так Доктор в сериале говорит: «Мне жаль, мне так жаль». У него очень высокий уровень эмпатии. У меня ее вообще нет, но сейчас – есть. Бирюзовая бабочка и оранжевый поцелуй, понимаешь?

– А то, – сказал человек, мелькавший перед глазами, как будто его то включали, то выключали из сети, или Матрица давала сбой. – Слушай, а не угостишь меня бабочками с поцелуйчиками? Хотя ладно, ты же сейчас опять начнешь про бытие загоняться…

Собеседник превратился в пятно, слившееся с остальными пятнами, с которыми Ли пытался до этого поговорить, но они все уходили, не желая его слушать, и колыхались вокруг, как медузы в море. Рада тоже плавала среди них, позабыв про их пятерых детей и электрический забор с собакой. Даже Стэнфорд заметил его только в самом начале, облил пивом, разразился лошадиным ржанием и свалил куда-то, сосаться со своей девицей, травить анекдоты, участвовать в конкурсе пердежа, или чем они тут все занимались, беспорядочно циркулируя по дому.

В другой раз Ли разозлился бы, что все его игнорируют, или решил бы, что их стадо просто слишком тупо, чтобы его понять, но сейчас, с оранжевым поцелуем, растворившимся в его крови, с губами, целовавшими каждую его вену, артерию и капилляр, все было по-другому. Вокруг переливался радужный калейдоскоп, который хотелось любить.

– Любить, – проговорил Ли со значением, – любить. Не нужно думать, что я этого не умею, что я социопат какой-нибудь.

«Конечно, нет», – коротко гоготнул голосок, который постоянно доставал его ремарками такого рода, мерзкий голосок, сочившийся издевкой, как гноем.

– Заткнись! – заорал Ли гневно. – Ты мне надоел, сволочь!

Его вопль никто не услышал. Музыка гремела, заставляя вибрировать стены и воздух, пахнувший выпивкой, потом, гормонами, адреналином.

Внешние раздражители зашкаливали. Люди болтали, смеялись, пели, топали ногами, звенели стаканами и бутылками, засовывали друг в друга языки, людей было так много, что бирюзовой бабочки с оранжевым поцелуем могло и не хватить.

Но третья доза… Неужели, чтобы стать частью людского потока, ему нужна третья доза?!

Этого не потребовалось бы, если бы он не поссорился с Крис, если бы та не послала его куда подальше, не порекомендовала бы ему разнообразить общение, расширить круг знакомств. За каким чертом ему сдался этот круг, когда уже есть человек, с которым он чувствует себя спокойно, с которым они связаны, с которым никогда не бывает плохо, скучно или страшно? Разве кто-то может такого заменить?

– Почему ты меня бросила?! – закричал Ли. – Ненавижу тебя за это!

Он почувствовал такой гнев и отчаяние, что комната дернулась в конвульсии, или сама реальность содрогнулась.

Пол под ногами накренился.

Его замутило, сердце, подпрыгнув, проскочило в горло и задело стенки глотки, вызвав рвотный рефлекс, который едва удалось сдержать. Кровь бросилась в лицо, опалив жаром, от духоты стало трудно дышать, все завертелось перед глазами, и Ли, издав какой-то жалобный скрипящий звук, бросился к выходу, расталкивая тех, кто попадался ему по дороге.

Странно, что он ощущал плотность их тел – все они, казалось ему, разлетаются на цветные фрагменты.

Он не помнил, как добрался домой, кажется, вернулся назад в такси, город за стеклами был черно-белым с мириадами расплавленных в кислоте огней.

Он не стал разговаривать по телефону, кажется, звонила Рада и предлагала ему спариться и создать вместе трансгенный организм, но он испугался того мутанта, которого они могут породить, и нажал кнопку отбоя.

Он долго не мог попасть ключом в замок, кажется, у него дрожали руки, и катились из глаз слезы, но, когда он поднес ладонь к щеке, чтобы их вытереть, лицо было сухим, и он так удивился, что прекратил трястись, открыл дверь, вошел внутрь в пустой коридор, в темноту, в тишину, в отсутствие людей, в необитаемый остров, опустился на пол, обхватив колени руками, и принялся раскачиваться вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад.

И, кажется, он умер и растворился, но недостаточно для того, чтобы перестать слышать, как тот самый вечный голосок смеется над ним, цитируя комикс о Докторе: «Но ты был не один, рядом с тобой был я, последний из Тактайров. Расы черепных паразитов…»

Его колотил озноб.

Что с ним происходит?! Он тоже подхватил черепного паразита и тот выгрызает сейчас дыры в его мозгу?

– Не хочу, – всхлипывал Ли тихонечко, – не хочу, пожалуйста…

Сейчас он бы отдал за одно прикосновение и утешающее объятие все, что у него было, только ничего у него не было.

Реплики персонажей из комикса проступали в сознании так ясно, будто слова вспыхивали на стенках черепной коробки, путаясь со словами из других историй: «Почему мы бежим ты не меняешься Доктор как всегда боишься теней потому что они страшные мне возможно придется создать то что сможет изъять из времени и пространства миллионы ты все время был один что с тобой случилось что с тобой случилось seishin-bunretsu-byo Википедии начитался…»

Из ужаса его вытащил голос.

– Если не возражаешь, я свет включу, о’кей?

 

2

 

Знакомый вытянутый силуэт в полутьме был словно аппликацией из черной бумаги, наклеенной на матовый серый фон.

Хлынул свет, ударивший по глазам, и Ли крепко зажмурился, а когда поднял веки, увидел лицо, в которое было трудно поверить, словно в коридоре появилась луна или даже сам Доктор, только лучше. Девочка.

– У тебя дверь была открыта, – сказала Крис. – Ничего, что я зашла?

При взгляде снизу вверх она казалась бесконечной, как высотное здание, протыкающее небо. Она была все в том же мешковатом полосатом свитере, и тонкие веточки-кисти торчали из растянутых рукавов. Бледное лицо выглядело обеспокоенным, веснушки проступили ярче, как рыжие огоньки под кожей. От нее веяло чувством вины и заботой, отчетливо и ясно, почти физически ощутимо. От нее веяло небезразличием. Это был запах апельсинов в меду, и майского утра, и бумажных страниц новых книг, и свежевыпавшего, хрустящего под подошвами ботинок снега, и потрескивающего пламени в камине посреди холодного безмолвия зимы, и ее не должно было тут быть вообще, ведь они поссорились.

«Слишком хорошо, чтобы быть правдой», – подумал Ли, замерев и опасаясь дышать, как будто стоит пошевелиться, и Крис исчезнет, бросит его в одиночестве и уже не вернется.

Он сглотнул колючий комок в горле, прежде чем заговорить:

– Хорошо, что ты зашла.

Она неуверенно улыбнулась и опустилась рядом с ним на пол.

– Вообще-то я звонила несколько раз.

– Я не слышал звонков. – Напряжение пока не отпускало его из своих когтей, но тугой узел в животе немного ослаб. Он заговорил очень быстро, надеясь, что ему поверят: – Честно, не слышал, в том месте, где я был, весь дом ходил ходуном, куча народу, день рожденья, люди создают грохот и шум… Такой грохот.

А здесь было тихо, как будто время законсервировалось только для них.

– Я думала, ты со мной больше разговаривать не захочешь.

– Я всегда хочу с тобой разговаривать, – твердо сказал Ли, что-то решая для себя раз и навсегда.

Она криво усмехнулась:

– Ты же ненавидишь людей. Считаешь всех идиотами.

– Но только не тебя.

– Почему?

– Мне просто нужно, чтобы ты была.

– Зачем?

Ли помедлил, готовясь выдать остроумную витиеватую тираду, но получилось почему-то:

– Я люблю тебя.

Едва он произнес это, стало еще тише. Можно было услышать, как капает вода из неплотно закрученного крана в ванной, как урчит, будто большой кот, холодильник в кухне, как сухо шелестит листва за окном, как тяжело вращается Земля и как глубоко дышит Космос со скребущимися друг о друга замерзшими камнями комет, с тахикардией переменных звезд, с аритмией гамма-всплесков, с падающими песчинками времени, и как рвано скачет пульс, два пульса, два сердца.

Узнаваемые, нераспознанные, едва различимые и существующие лишь в теории сигналы жизни.

Капель воды, треск электричества, шепот ветра, выбросы энергии, вздохи уставшего от древности мироздания, все это двигалось, создавая бесконечность движений, умноженных на бесчисленное количество раз…

В каждой реальности.

Вот – настоящий грохот, когда можешь услышать каждую реальность, колоссальный поток накладывающихся друг на друга звуков способен разорвать вселенную пополам, не говоря уже о твоей собственной голове, ведь голова гораздо более хрупкая вещь, чем вселенная.

Они сидели в освещенном зыбким желтушным светом коридоре, не касаясь друг друга, хотя и невозможно близко, их разделяло одно мгновение.

Можно ли его преодолеть?

– Ну, давай, – Ли уставился остекленевшим взглядом прямо перед собой, в голове было пусто, кроме грохота бесчисленных реальностей, которые он слышал.

– Чего «давай»? – удивилась она.

– Скажи, что я полный идиот, а мы просто друзья. Были.

Крис смущенно покашляла:

– О’кей, а можно я не буду этого говорить?

Ли метнул в нее настороженный взгляд.

– Можно, – пробурчал он.

– Как любезно с твоей стороны.

– Рад, что ты так считаешь.

– Вообще-то я считаю, что ты придурок, – она широко ухмыльнулась, щедро продемонстрировав зубы, и все-все-все те люди, которые были ею в каждой реальности, ухмылялись вместе с нею, невозможно прекрасные; Крис лукаво подмигнула, и те люди повторили за ней следом.

Туманная, неясная, гипотетическая до этого момента мультивселенная, вылупившись из пустоты небытия, обрела четкие контуры и вспыхнула, как сверхновая, нет, как цепочка, целая гроздь разгорающихся звездных миров, о, какое же это было сияние!

Ли рассмеялся от счастья.

Все узлы, стягивавшие его внутренности, развязались, а с этим навалилась сладкая усталость. Он откинул назад голову, чувствуя, как его отпускает, как вытекает из тела темная, леденящая, лютая тоска, как он освобождается, как будто вирус уходит из организма, он исцеляется, и ему становится легко…

Он закрыл глаза, и тогда влажные губы дотронулись до его рта так осторожно, будто боялись спугнуть бабочку на цветке, снова бабочки и поцелуи…

Больше ничего его не коснулось – ни чужой нос, ни чужой лоб, ни чужие ресницы, ни чужие волосы, ни чужие руки или ноги, прикосновение было единственным, но возникло ощущение, будто до него дотрагиваются сразу везде, одновременно во всех местах от ушей до пяток, от макушки головы до паха. Волна всколыхнула изнутри, прокатилась по телу, он вздрогнул, громко выдохнул и простонал: «Пожалуйста, пожалуйста», не понимая, о чем просит.

– Чего ты хочешь? – прошептала Крис, это был горячий щекотный шепот, мягко прокравшийся в ухо, от него поползли по позвоночнику мурашки, и сердце вновь заколотилось, но уже иначе, не как обезумевшая птица в силках, а как рвущийся в броске зверь на свободе.

– Я хочу… я хочу… – выдохнул Ли, но голос сорвался, да и он не решился бы сказать, не осмелился бы попросить.

Удивительным образом ему и не пришлось этого делать.

Сегодня его мечты сбывались.

Все случилось именно так, как он предполагал, хотя и не смел надеяться: электричество разгулялось по его телу, янтарные заряды искрили в мышцах, притягиваясь друг к другу, напряжение росло, разметав вялость расслабления, оно сконцентрировалось в паху и в ласкавшей руке, и Ли подумал: «Я сросся с ней, это словно моя собственная рука».

Если эту связь разомкнуть, то он закричит от разочарования, но этого не случилось, он вскрикнул от удовольствия в то болезненно короткое мгновение, когда ощутил слияние с тем, другим человеком, заставившим его по-настоящему почувствовать собственное тело и сразу же после этого – бесплотность.

– Чистый дух, – это были первые слова, которые он произнес, когда открыл глаза, – нет разницы между телом и бестелесным, нет…

Он, наконец, понял значение слова «блаженство», вмещавшее в себя все цвета, даже те, которые еще не были придуманы.

Крис, словно не веря, несколько мгновений смотрела на него, и внезапно расхохоталась:

Это ты сейчас говоришь?! Про «дух»? Ты чокнутый!

– Сама такая, – откликнулся он привычно ворчливым тоном, – просто мне было очень хорошо.

– Не сомневаюсь, – Крис растянула губы в самодовольной усмешке, не испытывая, судя по всему, ни малейшего смущения.

– Ты останешься на ночь? – спросил он. – Останешься со мной?

Ему не приходило в голову, что ее, скорее всего, ждут дома, сейчас существовал лишь один дом с одной постелью, а там, за окном, за пределами их маленького мирка никого и ничего не было.

Нежная прохладная рука коснулась его щеки, задержалась на секунду и отстранилась, оставив легкий запах стирального порошка.

– Я останусь.

Ли улыбнулся так широко, что рот едва не лопнул. Ему хотелось петь и танцевать.

Вставать было неохота, но не сидеть же всю ночь в коридоре.

Он поднялся, поспешно застегивая джинсы. Из кармана выпала таблетка мятного цвета с впечатанным в нее знаком вопроса.

Увидев ее, Крис нахмурилась.

– Опять наркоту принимал? Знаешь ведь, что тебе вредно. У тебя слишком много денег, тратишь на всякую муть.

Ли наклонился, поднял таблетку и зажал в кулаке.

– Я не буду больше, – пообещал он. – Хочешь, спущу в унитаз весь свой запас? Смотри!

С силой он растер кругляшок между пальцев, обратив в порошок, и сдул его с ладони, разметав в воздухе мятные снежинки.

– Вот, – сказал он, – вопрос растаял в воздухе.

Они отправились в комнату Ли, где все стены были увешаны плакатами из «Доктора Кто». Крис остановилась перед одним постером и некоторое время разглядывала, перекатываясь на мысках.

– Какой же ты все-таки гик, – покачала она головой, – с ума сойти.

– Скажешь, мне пора повзрослеть?

– Нет, ты мне и таким нравишься.

Она по-прежнему совсем не волновалась и начала стягивать свитер с таким видом, как будто они пришли среди бела дня на пляж или в бассейн, чтобы искупаться, и вокруг галдит целое сборище полуголых людей. Неужели происходящее кажется ей естественным?

Она бросила свитер на стул, расстегнула молнию юбки и осталась в одних трусиках и бюстгальтере. Затем щелкнула застежкой, и Ли просто одеревенел, увидев ее маленькую обнаженную грудь. До чего же странно… И странно то, что там, в коридоре, кончить в ее руку странным не было, а странно именно сейчас, но еще странно было в самом начале, когда Крис только пришла, странно было ее увидеть, а потом стало не странно, а потом – опять, может быть, это странность внутри странности внутри странности, как спираль?

Может быть, он подглядывает фрагмент жизни из какого-то альтернативного мира, где они с Крис давно вместе? Или спит? Он даже ущипнул себя украдкой, чтобы удостовериться.

Но реальность никуда не делась, видно, решила преподнести ему подарок, за который и умереть было не жалко.

Крис заметила, что он ее разглядывает. Хитро улыбнулась:

– Ты чего застыл? Или в одежде собираешься спать?

– Я я

Все слова застряли в горле.

Чувствуя себя невероятно глупо, он выключил люстру, при свете он не смог бы заставить себя раздеться. Но и в темноте ему не удавалось успокоиться, и он до последнего момента не мог решить – снять ему трусы или оставить, а как поступила Крис, он не успел разглядеть, та уже забрался в постель.

– Что ты там копаешься? – раздался смешок. – Штаны через голову снимаешь?

– Заглохни! – он внезапно разозлился на нее за то, что она совсем не волнуется.

– Сам заглохни! – смех усилился.

Волнуясь так, что бросало в пот, Ли прошмыгнул под одеяло. Замер в ожидании. Что сейчас будет?

– Привет, – прошептала Крис.

Потом опять стало тихо.

В темноте ее дыхание казалось громким, в темноте ее кожа казалось глаже отполированного дерева, в темноте ее руки были теплыми крыльями, которые подхватят тебя и унесут, это сон, все-таки сон, ну и пусть, главное, чтобы никогда не заканчивался…

Но когда небо и земля отделились друг от друга, а из зазора между ними пробился свет, Крис все еще была здесь, ворочалась на подушке, взлохмачивая волосы во все стороны, и ее сердце стучало со вселенной в такт.

Ли, так и не сомкнувший ночью глаз, лежал рядом, затаив дыхание, и считал выступавшие на узкой спине позвонки, веснушки на коже, и звонко отсчитываемые секунды, и глухо ползущие часы, оставшиеся до того мгновения, когда можно будет разбудить ее, вжавшись губами в ухо, сквозь которое просвечивает солнце, и повторить то, что уже было сказано, три коротких слова, длинные, как вечность.

 

 

День из жизни

 

Двух тел благоухающих друг другом

Двух дум в одной не требующей слов

Двух слов в одном не требующем смысла.

Томас С. Элиот

 

1

 

«Тррр-ррр-ррр».

Ужасный звук, с которым сверлят зубы свихнувшиеся стоматологи-садисты из фильмов ужасов. Омерзительный, дергающий за все нервные окончания разом.

«Тррр-ррр-рррр!»

Этот звонок Ли выбрал для одного абонента.

– Да, пап? – выдохнул он в трубку, не потрудившись придать интонации даже подобие дружелюбия.

Отец всегда разговаривал с ним первым, а мать после него, поэтому Ли знал, чей голос услышит.

– Привет, боец!

Ли заскрипел зубами с опасностью их раскрошить.

Обязательно так с ним разговаривать? Обязательно к нему обращаться, как будто они снимаются для долбаной социальной рекламы или в сериале о буднях счастливой семьи?!

– Как поживаешь? – осведомился отец с жизнерадостностью, которая всегда казалось Ли наигранной и готовой лопнуть в любую минуту, как воздушный шар.

– Лучше всех, – проскрипел он.

– Чем занимался?

– Спал и видел сны.

– Прости, что разбудил.

– Ничего страшного, – отреагировал Ли с убийственной иронией, он не боялся убивать родителей иронией, те все равно никогда ее не понимали. – «Не дай внедриться мне в сонное Царство смерти». Т. С. Элиот, поэт.

– Что?

– Я говорю: часовые пояса. У вас на восемь часов больше, чем у меня. Пора бы запомнить.

– Постоянно вылетает из головы.

– На бумажке запиши где-нибудь, а? Если уже склерозом накрыло.

– Суров ты, парень, – хмыкнул отец. – Ну, извини старика, закрутился.

Услышав этот выбор слов, подходящий разве что морщинистому заводскому работяге с прокопченным лицом или пожившему свое рыбаку с выдубленной морозом и ветром кожей, уловив эту добродушно-ворчливую интонацию, Ли скорчился, как от физической боли. Ненужные, насквозь фальшивые разговоры с родителями доводили его до белого каления. Он едва удерживался, чтобы не швырнуть телефон об стену.

– Выпала свободная минутка, – продолжил отец. – Мы сейчас с мамой на приеме в консульстве.

На заднем плане в трубке шумела джазовая музыка и журчали голоса. Хрустально звенели бокалы, интимно соприкасался с полированным деревом фарфор, вызывающе цокали по мраморному полу высокие каблуки дорогих туфель и заливисто включался в нужных местах искусственный смех, когда кто-то важный выдавал шутку столетней давности: «Заходят как-то в бар француз, немец и американец, ха-ха-ха».

Ли представил себе увешанных драгоценностями женщин в вечерних нарядах и мужчин в смокингах. Наверняка родители тоже выглядят, как картинки с обложки. Он видел их на фотографиях, которые они частенько высылали, и реже – на экране Скайпа, где подтянутые глянцевые лица рассыпались на пиксели, словно крошащиеся статуи древних богов.

Уже больше года он жил жизнью, о которой мечтают все подростки: кредитная карточка и никаких родителей под боком. Произведшие его на свет люди были слишком заняты, проектируя небоскребы в тех странах света, где людям хватало денег, чтобы оплачивать услуги модных архитекторов.

Ли разглядывал в Интернете изображения созданных по их разработкам зданий: световые сети опутывали высотные башни, обвивая их каменные шеи ожерельями из электрических камней. Они отражались в воде, отражались в облаках, определяли современный мир, в котором все тянется ввысь, гонясь за шумным пустым успехом.

Как мамаша с папашей.

Но они оплачивали его счета, поэтому Ли покорно слушал родительскую речь, согласно кивая, хотя отец не мог его видеть, и послушно отвечал на вопросы, выдавая для развлечения одну ложь за другой.

– Как дела в школе?

– Все супер, на днях получил высший балл по химии. Учительница меня очень хвалила.

– Умница. Мы тобой гордимся.

– Я сам собой горжусь.

– Дружишь с кем-нибудь из ребят?

– С целой толпой!

– Ты имеешь в виду, – отец заколебался, – не только с Кристиной?

Ли насторожился.

О Крис он говорить не любил. Когда-то давно обмолвился о ней родителям и потом пожалел об этом.

Ему хотелось, чтобы она оставалась его тайной, секретом. Тогда она словно принадлежала только ему и больше никому другому. Разговоры о ней нервировали и заставляли испытывать смутное беспокойство, причины которого он не понимал до конца.

– Общаться с одним человеком было бы слишком скучно, – ответил он туманно. – У меня полно друзей.

– Но она твой лучший друг, да? – голос отца прозвучал неуверенно. – До того, как мы уехали, ты все пропадал до позднего вечера. Говорил, что гуляешь с Кристиной. Жаль, мы с мамой не успели с нею познакомиться.

«Этого еще не хватало», – подумал Ли.

– Чем вы сейчас занимаетесь? – продолжил отец.

– Ничем особенным.

– То есть с ней ты на свидания не ходишь?

– Скажешь тоже!

 – За компьютером, наверное, сидите всю ночь? В какие игры нынче любит играть молодежь? В стрелялки с инопланетными монстрами? Или с ней ты болтаешь, а в игры с парнями режешься?

– С парнями, точно! – с облегчением ответил Ли, уходя от темы. – Есть у меня приятель, звать Стэнфорд, мы с ним тусуемся после уроков, пьем колу, болтаем о девчонках, делимся опытом.

– У тебя появилась подружка? – обрадовался отец.

– Ну, не то чтобы, – ответил Ли с притворным смущением, – но я общаюсь с одной девушкой в последнее время.

– Как ее зовут?

– Рада.

– Необычное имя. Расскажи о ней что-нибудь.

– Она та-а-акая классная! Хочет стать ученым, биологом, биохимиком, это сейчас очень модно – генная инженерия, она будет клонировать динозавров, как в фильме «Парк Юрского периода». Возьмет клетку, которую нашли при раскопках, раскрутит спираль ДНК, и ты оглянуться не успеешь, как задрожит земля под ногами возрожденных древних тварей. Ты знаешь, что динозавры жрут только мужчин, поэтому женщины унаследуют землю?

Пожалуй, это было слишком.

Даже для человека на другом конце света, который ничего не знал о человеке, находящемся на этом. Повисла тишина, без запаха, без цвета, без звуков и без понимания.

– Сын, ты вообще как, в порядке? – спросил отец, и на миг это почти стало похоже на настоящие отношения.

Почти.

– Все шикардос, – сказал Ли. – Где мать, покурить вышла? Позовешь ее?

Он предпочитал быстренько отрапортовать о своем благополучии и стряхнуть этот звонок с себя, как пыль с рукава.

Джаз, хрусталь, фарфор и каблуки потрещали полминуты, затем раздался мягкий женский голос, какой бывает у ведущих детских передач, лучащихся эфирной задушевностью:

– Здравствуй, сынок. Как живешь без нас?

– Здравствуй, мама, – ответил Ли, осознавая, что плохо помнит ее голос. – Я живу прекрасно. Качественно питаюсь, регулярно делаю уроки, вовремя ложусь спать и никогда не убираюсь в доме. Но я обязательно поливал бы фикус, если бы он у нас был.

– Разве Консуэла не приходит, чтобы делать уборку? – удивилась мать.

Это было единственное, что она смогла услышать.

– Я давно ее не видел, мы с нею не совпадаем в плане графика посещений. Но, судя по тому, что золой тут все не засыпано, наша Золушка приходит. Простейшая логика.

– Причем тут Золушка?

– О’кей, не Золушка, а фея. Консуэла – невидимая добрая фея, наводящая порядок в нашем дворце. Телепортируется сюда из Мексики, потом обратно.

– У нее есть ключи, я сама их вручила ей перед отъездом.

Ли захотелось кричать, он скомкал в кулаке простынь и с силой дернул ткань.

Из всех чужих, посторонних, ничего не значащих людей те, кто произвел его на свет и платил по счетам, были самыми чужими. Они казались такими же плоскими, как картинки в комиксе, даже хуже, картинки, по крайней мере, оживляло воображение художников и читателей.

– Да, мама, я знаю, иначе она бы не смогла открыть дверь, и в доме было бы очень грязно, поэтому я довольно быстро догадался, что у Консуэлы есть собственные ключи, – сказал он и душераздирающе зевнул. – Извини, у нас раннее утро, и я очень хочу спать.

– Да-да, милый, конечно, – засуетилась мать. – Мы просто голову теряем с этим проектом, иногда забываешь, как тебя зовут, не только про разницу во времени. Боюсь, нам придется задержаться на пару месяцев дольше, чем планировали. Потерпишь без нас еще немного?

– Потерплю, – бросил Ли равнодушно, больше не желая притворяться.

Ему не было до них никакого дела, а им, сколько бы они ни разыгрывали заботу, был безразличен он сам. Они жили какой-то пятнистой, насыщенной, концентрированной, как питательный бульон, жизнью, ставили на дыбы города, пили «чайный кофе», поедали деревянными палочками блюда с названиями вроде «битва дракона с тигром», дышали другим воздухом – туманом, состоящим из воды и йодистых паров моря, смотрели в другое небо, такое мокрое и низкое, что оно почти лежало на захламленном асфальте днем, такое высокое и непроглядно черное, что в нем можно было усомниться ночью. Там, где они жили, давно наступило будущее, отменившее «вчера» и почти не оглядывающееся на «сегодня», оно летело по сверхскоростному шоссе и смотрело только вперед, прямо перед собой, как коматозник в ступоре.

Ли не сомневался, что у родителей была единственная линия вероятности, безупречно простая, идеально прямая, проведенная строго из пункта А в пункт Б, и увлекательная, как ковыряние в носу.

Он повернулся на бок, изучая вмятину на соседней подушке, оставленную головой Крис, и след от ее тела на простыне. Прошло несколько дней, а он еще ни разу не перестилал постельное белье, водя пальцем по вмятинам и складочкам, обрисовывал контуры засохших пятен, зарываясь носом в ткань, чтобы почувствовать запах ее кожи. Ему хотелось, чтобы мать с ним попрощалась, и можно было бы снова задремать, вспоминая, чем они с Крис занимались на этой кровати, как катались по ней, тяжело дыша, сливаясь друг с другом…

Он натужно закашлялся, чтобы не выдать себя, и сделал успокаивающий вдох, умиротворяя заколотившееся сердце.

– Ты здоров, милый? – спросила мать встревоженно.

– Я совершенно здоров, – заверил он.

– Не простудился? У тебя ничего не болит? К врачу сходить не нужно?

– Не простудился, ничего не болит, к врачу не нужно.

– А когда ты последний раз был на осмотре?

– Не помню, мам! Зачем мне осмотр, если я в порядке?

– А как твоя голова?

– На плечах, – Ли начал закипать. – Мам, можно мне еще поспать? Скоро в школу, хорош я там буду, если не высплюсь. Простейшую теорему Ферма не смогу доказать.

– Она же не имеет доказательств, – Ли услышал, как мать щелкнула зажигалкой. – Выдумщик ты, всегда таким был.

– Она уже давно имеет доказательства, твои сведения безнадежно устарели. А я никакой не выдумщик, ма!

Он заводился все больше, хотелось заорать: «Оставьте меня, блин, в покое! Возвращайтесь на свою долбаную вечеринку и прекратите изображать из себя родителей, я все равно не поверю!»

– Раньше ты, – она замялась, и истерично залившийся саксофон приглушил ее слова, – раньше ты часто выдумывал разные вещи. И это было проблемой.

Ли рывком поднялся на постели, резко отбросив одеяло.

– Что? – прошипел он. – Что ты хочешь этим сказать?

– Ты знаешь, – скованно ответила она, глубоко затягиваясь сигаретой. – Твои детские фантазии.

Связь по мобильному телефону была неважной, воздух то потрескивал, то мелодично звенел, но сейчас Ли отчетливо услышал каждое слово. Похоже, мать ушла куда-то от сосредоточия людей: музыка и голоса стихли.

– Какие фантазии? – спросил он; этот унылый разговор приобретал новое нехорошее направление.

– Про путешествия на машине времени, инопланетян, разные миры…

– Это называется – воображение! – завопил Ли, сбрасывая личину примерного сынка, грохнувшуюся на пол и разлетевшуюся вдребезги. – Оно бывает у мыслящих людей, знаешь, у тех, у кого есть мозги! А они у меня всегда были, и получше, чем у вас с папашей.

– Ли, успокойся.

– Все дети что-то придумывают, доктора Спока, блин, почитай! – он ударил по кровати кулаком, ярость метнулась в груди, как змея. – Воспитываешь меня с другого конца земли по телефону? Любишь по Скайпу? Да пошла ты!

Она оторопела от его взрыва, но продолжила, заметно нервничая:

– Твой срыв много лет назад… Ты же знаешь, как мы переживали! А потом ты увлекся своим Доктором, да так сильно, что мы начали беспокоиться, как бы это… Что это может спровоцировать…

– Ну-ну, давай! – подзадорил он. – Скажи, что считаете меня чокнутым и жалеете, что тогда в психушку не упрятали.

– Мы не считаем тебя сумасшедшим!

– Тогда какого хрена ко мне лезете?! Что ты вообще обо мне знаешь?! Да вы с ним только по фоткам представляете, как я, блин, выгляжу!

– И это очень плохо! Но ты так нас упрашивал, чтобы мы не брали тебя с собой, так хотел остаться, что мы подумали…

– А раньше я тоже вас упрашивал? В том детстве, которое ты вспоминаешь? Разъезжали по всему свету и без меня прекрасно себя чувствовали! Архитекторы будущего, вашу мать! Да меня кто угодно воспитывал, кроме вас. А теперь я себя прекрасно и без вас чувствую, утритесь, суки!

Ли соскочил с кровати и от злости ее пнул, ушибив пятку. Ладонь так взмокла от волнения, что пальцы разжались, и трубка скользнула на пол. Он взглянул на нее с ненавистью, будто телефон был во всем виноват, и отбросил ударом в стену, надеясь разбить. Но проклятая техника оказалась крепкой, и Ли продолжал слышать доносящийся из динамика голос, понимая, что в покое его уже не оставят.

Ковыляя, чтобы не ступать на ударенную ногу, он нехотя поплелся туда, куда отлетела трубка, поднял ее и обжег ухо о надрывное завывание:

– Ли, ты слышишь меня, слышишь?!

– Заткнись ты, истеричка! – выплюнул он. – Чего еще надо?

После шороха короткой возни материнские причитания сменил отцовский голос.

О, тяжелая артиллерия, значит, плохо дело.

– Во-первых, не смей разговаривать с матерью в таком тоне, – начал отец жестко, позабыв свою прежнюю медоточивость.

Конечно, он же – мужик и должен уметь управляться со своим разбушевавшимся щенком и защищать прекрасную даму от его тявканья, браво, папочка, ты сейчас прямо почти крутой, почти Терминатор, и я почти описался от испуга, мне же всего пять лет, и ты для меня та-а-акой авторитет.

– Во-вторых, нам отлично известно, почему ты так разорался.

– И почему же я сейчас так разорался? – передразнил Ли, издеваясь.

– Так, сделай глубокий выдох, дружочек, и возьми-ка себя в руки. Тебе уже не пять лет, чтобы устраивать детские истерики. Ты не поехал с нами, предпочел остаться один, и мы пошли тебе навстречу. Хотел взрослой жизни? Изволь вести себя соответственно.

Ли угрюмо замолчал, ожидая продолжения тирады. Он догадался, о чем пойдет речь, и не надеялся, что родители посмотрят на ситуацию сквозь пальцы, скорее, просто хотел купить себе несколько спокойных недель, чтобы никто не лез к нему в душу.

Он мог стоять на ушах, разгромить дом или превратить его в бордель, начать колоться героином, бросить школу, обрюхатить половину одноклассниц или податься в террористы, родители бы ни о чем не догадались, но это…

Он почувствовал себя на поводке и знал, что ошейник сейчас начнет затягиваться.

– Успокоился? – осведомился отец сухо.

– Да! – огрызнулся Ли.

– Тогда объясни, почему ты перестал ходить к доктору Льюису?

– А, так этот козел успел на меня нажаловаться? Я так и знал! – рассмеялся Ли безрадостно. – Ябеда-корябеда-турецкий барабан!

– Почему ты перестал к нему ходить? – повторил отец терпеливо.

– Он ко мне приставал. Лапал меня. Показывал детское порно. Мам! – гаркнул он во всю мощь легких, чтобы мать его услышала. – Мам, доктор Льюис пытался ко мне в трусы залезть! Не заставляй меня к нему возвращаться. Мамочка, пожалуйста! Тебе меня совсем не жалко?

Шум, суета, сбивчивая речь, сердечный приступ, инфаркт, инсульт, два окоченевших трупа на мраморном полу консульства…

Но никакого шанса на подобный счастливый исход, конечно же, не было.

– Мы тебе не верим, – произнес отец ледяным тоном, – ты врешь.

– И почему ты так считаешь?

– Потому что ты уже это делал, Ли. Послушать тебя, все они пытались до тебя домогаться. Первый раз мы тебе поверили. Помнишь судебное разбирательство?

– Помню-помню, – осклабился Ли, – было чертовски весело слушать, как тот идиот оправдывается.

На том конце трубки приглушенно выругались сквозь зубы, и Ли представил, как папаша раскалился добела и сейчас взорвется, эх, мечты-мечты.

– Значит так, – выдохнул тот, собирая остатки самоконтроля, – собирай вещи и немедленно вылетай к нам. Со школой я договорюсь, билеты закажу, паспорт у тебя есть. Будешь учиться здесь.

– Нет! – запаниковал Ли, заметавшись по комнате и судорожно пытаясь сообразить, что делать дальше. – Я не хочу, я не поеду!

– Один ты жить не можешь.

– Могу!

– Мы с самого начала не должны были тебя оставлять, но ты устроил такой скандал, что мы решили…

– Пап, пожалуйста, не надо! – крикнул Ли, впервые по-настоящему испугавшись, что ему придется расстаться с Крис. – Не заставляй меня!

– Твое поведение недопустимо. Мы не можем тебе доверять, сын.

– Я не хочу к вам ехать!

– Мысль о том, чтобы с нами жить, так ужасна?

Ли уловил в отцовском голосе что-то очень горькое, как будто тот силой пытался пропихнуть ему в рот листок алое и заставить проглотить, мол, смотри-ка, сын, мы тоже настоящие живые люди, у нас тоже чувства есть. Но Ли плевать хотел на их чувства, а настоящими родители уже быть для него не смогут, тю-тю, поезд ушел, пароход уплыл с причала.

«Я что угодно сделаю, но к ним не поеду! Тогда не поехал и сейчас Крис не оставлю, сейчас – тем более».

Но исходить криком, выдавать ультразвуковые вопли, биться головой о стену, расцарапывать себе лицо – такая манипуляция второй раз не сработает, да и вырос он уже из детских припадков. Тут нужно что-то другое, лучше всего похныкать немного, а, главное, дать им то, чего они хотят, черт с ними, пусть воображают, что его одолели, и все это послужит ему уроком…

Он закрыл глаза, вдохнул глубоко-глубоко, опускаясь на дно за своей утонувшей размеренной рассудительностью, зажал ее в кулаке и поплыл наверх.

– Эта мысль вовсе не ужасна для меня, папа. Не стоит так плохо обо мне думать, – заговорил Ли, неспешно растягивая слова. Он прекратил нарезать по комнате круги, уселся на кровати и начал слегка раскачиваться, чтобы быстрее успокоиться: – Я просто не хочу бросать все, что у меня здесь есть, школу, учителей, друзей, свою новую девушку, она така-а-ая классная… У меня своя жизнь, папа, уверен, что ты понимаешь, как сложно мне будет начинать заново в незнакомом месте, тем более, это продлится всего пару месяцев, а потом вы опять переедете куда-нибудь, в Париж, в Торонто, в Арабские Эмираты…

Он раскачивался из стороны в сторону маятником в замедленной съемке, и его голос качался вместе с ним. Люди поддаются гипнозу, потому что хотят в него верить.

– А как переезд повлияет на мои занятия? Другая программа, другие задания, другой подход, и неизвестно еще, насколько хороший. Что если в новой школе окажется слабый уровень обучения? Не хотелось бы скатиться вниз.

Отец завороженно слушал.

– И наконец, здесь я здоров и бодр, а в жарком, влажном, душном климате у меня наверняка возобновятся головные боли. Или того хуже, – он сделал многозначительную паузу. – Вдруг будет новый приступ, а? Я не могу гарантировать стабильность своего состояния в стрессовой ситуации. Я перемен не выдержу. Уверен, что в Гонконге меня снова накроет.

И финальный ход.

– Прости, что я на вас с мамой накричал. Вы меня резко разбудили, я и сорвался, понимаю, некрасиво вышло, мне очень стыдно.

Он остановился, чтобы перевести дыхание, и расплылся в широкой улыбке, слыша размеренное дыхание отца. Тот дышал с ним в такт. Удалось!

– И я обязательно вернусь к доктору Льюису, – заключил Ли громче и четче, выделяя фразу решительным росчерком. – Обещаю, даю честное слово. Верь мне.

«Я Доктор», – едва не добавил он фразу из сериала и закусил губу, чтобы не прыснуть.

Тонкий голосок гадко хихикнул в его голове, но Ли его почти не расслышал.

Получив благословение на то, чтобы остаться, заверив родителей в вечной любви, преданности и трехразовом питании, он отключил телефон и рухнул на подушку, захлебываясь смехом:

– Боже, какие идиоты! Поверить не могу.

Проклятый разговор продолжался слишком долго, пора было собираться в школу. Но вставать ужасно не хотелось, и он с удовольствием потянулся, сладко зевнул, закутался в одеяло и остался нежиться в постели, в теплом защитном коконе из своих мыслей и воспоминаний о недавней ночи, в мечтах о будущих ночах.

Ехать никуда не придется, он останется в доме один, но не будет при этом одинок.

– Я никому не позволю нас разлучить, – поклялся он, ласково проведя рукой по высохшему, почти не различимому пятну на простыне, но он различал его, различал… – Никому.

 

2

 

– Устраивайся удобнее, – предложил очень вежливый человек очень доброжелательным тоном, указывая на глубокое кресло, – можешь забраться с ногами, если хочешь.

Ли хотелось, но он уселся на самом краешке с настороженностью зверя в засаде и держал спину так прямо, как будто она была закована в гипсовый корсет.

Вольготно разваливаться в этом кресле, перед этим пристально разглядывавшим его человеком было ни в коем случае нельзя.

Капкан захлопнется.

Разыгрывая скуку, Ли изучал обстановку: обои цвета яичной скорлупы, литографии в лаконичных рамах, дипломы и сертификаты, набор пестрых клякс, оказавшийся репродукцией морского пейзажа, толстые тома на книжных полках. И ни одной личной фотографии. Естественно. Мозгоправы всегда скрывают свою личную жизнь. Они должны казаться существами высшего порядка, которые даже в туалет не ходят. Жен, детей и родителей у них нет. А размножаются они от пыли, забившейся между страниц томов Фрейда, Юнга и Маслоу.

Они не рассказывают о себе ничего. Ты должен рассказывать им о себе все.

«Не дождешься, козел», – пообещал про себя Ли и продолжил осмотр, выискивая, за что бы зацепиться в кабинете. Парочка кожаных кресел, низкий диван, стол матового темного дерева – солидная, музейного вида мебель. Под шелковым абажуром рассеивала охристый свет зажженная лампа. На полу – ковер, словно собранный из опавшей листвы, он выглядел таким чистеньким, как будто по нему никто не ходит. Те, кто здесь бывает, благоговейно передвигаются на цыпочках или вовсе воспаряют над землей, обретя после душевных излияний свое просветление, оплаченное по таксе.

От Ли тоже ждали начала откровений, и он сбежал взглядом на улицу.

За тянувшимся во всю стену окном, между ребрами распахнутых жалюзи открывался вид на сад с присыпанными гравием дорожками и ухоженными клумбами. Гладенькая картинка, открыточная идиллия. Не хватает только пруда с утками и кувшинками.

Ли слышал, как кричала организованная здесь система, запрограммированная на создание чувства безопасности: «Расслабься! Потеряй бдительность! Здесь тебя поймут, помогут. Вытащи из себя все».

В стоящем напротив кресле пошевелились.

Пора было начинать представление, и Ли выбрал для него сценарий – свой любимый парадокс «Лжеца»:

«Я лгу = ложь.

Я лгу, что я лгу = истина…»

Это единственное, что от него получат, и будут получать, пока родители не отвяжутся.

На высокой этажерке с кривыми ножками примостился пузатый керамический горшок с пышным растением.

– Зелень – это хороший штрих, – заметил Ли одобрительно. – Хотите совет? Превратите кабинет в оранжерею, и клиенты потекут к вам рекой. В наш век смога и пластика любой будет рад здесь оказаться и умиротворить себя иллюзией, что мать-природа еще жива, как мы ни стараемся ее загадить.

– Ты любишь природу? – Стекла очков понимающе блеснули. – Или беспокоишься о возможной экологической катастрофе на планете?

– Не знаю. Я и природа? Никогда над этим не задумывался. В детстве у меня был хомячок, это считается? Он сдох, оставив в моей душе незаживающую рану.

– А сейчас у тебя есть домашнее животное?

– Нет, но я регулярно подбираю выпавших из гнезда птенцов и подкармливаю бродячих собак собственной плотью. Мне нравится заботиться о живых существах. Это доставляет мне экстатическое удовольствие, и мое единение с миром достигает своего абсолюта.

– Неужели, – произнес человек без вопросительной интонации.

– Вы мне не верите?

– Боюсь, что нет.

– Я оскорблен до глубины души, сэр! Настолько оскорблен, что мне хочется, – опершись на подлокотники, Ли приподнялся, – встать и, с достоинством держа голову, удалиться отсюда. На-хрен-совсем.

Коричневый человек слегка кивнул:

– Физически я не смогу тебя удержать.

– Вот именно, – Ли улыбнулся, источая патоку.

– Тем не менее тебе придется остаться.

– С утра это была свободная страна.

– Но у нас есть договоренность, что ты продолжишь сеансы.

– Я с вами ни о чем не договаривался. Вы общались с моими родителями, которые на этом настаивают. А я – лишь невинная жертва их произвола. Если вдуматься, – оживился Ли, – это тирания чистейшей воды, сэр! Насилие над моей волей. Дремучее средневековье какое-то! «Изволь пойти туда, а то лишим тебя наследства!» Вот что сказали мне драгоценные предки. «Возвращайся к сеансам мозготраха, а то вышвырнем тебя на улицу и оставим без куска хлеба!» Можете себе представить?

– Что они на самом деле тебе сказали?

Ли сделал вид, что не расслышал, и продолжил балаган:

– Этим возмутительным делом должны заняться органы социальной опеки, следящие за благополучием детей. И вы, – он ткнул обвиняющим жестом во внимательное лицо, – являетесь частью заговора, j'accuse!

– Ты несовершеннолетний, Ли, – сказал доктор Льюис спокойно. – Твои родители имеют право принять такое решение. И я его поддерживаю. Здесь нет ничего, что требовало бы вмешательства государства.

Ли почувствовал первый приступ раздражения из-за того, что ему пока не удалось вывести психолога из себя.

Нужно поддать жару.

– Я обращусь в прессу, – заявил он. – Наверняка кто-то заинтересуется тем, что вы заставляете несовершеннолетних выкладывать интимные секреты. «Подросток под гнетом давления!» Желтые газеты вас распнут, уж я постараюсь.

– Я знаю, что ты не первый раз прибегаешь к шантажу. Очень жаль, что ты так поступаешь, – доктор сокрушенно улыбнулся.

– Засуньте свое сожаление себе в задницу.

– Напрасно ты выбрал тактику, испытывающую мое терпение на прочность. Мы могли бы сэкономить уйму времени, если бы ты признал, что я не откажусь от тебя.

– Да идите вы!

Спрыгнув с кресла, Ли шагнул к окну. Остановился, демонстративно повернувшись к доктору спиной. Терраса перед домом была вымощена серой плиткой, зеркально блестевшей после недавнего дождя. С этих плиток можно есть, как с тарелки. В таком дворе не кидают окурки, битые бутылки и пакеты из-под чипсов, а, если и кидают, весь мусор исчезает сам, как по волшебству, в страхе перед тем, что его начнут анализировать и раскроют всю его неполноценную природу, вежливо поблескивая очками.

Доктор Льюис деликатно покашлял, не выказывая других признаков нетерпения.

Но Ли не собирался выкидывать белый флаг. Ему даже стало любопытно, кто из них кого одолеет.

Доктор сдался первым, хотя и заговорил спокойно:

– Ты можешь объяснить, почему испытываешь дискомфорт от наших встреч?

– Ваш кабинет жмет мне в плечах.

– И все-таки мне хотелось бы понять.

– Какое мне дело до того, чего вам хотелось бы?

– Ты находишься здесь недобровольно, и это тяготит тебя. Но мы могли бы просто обсудить твои дела.

– Я не желаю с вами ничего обсуждать.

– Можешь объяснить почему?

– Вы мне не нравитесь, – произнес Ли холодно. – Ничего личного, мне никто не нравится, кроме одного человека. А что, все должны считать вас душкой? Неужели такого не случалось в вашей практике, чтобы вы не нравились?

– Случалось, – признался Льюис. – Тогда первый сеанс обычно становится последним, взаимное доверие и симпатия – ключевые составляющие успеха.

– Вы мне не симпатичны. Я вам не доверяю.

– Каким образом я мог бы завоевать твое доверие?

– Никаким, – отрезал Ли. – Почему бы нам на этом не закончить? Я совру предкам, что продолжаю сюда ходить, они продолжат выписывать вам чеки. И все довольны!

– Нет, Ли, так дело не пойдет.

– Хотите считать себя честным человеком? Опасаетесь за свою репутацию?

– Разве я давал тебе какие-то основания подозревать меня в неискренности и лицемерии?

– Все люди неискренни и лицемерны. Правительство притворяется, что заботится о народе. Климактерические бабы из телека притворяются молодыми. Учителя притворяются, что нас учат. Мои родители притворяются родителями. Вы, притворяетесь, что хотите мне помочь.

– Но я действительно этого хочу.

Ли разразился театральным хохотом и погрозил Льюису пальцем:

– Ой, вы и шутник, доктор!

– Разве я стал бы связываться с твоими родителями и настаивать на возобновлении наших сеансов, если бы мне было безразлично твое состояние? Твое поведение вызывающе невежливо на грани агрессивности, а я продолжаю пытаться наладить с тобой диалог. Если ты возразишь, что все дело в деньгах, то я возражу: это слишком трудные деньги, мне было бы проще без них обойтись. Примени простейшую логику, и ты поймешь, что это не фальшивая забота, а настоящая.

Ли остолбенел, сраженный его доводами.

Аргументируй…

Так, может быть, действительно?..

«Нет, не может быть!» – пискнул противный внутренний голосок.

– Нет, не может быть, – медленно повторил за ним Ли, его голова начала кружиться.

– Чего именно не может быть? Люди не могут заботиться о тебе? Почему ты так считаешь?

Но голос доктора Льюиса донесся издалека, из какого-то колодца или ямы, забитой землей, поверх него стелился другой, не такой тоненький, как обычно, он набирал силу и убеждал: «Ты врешь, потому что врут они. Лишь одному человеку есть до тебя дело. Ты это знаешь».

– Я это знаю, – пробормотал Ли и пошатнулся.

Кровь зашумела в ушах, как штормовое море, и откуда-то вдруг полезли в сознание мутные, дикие, отталкивающие образы – отрубленные полусгнившие головы, черепа с налепленным на них склизким разлагающимся мясом; они летели роем в раскол, образовавшийся в сером небе… Раскол рос и рос… Раскол, при чем тут раскол, как раскалывается голова, это от волнения, гнева, страха… Страх, при чем тут страх, ему нечего бояться, правда же, нечего?..

Расколотый куб из сна. Что он означал на самом деле? Что действительно раскалывается?

– Ли, ты в порядке?

«Конечно, в порядке. Просто небольшое головокружение», – подсказал голос.

– Небольшое головокружение, – выдавил Ли.

– Принести тебе воды?

Не ответив, Ли вернулся на место, тяжело плюхнулся в кресло и закрыл глаза. Глубоко подышал для успокоения, приходя в себя. Нахально задрал ноги на стол, проверяя реакцию доктора Льюиса на свое мелкое хулиганство, но тот, хоть и нахмурился, обошелся без замечаний.

Надо было разбить окно ради развлечения, раз все ему сходит здесь с рук.

Взглянув украдкой на часы, Ли удовлетворенно отметил, что до конца сеанса осталось не больше пятнадцати минут.

– Как бежит время, – замурлыкал он довольно, – время, время… Всегда-то оно убегает.

– Особенно, если тянуть его так блестяще, как это делаешь ты, – сказал Льюис, и впервые в его голосе зазвенела сталь. Он стянул очки, потер переносицу, подцепил острым взглядом лицо Ли и дернул его на себя, будто на невидимой веревке. – Давай же, наконец, побеседуем.

– Это угроза?

– Рациональное предложение.

– Какие выгоды я извлеку из разговора с вами?

– Ты можешь узнать о себе что-то новое.

– Мне и так все о себе известно, – Ли уставился на собственные ботинки, в глаза психологу лучше не смотреть, загипнотизирует. – Можете не стараться, я говорить не стану.

– Но ты уже говоришь со мной. О чем угодно, кроме самого себя. Знаешь, что я думаю?

– Не знаю и знать не желаю.

– Большинство людей, – продолжил Льюис, игнорируя его реплику, – проводят жизнь в поисках собеседника, готового их выслушать. Ценность беседы заключается для нас в первую очередь в возможности рассказать о себе. Простейшая логика подсказывает, что…

– Я не большинство людей, – перебил Ли. – Я даже не человек, а только так выгляжу. Хотите, открою тайну? Я Повелитель Времени с планеты Галлифрей из созвездия Кастерборус, мне девятьсот три года. Представляете размер именинного торта, чтобы воткнуть свечки? Каждый год все труднее их задувать, но мне всегда приходит на помощь мой верный друг Супермен.

– Так вот, простейшая логика подсказывает, что человек, упорно отказывающийся о себе говорить, что-то скрывает. И иногда так случается, Ли, что скрывает от самого себя.

Они скрестили взгляды, как дуэлянты, эфесы клинков нагрелись в напряженно сжатых ладонях, в воздухе запахло металлом, азартом и опасностью.

Ли поднялся, высвобождаясь из мягкого уюта кресла, подхватил с пола свой рюкзак и направился к двери, чувствуя упершееся между лопаток острие взгляда, царапнувшее по коже.

На пороге он остановился и бросил через плечо последний удар:

– Большинство людей – идиоты. Мои родители – идиоты. Меня тошнит от банального мышления, и от вас меня тошнит, потому что вы не исключение, что бы о себе ни воображали. Никакого впечатления вы на меня не произвели, ясно?

– О, но я не большинство людей. Я Доктор. Я Повелитель Времени с планеты Галлифрей из созвездия Кастерборус, мне девятьсот три года, и я тот, кто спасет твою жизнь и жизни шести миллиардов людей на планете внизу. Проблемы с этим?[5]

Ли развернулся, как во сне или в бреду, реальность подернулась, замигала, отступая на дальний размытый план, оставляя единственно четким, трехмерным, возмутительно ощутимым лицо, разделенное напополам улыбкой.

– Но ты можешь звать меня Дэвид, – мягко улыбнулся доктор Льюис, делая запись в своем блокноте. – Я очень рад, что тебе тоже нравится этот сериал. У нас нашлось нечто общее.

Затем он поднял глаза и сказал:

– Жду тебя на следующей неделе в это же время.

Туше.

 

3

 

Апельсины и свеча.

Миллион апельсинов и одна свеча.

Он не знал, почему одна. Или знал, не важно.

Наверное, потому, что много свечей сразу или даже всего две – это уже слишком. Получится не просто романтика, а романтика из любовного кино или из тех ужасных глянцевых книжек, на обложках которых герои похожи на силиконово-стероидное мясо с глазами.

Крис не нужна романтика, она не похожа на остальных девчонок. Тем подавай цветы, бриллиантовые фитюльки, пенные ванны с лепестками роз и посиделки во всяких заведениях, чтобы непременно держаться за руки, вот сидеть и держаться, пока пальцы не отвалятся. Томно вздыхать и говорить «о чувствах».

Ли вздрогнул, вообразив такое, хотя не исключал, что не все девушки в этом смысле одинаковы, с Радой, например, наверняка можно поговорить о чем-нибудь нормальном, просто разговор не сложился. На свидании он был под кайфом, поэтому в основном смеялся, как дурачок, на вечеринке они потерялись, в школе она сидела на уроках с независимым видом и не замечала его в упор. Обиделась на то, что он сбежал из дома Стэнфорда, а после даже не позвонил.

Но ему было все равно.

Может быть, у них и сложилось бы что-то, он допускал для себя такую возможность, ему вообще нравились некоторые девушки чисто внешне, и в жизни, и на экране, просто сейчас все потухло и потускнело, кроме одного человека.

Поэтому он пошел в супермаркет, пыхтя, приволок оттуда огромный пакет апельсинов и рассыпал их в кухне – на полу, на столе, везде, чтобы все стало оранжевым. А свеча нашлась в родительской спальне, куда он никогда не заходил, как будто комната была проклятой, но тут вдруг вспомнил, как мать устраивала иногда ужины, про которые говорила: «Пусть все будет красиво», включала слащавую музыку и делала умиленное лицо, красиво глядя на свою красивую семью. Фу.

Правда, пару раз было ничего. Когда она готовила ужин сама, а не заказывала еду в ресторанах. Получалось у нее неважно, но Ли уплетал с аппетитом, слушая, как они с отцом рассказывали о своих поездках: о бело-лазурных пляжах и автогонках в Дубае; о Пекинской опере и старом шанхайском центре, где над приземистыми домишками поднимаются, как великаны среди лилипутов, небоскребы с рогами на макушках; о нью-йоркском Мидтауне, похожем в ночной синеве на микросхему в мириадах светящихся точек. Их рассказы звучали, как волшебные сказки. Ли разглядывал фотографии городов и думал, что однажды мама с папой возьмут его с собой, и он собственными глазами убедится, что мир – большой и настоящий, если в нем все это действительно существует, и можно пройтись, поехать, полететь, дотронуться, попробовать на вкус, понюхать и лечь где-нибудь – на шероховатый асфальт, колкий гравий или нагретый, проваливающийся под тяжестью твоего тела песок – откинуться на спину и увидеть другое небо.

Но мир оказался суммой абстракций, Ли чувствовал себя в нем посторонним, а люди были уравнениями, не имеющими решения.

Все, кроме одного.

Человек, ради которого можно рассыпать миллион апельсинов и зажечь одну свечу.

Хотя, конечно, он сделал вид, что просто нашла на него такая причуда, всего-то.

А то вдруг Крис бы над ним посмеялась? Он бы этого не вынес.

Но она не засмеялась, а поцеловала его так нежно, что он растаял, и снова пришло ощущение покоя, счастья и расслабленности.

– И он вдруг берет и выдает мне монолог Доктора! – взахлеб рассказывал он, счищая с апельсина кожуру. – Про то, что он Повелитель Времени с планеты Галлифрей, ему сто три, тьфу, девятьсот три года, ну, я показывал тебе ту серию, помнишь? А он – бах! – и цитирует наизусть, и глазом не моргнул. Я просто обалдел! Да кто угодно бы обалдел, да? Сидит такой, серьезный, в очках и вдруг… «Проблемы с этим?» Ха! Еще интонацию здорово передал. Представляешь?

Крис, раскачиваясь на табурете, подбрасывала апельсин, ловя его одной рукой и подкидывая с каждым разом все выше. У нее опять был тот невнимательный, рассеянный вид, как будто она в комнате одна.

– Представляешь? – повторил Ли с нажимом, он ненавидел, когда Крис его не замечает. – Ты меня вообще слушаешь?

– Слушаю, – она подбросила апельсин под потолок и рассмеялась. – Такой же гик, как и ты, этот твой доктор. Откуда вы только беретесь?

Ли показал ей язык и запихнул в рот несколько долек, сочных и сладких. Начал жевать, громко чавкая, как невоспитанный ребенок. Последнее время он чувствовал себя младше, чем раньше, по крайней мере, с Крис наедине. Даже то, как они раздевались и залезали под одеяло, казалось игрой, увлекательной и будоражащей воображение забавой, во время которой они иногда просто лежали, обнявшись, водя безо всякой цели руками по телам друг друга, невесомо дотрагивались или без стеснения ощупывали, сжимая то здесь, то там, как будто проверяли, как устроен тот, другой.

Он понял, что любит ее уже давно. Но при этом не думал о ней «моя девушка». Крис – в первую очередь его друг, единственное близкое существо, для которого хотелось сделать что-нибудь приятное, вроде этих апельсинов, и заниматься любовью осторожно и бережно, лаская ее, словно хрупкую драгоценность.

Она подбрасывала в воздух уже два апельсина, ловко их подхватывая.

Ли наблюдал за ней, продолжая жевать. Немного сока стекло на подбородок, он вытер его ладонью, засунул в рот палец и облизал его.

Она взяла со стола третий апельсин и принялась жонглировать ими, как заправская циркачка. Оранжевые мячики прыгали под потолок. Полутьма в кухне, с единственным сполохом от затухающей свечи, казалась таинственной. Разбросанные повсюду апельсины, будто елочные шары, поблескивали боками и таились в углах.

А Крис сидела в центре на полу, размахивая длинными руками, поднятыми вверх, как в молитве, и краски, которыми она была выписана сейчас, переливались разными оттенками меда, от густо-янтарного до терракотового. Ли словно смотрел кино с незнакомой девочкой в главной роли. Или, наоборот, со знакомой… Погодите-ка… Как он может думать про какого-то знакомого незнакомца, если прекрасно знает, кого перед собой видит?

Он тряхнул головой, прогоняя диковинное ощущение, и съел сочную дольку.

– Они вкусные, – сказал он, – апельсины. Попробуй.

– Спасибо, не хочу.

– Ты вообще когда-нибудь ешь?

– «Когда-нибудь» ем.

– Я ни разу не видел. Нет, серьезно, я ни разу не видел, чтобы ты ела или пила, – задумался Ли, и тень тревоги вдруг легла на сердце.

– Считай, что я вампир, – усмехнулась она и подбросила апельсин особенно высоко, – питаюсь по ночам человеческой кровью.

– И мной тоже будешь питаться?

– А то! – она оскалила зубы и зарычала. – Бойся моих клыков!

– Детский сад, – хмыкнул Ли.

– Сам ты... Ой, чуть не уронила!

Вокруг была апельсиновая реальность, подсвеченная крошечным, медленно затухающим огоньком.

Волшебство.

– Как ты считаешь, Льюис все специально разыграл? – спросил Ли. – Просто сделал вид, что ему нравится сериал? Чтобы я начал испытывать к нему, – он изобразил воздушные кавычки, – «доверие и симпатию».

– Может, ему действительно нравится? Кажется, он нормальный дядька.

– Думаешь, мне стоит туда ходить?

– Родители от тебя все равно не отвяжутся.

– Это точно, – вздохнул Ли. – Ненавижу их.

– Действительно ненавидишь?

– А как иначе? Свалили меня какому-то постороннему мужику на воспитание и промывку мозгов! Считают меня ненормальным.

– Действительно считают?

– Не хочу об этом говорить. Да и говорить не о чем. Ты же не считаешь меня свихнувшимся?

– Считаю. На «Докторе Кто».

Ли бросил в нее апельсином, но нарочно промахнулся, оранжевый шарик упал на пол с глухим стуком. Они оба рассмеялись.

Свеча почти догорела, трепетал только колеблющийся фитилек, кухня погружалась в темноту, рассеиваемую фонарем за окном, светившим прямо и настойчиво, будто лампа в операционной, холодно снимающая белым светом с перепуганных обнаженных пациентов на столе остатки достоинства.

– У меня для тебя подарок есть, – вдруг сказала Крис. – Закрой глаза и протяни руку.

Ли подчинился.

– Держи.

Он принял протянутый предмет, не догадываясь, что это может быть, и стиснул в пальцах.

– Спасибо, – произнес он неуверенно, чувствуя что-то круглое и гладкое, становящееся наощупь все холоднее, несмотря на тепло руки. – А что это?

– Можешь открыть глаза и посмотреть.

Он услышал, как Крис улыбается в темноте, поднес предмет ближе к носу и обомлел.

В его руке были зажаты часы, испещренные странными знаками несуществующего языка. Часы Повелителя Времени.

– Не может быть! – воскликнул он.

– Открой их.

– И что будет? – прошептал он благоговейно. – Я стану Повелителем Времени?

– Не исключено, – засмеялась Крис. – Вручаю тебе почти настоящие часы Доктора, поэтому станешь почти настоящим Повелителем Времени.

– Мне никто таких подарков не дарил, – в восторженном, почти священном ужасе он даже не шептал, а лишь шевелил беззвучно губами.

– Значит, нравится. Я очень рада!

Все еще ошеломленный, Ли покачал головой.

– Просто фантастика… Спасибо тебе!

– Пожалуйста.

– Мне тоже хочется тебе что-нибудь подарить. Только, – Ли расстроенно развел руками, – у меня нет ничего.

– Подаришь когда-нибудь потом.

– Вообще-то есть кое-что… Пойдем, я тебе покажу.

Сжав часы так крепко, будто от этого зависела его жизнь, Ли поднялся и шагнул вперед на шатающихся ногах. В темноте наткнулся на угол стола, слегка ударившись боком, но едва это заметил.

Подарок был потрясающим. Он давно мечтал о таких часах, подумывал заказать их на сайте, где продавались вещицы для фанатов. Но обычная покупка лишила бы часы волшебного ореола. А как подарок они были идеальны. И Крис была идеальной. Само совершенство, созданное для него одного.

Он вздохнул от счастья и сжал часы еще крепче.

Они поднялись на второй этаж и пошли в его комнату.

На нижней полке шкафа хранились вещи, которые Ли не хотелось показывать никому на свете. Правда, и показывать-то было некому. В доме жил только он, приходящая домработница его секретами не интересовалась, а когда последний раз родители заходили к нему в спальню, он и вспомнить не мог.

Он достал из обувной коробки ворох изрисованных листов, выбрал один и сунул Крис под нос решительным жестом, даже слишком решительным, чтобы скрыть свое смущение.

Рисунок, сделанный коричневым карандашом. Быстрые, поспешные штрихи, как будто грифель пытался сбежать с бумаги. Но это не потому, что он торопился, нет.

Просто лишь так можно передать человека, который бежит, даже, когда сидит.

– Я еще сангиной пробовал, с нею лучше получается, но она осыпается все время, и тогда ты крошишься.

Какая чудная вышла фраза… То ли про технику рисования, то ли еще о чем-то, непонятно.

Ли нервно хмыкнул, ожидая реакции Крис на его шедевр.

– Это я? – спросила она тихо и почему-то так грустно, что защемило сердце.

Такой он ее никогда не видел. Обычно она была веселой, жизнерадостной, любопытной ко всему, как ребенок, и жадной до жизни, до ощущений.

Обычно она была полной противоположностью его самого, возможно, поэтому они так хорошо сочетались друг с другом. Равные и разные.

А тут вдруг с ее печального лица сошли все краски. Не только с лица, но и со всей фигуры, и ее яркие волосы поблекли, словно покрылись ржавчиной, и кожа побледнела сильнее обычного, сделалась полупрозрачной, и вот уже начало казаться, что она тает в воздухе, исчезает, очертания ее силуэта будто стирали ластиком, даже контуры тени на стене размывались, превращаясь в неясное пятно…

Ли похолодел.

Что с ним происходит? Что такое вытворяет его разум?

Сердце заколотилось, и он начал дышать коротко, часто, рвано, испуганно. Ему показалось, что сейчас все может исчезнуть, даже он сам.

– Ты чего? – раздался обеспокоенный голос. – Что случилось? Ты как будто привидение увидел.

Голос вернул все на свои места.

Крис здесь, не испарилась. И он сам тоже на месте. Слава Богу или кому там, кто всем заправляет.

На всякий случай он украдкой себя ущипнул и поморщился.

– Все в порядке, просто голова немного заболела, – ответил он с преувеличенной бодростью.

– Может, аспирин примешь?

– Не, ну его нафиг, не хочу больше таблеток. – Он кивнул на свой рисунок. – Так что, не нравится?

– Что ты, по-моему, очень здорово!

– Точно? – переспросил Ли подозрительно.

– Просто класс. Где ты учился рисовать?

– Нигде не учился, это моя природная гениальность.

– Скромняга, – хихикнула она.

– Слушай, тебе правда, нравится, или ты из жалости хвалишь?

– Господи, вот параноик! Мне очень нравится. Только я здесь какая-то… – Крис прищурилась, глядя на рисунок, – слишком красивая.

– Не переживай, – фыркнул Ли, – обычно ты настоящая страшила.

– Эй, полегче! – она шутливо ткнула его кулаком в бок.

– Страшила, потому что рисунки паршивые! Этот хороший. Но я все равно не стал плохие выбрасывать. Показать?

– Ага.

Они уселись на пол и стали разглядывать рисунки, раскладывая их на полу.

– Как это у тебя получается, по памяти рисовать? – спросила Крис.

– О, у меня прекрасная память.

– И снова твоя потрясающая скромность, – усмехнулась она. – Но вообще это действительно круто.

– Просто я тебя все время вижу, – признался Ли, – почти постоянно. Я имею в виду, даже когда тебя нет рядом, ты как будто все равно со мной. Стоит мне открыть глаза, и я могу увидеть тебя. Понимаешь?

Крис, не отвечая, поцеловала его.

Позже они отправились в постель, но в этот раз не стали раздеваться, так и улеглись на покрывало в одежде, подложили руки под головы в зеркальном жесте и просто смотрели друг на друга.

Крис постепенно задремала, а Ли не хотелось спать, он поднялся с кровати, подошел на цыпочках к шкафу и убрал в коробку с рисунками свои часы. Дар, сокровище, признание…

На внутренней стороне дверцы шкафа висело небольшое зеркало, и он взглянул на себя, увидев вдруг, что очень красив: черты оставались прежними, но стали немного другими, словно на лицо набросили магическое преображающее покрывало, оно не прятало, а показывало то, что внутри. Он подумал, что это, наверное, и есть любовь. Она преображает тебя и делает прекрасным.

Потом он вернулся в постель, взбил подушку, лег на живот и посмотрел в окно, изучая открытый ему кусочек мира. Сейчас тот был настоящим, не только зримым, но и осязаемым, как апельсин.

На черном покрывале неба висело на цепочке что-то круглое, металлическое, серебристое.

Луна.

Или часы.

Зависит от того, как посмотреть.

 

 

Разрыв

 

Повествование приобретает новый статус. Оно перестает быть истинным, утрачивает претензию на истинность, становясь фальсификацией. И это вовсе не означает, что «у каждого своя правда и истина», а ее содержания многообразны. Здесь просто – власть лжи.

Евгений Найман

 

1

 

– Ну, приветик, доктор. Или Доктор? Круто вы меня в прошлый раз приложили его монологом, отдаю вам должное.

– Здравствуй, Ли. Проходи, пожалуйста.

– Не ожидали меня снова увидеть?

– Я волновался, что ты не придешь.

– Могли бы и соврать, что всегда в меня верили. Жалко, что ли?

– Ты часто упоминаешь такие вещи, как ложь, притворство и фальшь. Не задумывался, почему?

– Слушайте, я еще сесть не успел, а вы уже атакуете меня вопросами, Дэвид. Я ведь могу так вас называть? Вы разрешили в прошлый раз.

– Да, можешь так меня называть, если хочешь.

– И я могу влезть в кресло с ногами, если хочу? Это вы мне тоже разрешили.

– Садись, как пожелаешь. Очень важно, чтобы ты чувствовал себя комфортно.

– Давайте тогда косячок раскурим для расслабона.

– Боюсь, этого блюда в нашем меню нет.

– Это очень плохая шутка. Чудовищно неостроумная. Ужас просто. А вы что, считаете себя остроумным?

– Ты не ответил на мой вопрос, Ли.

– А вы не ответили на мой, Дэвид.

– Думаю, для наших встреч совершенно не важно, считаю ли я себя остроумным.

– Нет, я все-таки сяду с ногами. Правда, у меня грязные ботинки. Перед вашим домом такая здоровенная лужа, как море, дождь опять прошел. Когда я иду к вам, природа льет горькие слезы. Хотите снова поговорить о природе?

– Нет, я хотел бы поговорить о тебе.

– Вау, подошвы реально грязные! Я испачкаю ваше кресло. Глядите, какие следы. И на ковре я натоптал.

– Ты ставишь себе такую цель? Тебе хотелось бы что-то испортить в моем кабинете?

– Да, это буквально цель моей жизни, оставить грязные следы на вашем чистеньком, аккуратненьком кресле в идеальном кабинете вашего идеального дома. По всей видимости, я слишком ничтожен, чтобы иметь другие цели.

– Ты считаешь себя ничтожным?

– Посмотрите в словаре значение слова «сарказм». Не слышали раньше? У вас плохой словарный запас. Как вы только диплом получили? Вы вообще настоящий доктор или «Доктор Пеппер»? Кстати, я бы выпил сейчас газировки. У вас нету?

– Ли, ты снова пытаешься тянуть время.

– Я только спросил, можно ли мне попить?

– Налить тебе воды?

– Не нужно, я сам, дайте стакан. Надо запить мое лекарство.

– Что за таблетки ты принимаешь?

– Всего лишь маленькая порция экстаза. Господи, расслабьтесь и посмотрите в словаре значение слова «шутка». Это аспирин, видите?

– У тебя болит голова?

– Нет, мне, блин, просто его вкус нравится.

– И часто у тебя болит голова?

– Допустим, часто. К чему это? О-о-о, я знаю! Это внутреннее напряжение, потому что у меня Эдипов комплекс? Я угадал? Послушайте, а это идея! Давайте скажем моей матери, что я тайно мечтаю с ней переспать, и в этом источник моих проблем. Предки от меня отцепятся. Будут считать, что сделали для меня все, что смогли. Они просто идеальные родители, это я от природы гнусный маленький извращенец, они не виноваты. И все довольны.

– Любопытно, ты второй раз произносишь эту фразу: «И все довольны».

– Что тут любопытного?

– В прошлый раз ты говорил, что люди притворяются, и это вызывает твое возмущение. И тем не менее ты предлагаешь всем – родителям, мне, себе самому – притвориться, проигнорировать реальное положение вещей, чтобы все, по твоим словам, «были довольны». Ты не находишь в этом некое противоречие?

– Я просто играю по всеобщим правилам.

– И в чем они заключаются?

– Что все вокруг ненастоящее. И все ненастоящие.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего я не имею в виду. «Я лгу, что я лгу, что я лгу = ложь».

– Я думаю, ты сейчас сказал нечто важное.

– Знаете, у вас очень скучный вид из окна. Вероятно, отражает личность хозяина дома, ха-ха. Только лужа крутая. В ней купаться можно.

– Ли, отвлекись от окна и посмотри на меня. Мы должны это обсудить.

– Тут нечего обсуждать.

– Твои слова очень необычны.

– Я вообще необыкновенная личность. Уникум.

– Я тоже так считаю.

– Неужели?

– Да.

– Пасиб.

– Так что ты подразумеваешь под тем, что «все вокруг ненастоящее»?

– Что вы заладили, как попугай?

– Я уверен, что ты затронул серьезную тему.

– А я сказал, тут нечего обсуждать! Какого хрена вы на меня давите? Это ведь мне решать, о чем говорить?

– Да, решать тебе.

– Ну, и все тогда. Проехали. Конец дискуссии.

– Хорошо, тогда о чем бы ты хотел поговорить?

– Ни о чем я не хочу с вами говорить. У меня от вас голова раскалывается. Как меня все достало! Почему вы не можете оставить меня в покое? Зачем эти выяснения? Тупая байда ни о чем, лишь бы сделать вид, что идет какой-то процесс. Знаете, кто вы для меня? Мозготрах номер пять! Им ничего не светило, и вам ничего не светит, Дэвид. Вы с меня кожу не сдерете, даже не надейтесь. Я успел отрастить себе очень толстую кожу, под которую никому из вас не залезть. И потом, кто вообще решил, что у меня проблемы? У меня никаких проблем нет. Я в порядке. Я ничем не болен. Слышите? Я. Ничем. Не. Болен. С моей головой все нормально! Знаете, чего боится моя мамаша? Что я живу в воображаемом мире. И это дико смешно, просто уссаться можно, как смешно, потому что я в нем действительно живу! И она живет, и вы. Все это вокруг нас – просто чья-то дурацкая фантазия! Абсолютно плоская, как картинка в комиксе. Симуляция действительности. Ваша так называемая объективная реальность – двухмерная, просто никто из вас этого не хочет видеть. А я вижу. Я знаю правду. Это вы себе врете, а не я.

 

2

 

– Как ты себя сегодня чувствуешь?

– Нормально.

– Ты выглядишь уставшим.

– А вы – старым.

– У тебя еще были головные боли? За ту неделю, что мы не виделись?

– Не было.

– Это правда?

– «Я лгу = истина».

– Мне жаль, что ты плохо себя чувствовал.

– «Вы лжете = истина».

– Ты продолжаешь считать, что твое благополучие мне безразлично, а я лишь делаю вид, что интересуюсь тобой?

– Мне пофиг.

– Я не смог дозвониться твоим родителям. Насколько я понимаю, они по-прежнему в Гонконге?

– Да.

– Они долго там еще пробудут?

– Долго.

– И что ты в связи с этим испытываешь?

– Ничего.

– Ты сегодня склонен к односложным ответам.

– Я сейчас блевану.

– Ты все-таки плохо себя чувствуешь?

– Перебрал накануне.

– «Перебрал»?

– Чуть больше экстаза, чем обычно.

– Ты принимаешь наркотики?

– Да какой это наркотик? Его в восьмидесятых в клубах продавали. Совершенно легально, между прочим.

– Значит, ты принимаешь «экстази»?

– Больше нет.

– Но принимал раньше?

– Не надо делать такое лицо.

– Какое же у меня лицо?

– Как будто вы во мне смертельно разочарованы. Что я такой слабак, не справляющийся с жизнью, поэтому мне нужны стимуляторы. Ох, видели бы вы себя, умора! Да, принимал, большое дело. Бегите, доносите мамаше с папашей.

– Все, о чем мы говорим здесь, остается в стенах этого кабинета. Ты можешь не волноваться, что я передам твои слова кому-либо.

– А кто волнуется-то? Просто смешно. Предки с детства пичкали меня золдаком и ксанаксом[6] , а орать будут как резаные, если узнают. Лицемеры вонючие. Они и от вас того же хотят. Чтобы вы мне транки прописали, и я бы стал спокойный и просветленный, их маленький сраный Будда, не мешал бы им спокойно жить на другом конце земли.

– Да, я знаю, что тебе назначали препараты после твоего… инцидента.

– После моего – чего? Называйте вещи своими именами, вашу мать! Вы же прекрасно знаете, что со мной было. Как будто вам не доложили с самого начала. Это все, что моих предков колышет.

– А ты можешь рассказать о случившемся своими словами? С твоей собственной точки зрения?

– Не могу.

– Не можешь или не хочешь?

– Не хочу.

– Хорошо. Я подожду, когда ты будешь готов к тому, чтобы поговорить о своем срыве.

– О, «срыв», значит? Уже ближе к делу.

– Это, конечно, не клинический термин.

– Конечно. В больнице его назвали «нервным расстройством», я отлично помню. У меня вообще прекрасная память. Что? Что вы так на меня смотрите? Ждете потоков информации, чтобы было, чем поживиться? Как чертов стервятник над трупом.

– Я готов выслушать все, что ты захочешь мне рассказать.

– Ничего я не хочу рассказывать. Можно мне воды?

– Да, конечно.

– Я не собираюсь принимать таблетку от головной боли. Просто пить хочу. Вообще больше никаких таблеток не буду принимать.

– Ты поэтому принял решение завязать с наркотиками? Чтобы не принимать больше химических препаратов?

– Химия – это скука.

– Ты сказал, что принимал раньше «экстази», но больше не делаешь этого.

– Ну, не делаю, и что? Вы же радоваться за меня должны. Не загублю свою цветущую молодую жизнь.

– Я действительно этому рад.

– Ага, до усрачки, по вам сразу видно. Вы, наверное, святой, да, Дэвид?

– Определенно, нет.

– Ну-ка, ну-ка, когда и чем успели нагрешить? Давайте, колитесь, исповедуйтесь святому отцу, святой Дэвид. Я никому не скажу. «Все, о чем мы говорим здесь, остается в стенах этого кабинета».

– В стенах этого кабинета мы разговариваем о тебе.

– Откройте окно, дышать нечем.

– Хорошо, сейчас. Так лучше? Может быть, тебе прилечь?

– Может быть. Не знаю. Ладно, я лягу.

– Тебе нехорошо?

– Мне – зашибись.

– По тебе этого не скажешь. Что с тобой сейчас происходит?

– Я-то откуда знаю? Может, меня просто мутит от того, как вы все время пытаетесь из меня что-то вытянуть.

– Но ты понимаешь, ради чего я это делаю?

– Конечно. Потому что вы святой. Святой Дэвид, забавный святой бы получился… Или уже есть такой святой? С крыльями… Чертова религия, предлагает ответы, но только все это тоже вранье… Можно мне поспать?

– У нас есть время, можешь немного подремать. Принести что-нибудь, чтобы накрыть тебя?

– Может быть. Не знаю. Ладно, принесите, все равно отец в Гонконге, он оттуда не дотянется, да и клал он на меня, только вид делает, ненавижу… А Крис была права, вы нормальный мужик, только не трогайте меня, о’кей? Блин, не надо меня лапать! Я же сказал, просто положите плед. Не выношу, когда трогают…

– Как ты сейчас себя чувствуешь? Лучше?

– Ага.

– Хорошо.

– Мне уже пора?

– Да, к сожалению, наше время закончилось.

– Ладно, я пойду. Дэвид?

– Да?

– Я потому и решил с «экстази» завязать, что один человек ненавидит, когда я это делаю.

– Один человек?

– Ага.

– Крис? Это пока единственное имя, которое ты упоминал.

– Разве?

– Очевидно, это важный для тебя человек?

– Почему вы так решили?

– Простейшая логика. Прости, я сказал что-то смешное?

– Ага. Вы, правда, считаете, что знаете что-то о логике, доктор?

 

 3

 

– Она красивая, умная и хочет заниматься генной инженерией. Ну, знаете, скрещивать бананы с колбасой и все такое. О, сейчас вы на меня так смотрите, как будто я какой-то дебил, который не знает, чем на самом деле занимаются генетики.

– Я уверен, что тебе это известно.

– Генная инженерия – это совокупность приемов получения рекомбинантных РНК и ДНК. Впечатляет?

– Да.

– Не стоит. Я цитировал Википедию. Как делают все обычные идиоты, когда хотят показаться умными. Только я это делаю, потому что валяю дурака, а не потому, что на самом деле дурак.

– Ли, я всегда был уверен в твоем уме. При этом складывается впечатление, что ты сомневаешься.

– В чем сомневаюсь?

– В силе своего ума.

– Вы спятили? В своей голове я ни секунды не сомневаюсь. Моя голова прекрасна, как ядерный рассвет. Странно, что мне до сих пор не поклоняются.

– Ты говорил, что считаешь большинство людей идиотами. Ты чувствуешь себя особенным, не таким, как все?

– Представьте себе.

– И тебе нравится это ощущение?

– Разве каждый не мечтает отличаться от толпы?

– Все люди разные.

– Поздравляю с очередной сказанной банальностью. Вы только что возглавили толпу серых умишек. Вручаю вам медаль «Посредственность года».

– Рада, о которой ты говорил, это твоя девушка?

– Типа того.

– Она отличается от остальных?

– Более или менее.

– Ее ты не считаешь идиоткой?

– Нет, на идиотку она не похожа.

– Не похожа?

– Она кажется мне довольно умной.

– Кажется?

– Вы что, глухой?

– Меня просто немного удивили твои формулировки.

– Чем же?

– Звучит так, как будто ты не очень хорошо знаешь эту девушку.

– Как я могу не очень хорошо знать собственную подружку?

– Ты скажи мне, как это возможно.

– Каждый человек – это остров, что мы можем знать о других, даже о самых дорогих нам людях, чужая душа – потемки. Этот набор банальностей вас удовлетворит? Он должен быть вам близок. Чего вы на меня уставились? Почему я вообще вам должен что-то объяснять? Вы не верите, что Рада – моя девушка? Считаете, я понравиться никому не могу? Никто не может хотеть со мной встречаться? Никто не может меня хотеть? Никто не может меня любить?!

– Нет, я так не считаю, Ли.

– И правильно, потому что я могу нравиться! Меня можно хотеть! Меня можно любить! Ясно вам, доктор Дебилоид?! Да пошел ты в задницу, старый козел, со своими выкладками дерьмовыми!

– Ли, посмотри на меня. Посмотри на меня. Не разговаривай со мной в таком тоне.

– Ладно.

– Я уверен, что ты можешь вызывать чувство любви.

– Ага, уверен он, как же! Хорош врать!

– Я могу дать тебе свое честное слово.

– О’кей, замяли. В общем, Рада… Она не совсем моя девушка. То есть, мы пошли как-то на свидание… Не важно. Мне все равно нравится другой человек.

– Другой человек?

– Опять приступ глухоты? Да, другой человек. И ему, в смысле, этому другому человеку я тоже… В общем, мы с ней встречаемся. Блин, идиотское слово, «встречаемся». Тупость какая-то. Мы с ней вместе.

– И что ты чувствуешь по этому поводу?

– Блин, что я могу чувствовать по этому поводу?! Как же достала ваша манера задавать эти паршивые вопросы! Это и есть ваш аналитический метод? Тупее ничего в жизни не встречал, за что вам только деньги платят? Шарлатаны. Я по этому поводу счастлив, ясно вам?! Впервые в жизни я чувствую, что у меня есть кто-то… кто мой! Кому есть до меня дело, и это не вранье, не притворство, это все – настоящее! Она – единственная, кому есть до меня дело. Единственная, кто меня любит. Я точно знаю, что она меня любит. То, что у нас есть, это – настоящее. Единственное, что вообще есть настоящего.

– По сравнению со всем остальным миром, Ли?

– Что?

– Во время нашей второй встречи ты сказал: «Все вокруг ненастоящее. И все ненастоящие».

– Разве? Не помню.

– Я помню. Ты говорил это.

– И что?

– Я лишь хочу понять, сравниваешь ли ты ваши чувства, ваши отношения, то, что у вас есть, со всем остальным? С тем, что происходит в мире?

– Ничего я не сравниваю.

– Мне бы очень хотелось прояснить этот момент. Ты сказал сейчас о себе и об этом человеке, о том, что вы испытываете друг к другу: «Единственное, что вообще есть настоящего». Что ты имел в виду?

– Я имел в виду, что… Господи, почему я опять должен что-то объяснять? Зачем это нужно?

– Я считаю это исключительно важным.

– А я не считаю.

– Хорошо. Но я все-таки очень прошу тебя ответить на мой вопрос.

– Наше время еще не вышло?

– Нет. У нас еще достаточно времени.

– Горе-то какое.

– Ли, я прошу тебя ответить.

– Вы задрали меня, Дэвид. У меня от вас как будто сверло в голове. Вам бы следователем работать, допросы вести с применением пыток.

– Ответить на мой вопрос для тебя – это пытка? Тебе трудно это сделать?

– С чего вы взяли? Нет, нетрудно.

– Тогда скажи мне, пожалуйста, что ты имеешь в виду, говоря: «Все вокруг ненастоящее», выделяя из «всего» твои отношения с той девушкой?

– Я имею в виду, что наши отношения – это реальность. Это то, что существует, и то, что является правдой. Как в теории «творцов истины». Слыхали про такое?

– Это понятие из логики?

– Хм, странно, что вы знаете. Никто обычно не знает. Может быть, вы чем-то отличаетесь от других, хотя вряд ли. Просто Википедии начитались. Теория «творцов истины» исследует взаимоотношения между тем, что существует в реальности, и тем, что является правдой. Вы понимаете, что это не одно и то же?! Разве это не самый прекрасный парадокс, о котором вы когда-либо слышали в своей дурацкой жизни, наполненной жалким нытьем тех психов, которые к вам приходят рыдать в жилетку?

– Ты можешь объяснить понятнее этот парадокс?

– Я объясняю понятно. Если не понимаете, это ваши проблемы.

– Ли, как зовут ту девушку?

– Не ваше дело.

– Эта девушка и есть Крис?

– Не. Ваше. Чертово. Дело.

– Тогда просто поясни: ваши отношения с нею существуют в реальности?

– Да.

– И они являются правдой?

– Да.

– Единственной правдой и единственной реальностью в лживом, ненастоящем мире?

– Чего вы добиваетесь?

– А чем тогда является реальность, Ли? В чем суть лжи?

– Какая реальность?

– Реальность окружающего мира. Та, которую ты называешь двухмерной. Например, этот кабинет. В нем существую я, и этот стол, и кресло, на котором ты сидишь, диван и ковер. Перечисленные предметы, по-твоему, является реальностью?

– Допустим.

– Хорошо, а сад, который ты видишь за окном? Дорога, расположенная за ним? Это реальность?

– Что вы пытаетесь доказать?

– Слышишь шум в отдалении? По дороге едут машины, они реальны? Люди, управляющие ими, реальны? Почему ты называешь все это ненастоящим? Это метафора или твое видение?

– Наше время кончилось?

– Осталось пять минут.

– У меня голова болит, отвяжитесь от меня, а то вам придется собирать осколки моего разорвавшегося черепа с этого двухмерного пола.

– Хорошо, мы закончим на сегодня. Но подумай, пожалуйста, к следующей встрече, как ответить на мой вопрос.

– Я лучше поеду к предкам в проклятый Гонконг, чем буду думать над вашими вопросами. Пока, доктор.

 

4

 

– Вы знаете, что Лейбниц допускал существование только одного актуального мира? То есть только этого мира, нашего. На самом деле, он признавал возможность существования других миров, хотя размышлял так, исходя из ложного постулата. Это один из тех случаев, когда религия застит глаза даже очень толковым людям. Для Лейбница это было лишь способом обосновать абсолютную свободу Бога к творению. Бог настолько всемогущ, что может создать не один мир, а сколько угодно, хоть сто, хоть тысячу, хоть миллиард. Воля Бога бесконечна, поэтому не ограничена одной действительностью. Но при этом Лейбниц считал, что по-настоящему существует только единственный мир, наш. Тот мир, который выбрал для актуального существования Бог. Поскольку лично я ни в какие высшие силы не верю, то считаю…

– Ли, прости, что прерываю, но это действительно имеет отношение к нашему вопросу?

– К какому вопросу?

– В конце прошлой встречи я просил тебя ответить, что ты имел в виду, говоря…

– Да помню я, помню, не продолжайте. Реальное посреди нереального.

– И ты пытался объяснить мне это сейчас?

– Я просто говорил о концепции «возможных миров».

– И почему ты говорил об этом?

– Потому что мне захотелось. Это ведь мое право – выбирать тему. Могу рассказать о том, что съел на завтрак. Порцию мороженого с шоколадным сиропом. Да, я знаю, что это нездоровое питание, можете убрать осуждение с лица. Но я ем и делаю все, что хочу. Прерогатива жизни без родителей, представляю, как мне все завидуют.

– И тебе случайно захотелось рассказать о концепции миров, а не о том, что ты съел на завтрак?

– О концепции «возможных миров».

– Да, о ней.

– Просто захотелось, и все.

– Тебя интересуют подобные вещи?

– Нет, надо мной стоят с палкой родители и бьют меня, если я не успеваю прочитать перед завтраком главу из «Философии возможного». Господи, да мои предки думают, что Лейбниц – это какой-нибудь австрийский горнолыжный курорт!

– Ты связываешь свое будущее после школы с философским образованием?

– Я просто хочу понять, как все устроено.

– «Все»?

– Ага. Есть всего две возможности это сделать – физика и философия. Только они могут объяснить. Хотя Крис считает, что религия тоже, но мы же с вами понимаем, что это несерьезно. Я понимаю, во всяком случае, насчет вас не знаю, может, вы каждое воскресенье ходите на мессу и потом щупаете мальчиков из хора за задницы. Не переживайте, я вас не виню, у них, наверное, отличные, крепкие юные задницы, как орехи, приятно ухватиться, понимаю. Хотя не то чтобы я испытываю желание щупать задницы всех подряд. Абстрактные задницы меня мало интересуют, как и абстрактные сиськи. Чего усмехаетесь?

– Забавно прозвучало. Знаешь, в твоем возрасте любая девочка могла пробудить во мне…

– Я прекрасно знаю, что в моем возрасте стоит на кого угодно. На что угодно. На любые сиськи, на любые задницы, на саму идею задниц и сисек. Только не надо меня ни с кем сравнивать, окей? Я же сказал, абстракции меня не интересуют. Ни в каком виде.

– Что же тебя интересует, Ли?

– Конкретика.

– Ты имеешь в виду конкретного человека?

– Я имею в виду – конкретика. Ничего размытого, непонятного, размазанного. Только предельная ясность и четкость.

– Как в философии или в логике?

– Да, пожалуй. Хм, это, кажется, единственная нормальная мысль, которую я от вас слышал за все время, что сюда таскаюсь.

– Философия и логика привлекают тебя как системы мышления и познания мира? Своей стройностью, четкостью, методичностью исследования?

– Именно так.

– Возможностью объяснить реальность?

– Угу.

– Объяснить те вещи, которых в реальности не существует?

– К чему вы клоните?

– Вот смотри, ты говорил о концепции «возможных миров», согласно которой существует не только наш, видимый и ощутимый мир, но и те миры, которых мы увидеть не можем.

– Если мы не можем увидеть, еще не значит, что их не существует.

– Но ты ведь понимаешь, что это – лишь теория?

– Нет.

– Ты этого не понимаешь?

– Я понимаю, что вы – ограниченный обыватель, который верит только в то, что видит своими глазами, во что можно пальцем ткнуть. В то, что можно сожрать, выпить, пощупать или трахнуть! Все остальное – за пределами вашего убогого воображения, поэтому вы не можете этого допустить!

– На что ты злишься сейчас, Ли?

– Ни на что я не злюсь!

– Ты злишься, поэтому пытаешься оскорбить меня.

– Мне не нужно вас оскорблять, вы это сами делаете, вы такой же, как все, поэтому ни черта не понимаете! У вас тоже желе вместо мозгов.

– Помнишь, ты много говорил о притворстве? Ты предлагал всем сделать вид, что мы решили твои проблемы. Несмотря на то, какое негодование вызывает в тебе ложь, лицемерие и фальшь, ты тем не менее постоянно предлагал притворство. Как притворяются актеры на сцене. Как притворяются дети, выдумывающие фантастические вещи. Какое притворство или, может быть, выдумку, фантазию ты имел в виду на самом деле?

– Идите вы на хрен, Дэвид. С меня этого дерьма хватит!

– Ли, останься, прошу тебя. Мы должны… Ли, вернись на место, пожалуйста.

– Дверь откройте! Ну, быстро!

– Ты видишь, что делаешь? Мы затронули важную тему, которая постоянно всплывала в наших разговорах. Возможно, мы дошли сейчас до самой сути. И ты пытаешься убежать.

– Если вы меня не выпустите, я вам врежу. Откройте! Откройте, вашу мать, немедленно!

– Ли, ты нормально себя чувствуешь?

– Да!

– Но тебя трясет. Я боюсь выпускать тебя отсюда.

– Не трогай меня! Не смей меня трогать!!! Руку убери, гад!

– Ли…

– Пусти, пусти меня, старый козел, твою мать! Просто голова закружилась. Я в порядке, честно… Я буду в порядке, я… я… Пустите меня. Пожалуйста.

 

5

 

Доктор Дэвид Льюис, запись в журнале приема пациентов.

 

Ли, 15 лет. Направлен на консультацию родителями. Ранее посещал нескольких психотерапевтов и прерывал сеансы.

Настроен враждебно, проявляет агрессию, прибегает к попыткам шантажа и манипуляциям. Во время сеансов с трудом идет на контакт. Закрыт, недоверчив, скрытен.

Проживает один, родители в отъезде по работе. Их отсутствие переживает очень тяжело.

В 11 лет перенес стрессовое расстройство значительной тяжести. Был направлен на обследование в детское психиатрическое отделение больницы X. Прошел курс медикаментозного и психотерапевтического лечения. Обсуждать инцидент отказывается.

Страдает головными болями напряжения.

Принимал или продолжает принимать психоактивные вещества амфетаминового ряда.

Одинок и замкнут, фактически не сформирован круг общения.

Испытывает страх быть отвергнутым и осмеянным.

Прием наркотиков, возможно, связан с попыткой социальной адаптации, установления межличностных контактов со сверстниками.

Очень умен и независим, самостоятелен в быту. Начитан. Обладает хорошей памятью.

Твердо придерживается собственных суждений.

Заносчив, высокомерен. Показательно отделяет себя от других людей. Демонстративно гордится высоким интеллектуальным уровнем, одновременно испытывая сильные сомнения в собственной ясности восприятия.

Чувствителен к нарушению личного пространства, дистанции. Пытается отгородиться от окружающих на телесном уровне.

 

Далее.

«Реальное посреди нереального».

Страдает иллюзией восприятия реальности?

Использует защитный механизм замещения?

М. б. иллюзия воплощенной осознаваемости?

 

Далее (неразборчиво)

15 – 16 лет – частый возраст начала проявления симптомов.

«Крис».

???

 

 

Я и Другой

 

Кто я? Я  это я и это весь мир в то же самое время... время... нужно остановить время... Вы не можете мне повредить... Я пустой внутри... У меня больше нет лица.

Речь психически больного

 

1

 

Он едет домой.

Нет, не едет, а бежит, и земля горит у него под ногами, или ноги горят у него под землей, поэтому их сложно переставлять, сухая корка буреет там, где ее не прячет трава, да, она бурая и трудная, она – словно зыбучий песок или топь, пытается втянуть в себя, но он сопротивляется и продолжает бег.

Ему нужно попасть домой как можно скорее.

В какой-то момент он понимает, что не до конца осознает, – зачем это нужно сделать?

Он застывает на месте и пытается думать.

А в чем, собственно, дело? Что случилось? Чего он так испугался? Почему легкие жгут сейчас кислород, как напалм вражескую территорию?

Ах, верно-верно, это все доктор Льюис. Он сказал нечто ужасное, из-за чего нужно срочно проверить очень важную вещь.

Доктор всегда во всем виноват. Он даже собственную планету сжег.

Или это не доктор Льюис, а другой Доктор сжег? Который из комикса и сериала, кто бывает таким грустным и прячется за маской оживленного веселья, как Крис…

Но Льюис ляпнул глупость. Его слова не имеют значения, их можно просто забыть, спрятать в подвале, слепить из них человека и поставить его за занавеской вместе с остальными человеками. Пусть стоит, жалко, что ли? Ли знает, что его разум – велик и силен, он вместит в себя все.

Вместит в себя все.

Вместит.

Да.

Отдышавшись, он чувствует себя спокойнее, идет, медленнее переставляя стопы. Бежать больше незачем, а до дома далеко, подошвы кроссовок сотрутся от беготни. Можно поймать такси или доехать на автобусе. Вот как раз остановка рядом с ресторанчиком, китайским или японским. Низкое здание из мертвенно-бледного камня под покатой крышей, буйно-алые орнаменты, висюльки и качающиеся гирлянды фонариков выглядят на нем неуместно, как нарядные бусы на вылинявшем, без кровинки трупе, лежащем в гробу. На боку горит кислотно-желтая надпись. Иероглифы, складывающиеся в название.

Они кажутся Ли знакомыми.

«統合失調症».

Он не знает языка, но все равно останавливается и пытается прочесть, угадать, что это значит.

«統合失調症».

Он читает.

«統合失調症».

Значение, смысл ускользают от него, просачиваются сквозь ресницы, и меж пальцев не удержать.

А затем из-за занавески выходит человек, у которого нет лица.

Тот, кто все это время разговаривал с ним противным голоском.

И он расшифровывает иероглифы:

Seishin-bunretsu-byo, – произносит он медленно. – «Раскол разума».

И еще:

– Статья из Википедии, которую ты читал. Страшно было, и ты решил разузнать. Потом решил забыть. Теперь решил вспомнить. Я же говорил, что у тебя прекрасная память.

И еще:

– Дофаминовая гипотеза. Кайф, который ты ловишь. Самостимуляция галлюцинаций и видений. Ты смакуешь эти ощущения, испытывая удовольствие. Лелеешь свою идею-фикс. Постепенно наслаждение твоему мозгу приносит сам процесс. Разрушаться – больно, но ведь и приятно…Ты зациклен на фиксидее, пока мир разрушается. Мир разрушается – больно. Сбегаешь от него – приятно. Хочется повторять снова и снова. Как крыса, преследующая свой хвост… Что у тебя на хвосте?

Ли бежит домой, не дожидаясь автобуса.

 

2

 

ЛИ: Я всегда спорю с объективной реальностью. Я ставлю ее существование под сомнение. Возможно, однажды я докажу, что никакой реальности вообще не существует, и все вокруг нас – просто пузыри на воде. Матрица, которая мне снится.

КРИС: Если ты начнешь это доказывать, тебя упрячут в сумасшедший дом. Запрут среди мягких стен в смирительной рубашке. Брось свои игры разума, пока не доигрался.

 

3

 

Дом, милый дом, пустой и вымороженный. Дом, который – не дом.

В нем нет голосов.

В каком-то смысле это хорошо. Нет, это хорошо в любом смысле, зачем ему голоса, ведь большинство людей – идиоты. Чужие, посторонние, неинтересные и ненужные, готовые в любую секунду сжевать его и переварить, сделав частью серой аморфной массы, абстрактным символом, потерянным в общей сумме. Он бы думал по шаблону, смеялся бы по трафарету, и существовал бы под копирку, его разум сплющился бы, и часы бы остановились, те самые часы, на поверхности которых еще теплится касание звездного света из волшебного красочного мира, да-да, те самые часы, он слышит их, они тикают, тикают…

Длинная, вытянутая в пространстве фигура. Тонкие веточки-кисти торчат из широких рукавов полосатого свитера, пахнущего стиральным порошком. Челка падает на лоб, прикрывая золотисто-янтарные глаза. Капризный изгиб мягких губ, влажно поблескивающих от слюны.

Она здесь. Господи…

Облегчение такое, будто вечность в аду заменили десятью сутками общественно-полезных работ, и Ли смеется:

– Как хорошо, что ты пришла! Как ты попала в дом?

Она улыбается и не смотрит на него, словно находится здесь одна. Кажется, она даже не заметила, как он появился.

– Крис, – зовет он тихонечко. – Ты меня слышишь?

Она скрещивает руки на по-мальчишески плоской груди, прислоняется к стене, поднимает взгляд к потолку и напевает себе под нос что-то легкое и беззаботное.

– Ты слышишь меня? – повторяет Ли встревоженно.

Она по-прежнему его не замечает.

– Крис?

 Страх нарастает, словно поднятая штормом волна на горизонте, она еще кажется небольшой, но ты уже знаешь, что это – стена ледяной воды высотой в несколько миль, и она накроет тебя целиком.

– Почему ты никогда не ешь? – спрашивает Ли.

Она продолжает негромко напевать, не замечая его, и плотину прорывает.

– Почему ты не ешь? Почему ты не пьешь?

– Ты можешь употреблять еду и питье? Если в коробке шесть кусков пиццы, и я дам тебе один, их останется пять, верно? Если на столе стоят две бутылки колы, и я выпью одну, а ты выпьешь вторую, то колы не останется? Простейшая математика, для пятилеток, ответь мне.

– Почему ты молчишь?

– Почему на тебе всегда один и тот же свитер?

– Почему ты всегда одинаково одета?

– Ты можешь объяснить, в чем дело? У тебя просто нет других вещей? Я давно догадался, что ты из бедной семьи… Тебе больше нечего носить, да? Поэтому твой свитер всегда пахнет порошком, ты его постоянно стираешь, да? Твоя мама его стирает? Я ведь правильно понимаю? Скажи, что я все понял правильно. Почему ты на меня не смотришь? Ты же знаешь, я ненавижу, когда ты делаешь вид, что рядом никого нет!

Рядом никого нет…

Крис нет рядом утром, потому что она ушла ночью домой, не попрощавшись.

Спокойно, логика все объяснит и расставит по местам, словно шахматные фигурки перед началом партии.

Бедная семья, строгая диета, уходит, не попрощавшись, чтобы меня не будить, учится в другой школе …

Все элементарно, понятно и объяснимо, пусть она только подтвердит.

– Крис!!! – орет Ли что есть мочи и пытается ухватить ее за плечи, чтобы встряхнуть.

Полосатый свитер оказывается у противоположной стены, в руках Ли – пустота.

Волна уже близко.

 

4

 

Воздух пахнет йодом отчетливо и ясно.

Море – живое, оно плещется, колеблется, продавливается под нажимом ветра, море шевелится и дышит.

Оно дышит угрозой.

Горизонт почти скрыт за свинцовой непроглядной стеной.

Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три… Детская невинная игра.

Что случится на четвертый раз, когда море взволнуется, поднявшись до неба?

Но время еще есть, часы пока натикали недостаточно, поэтому он срывается с места и бежит на поиски доказательства, обоснования концепции «возможных миров».

Теория «творцов истины» исследует взаимоотношения между тем, что существует в реальности, и тем, что является правдой.

Философия и логика не должны его подвести.

Он бежит наверх, на второй этаж, в свою спальню, к шкафу, к нижней полке, на которой лежит то, что он не показывает никому.

В какой-то момент ему кажется, что ступенек на лестнице – больше обычного.

Через три часа он уже уверен в этом.

На следующий день он устает бежать, а затем слышит голоса, заглушающие противный тонкий голосок, который дразнил его и сбивал с толку столько раз.

Кто-то склоняется над ним, тормошит его, спрашивает о чем-то.

Затем его кладут на носилки и хотят унести, а он пытается сопротивляться из страха, что Крис не пойдет вместе с ним и оставит его, но что-то тонкое и острое вонзается в руку, запах йода бьет в нос, и небо исчезает.

Волна пришла за ним.

 

5

 

Они говорят, что тебя никогда не существовало, можешь себе представить?

Они говорят: «Эта странная девочка просто обожала раздваивать себя, становясь двумя девочками одновременно».[7] То есть это не они говорят, а Льюис Кэрролл про Алису. Они слишком тупы, чтобы его цитировать. Опять кругом одни идиоты. Иногда я почти жалею, что родился умным, до всех приходится снисходить, как со ступеней пирамиды.

Кроме тебя. Ты стоишь со мной рядом.

Но дураки в белых халатах твердят, что я болен.

Что при моей болезни люди пытаются отгородиться от всех, поэтому я не терплю, когда меня трогают, нарушают личное пространство, ломятся за мою ограду. Но при этом я хотел сидеть за своей оградой вместе с кем-то. Спрятаться от остальных вместе с воображаемым другом.

Вот что они мне говорят.

Бред какой-то.

 

6

 

Он видит отца и мать, по крайней мере, те двое людей утверждают, что произвели его на свет, вытолкнули в мир, выбросили туда пинком под зад и забыли объяснить, как существовать, если ты его боишься, если люди пугают тебя, если однажды ты вдруг чувствуешь, что у тебя нет кожи, поэтому для защиты нужно нарастить толстый и прочный панцирь. Металлическую броню.

Они отправили его в жизнь, как в летний лагерь, и оставили одного на долгое-долгое лето.

Он их ненавидит и орет, его тошнит ругательствами и проклятьями, он пытается ранить и причинить родителям боль, он хочет оттолкнуть их с такой силой, чтобы эти покрытые загаром терракотовые лица разбились и разлетелись на осколки.

И он сопротивляется до конца, не веря, не желая, отказываясь верить, и кивает в изножье кровати, где сидит с отсутствующим видом молчащая, теперь почему-то вечно молчащая Крис, но никто из них не признается в том, что ее видит.

Тогда он раскрывает свою главную тайну и говорит, что им нужно преодолеть тот бесконечный лестничный пролет, подняться на второй этаж дома, зайти в спальню, подойти к шкафу, открыть дверцу, достать коробку и найти в ней часы со странными знаками – они покажутся вам странными, ведь вы не знаете, что это такое, вы не знаете ничего, просто привезите.

Он дает им предельно четкие и точные инструкции.

Даже эти кретины не смогут напутать.

Но они все равно путают, и, когда он спрашивает, нашлись ли часы, они смотрят друг на друга с муторно печальным видом, который идет их лицам, как последней шлюхе с испитой мордой – наряд девственной школьницы. Затем они оборачиваются к нему и показывают то, что привезли из дома, из его тайника, где он спрятал свой драгоценный подарок – карманные часы Повелителя Времени.

– Прости, – говорит мать, этак меланхолично вздыхая.

Сука.

Она сжимает в наманикюренных пальцах ссохшийся, тронутый плевочками плесени апельсин.

 

7

 

Они продолжают лгать и притворяться, мне кажется, что вместо ртов у них – гнойные нарывы, язвы, которые разъела фальшь, когда они врут мне, я вижу вытекающую оттуда сукровицу.

Я никогда им не поверю, Крис. Ты нужна мне, значит, ты – настоящая.

Только, пожалуйста, заговори в их присутствии, чтобы они убедились.

Говорить только со мной больше недостаточно.

Слышишь меня?

Говорить только со мной – больше недостаточно.

Если ты продолжишь молчать и делать вид, что меня не замечаешь, мы утонем вместе, волна, которая нас проглотила и уволокла на дно, уже не позволит выплыть.

Помоги мне.

Скажи им, что ты здесь.

 

8

 

Стены белее зимнего снега в морозный день, когда тебя ослепляет сверху и снизу, солнце обрушивается, оглушает, чувствуешь себя маленьким и беззащитным, будто тебя разглядывают в лупу, и сразу видно, что с тобой что-то не так, покривленный...

Ты видела такой сон, где Доктор берет за руку и говорит: «Бежим!»? Я хочу бежать, но не пускают: на ногах и руках – ремни.

От белого приходится все время спать, чтобы не смотреть. Не открывать их, ну, понимаешь, что я хочу сказать? Нет? Слова путаются.

Слабо-умие. Я всегда этого боялся. Меня нет без моей головы. А голова раскалывается, куб из моего сна.

Так страшно.

Из глаз – влага. Как это называется? Трудно вспомнить. Глаза льются? Нет, не так.

Вспомнил.

Я плачу.

 

9

 

Когда все зарождалось, тот, кто придумал, кто сделал и совершил, его нет, но оно зародилось, миры пришли и стали. Каждый мир думает, что есть правда, а другой мир может быть, но лишь возможность, история для рассказа, детское, знаки на бумаге, которая собрана, где картинки, музыка, говорят люди, красивые и другие. Или вот если Доктор, который может быть, но мы лишь хотим, чтобы он был, и звезды близко, мир в механизме с числами, между створок вся душа внутри. Мы хотим, чтобы снаружи такое же, как внутри, а там нет, даже когда глаза льются, все равно. Но, если верить вот так, что я понял, как открыл, тогда внешнее и есть то, что внутреннее, как атомы и пыль, пусть не видишь, пусть закрыто, ведь существует все равно. Вне времени и материи, вот эта материя видна, а другая – нет, но я найду.

Пить.

Сладкое с газиками не надо мне, нет. Я хочу кислород, водород, два. Раньше я учился, глупая наука, скучная, а сейчас смешно. Химия.

Ты не сказала мне больше, ни одного слова не сказала, хотя я здесь уже долго, день и ночь, день и ночь – множество. Ничего не сказала мне.

Я не знаю больше.

Боюсь и не знаю, очень испуганный, что не знаю. Как верить, не знаю больше.

Если не скажешь мне ничего, я очень ждал, очень, что заговоришь, но ты склеенная какая-то, губы.

Тебя нет, да?

 

 

Обусловленная реальность

 

В кабинете те же краски, те же оттенки земли, коры, крепко заваренного чая и палых листьев, облетевших с шевелюры уходящей осени.

Здесь уютно находиться, даже когда понимаешь, насколько хорошо продуман и просчитан этот уют, из чего выстроен, и как работает над твоим восприятием, на каком языке говорит с подсознанием. Все равно быть тут – почти удовольствие, будто сидишь в просторной деревянной коробке, стены которой оберегают тебя.

И мебель по-прежнему выглядит основательной, крепкой и сколоченной на века, не то, что трухлявый мусор, штампованный на китайских заводах или где там еще, в дальних от цивилизации местах с дешевой рабочей силой.

Он вертит шеей по сторонам и замечает с усмешкой:

– А зелень-то пропала.

– Прости?

– Тут стоял горшок с цветком или растением, не знаю, не разбираюсь, что-то зеленое. Я сказал, вам нужно больше зелени, мол, устройте оранжерею на радость покупателям. В смысле, клиентам. Всем нам, вашим маленьким подопечным, грустным уродцам, которым вы пытаетесь вправить мозги, а они все не вправляются. Да, я помню, стояло тут… А сейчас нет его.

– Сейчас нет, – соглашается доктор и добавляет: – Все меняется.

– Неужели, – произносит пациент без вопросительной интонации.

– Да, я в этом уверен.

– И как я изменился?

– А как ты сам считаешь?

– Знаете, столько лет прошло, а мне до сих пор каждый раз, когда вы отвечаете вопросом на вопрос, хочется сделать что-нибудь разрушительное. Разгромить тут все к чертовой матери. Сорвать с вас очки и на них попрыгать. Пожар в доме устроить. Или геноцид планеты. Симпатичный такой взрыв, чтобы все снесло.

– Однако ты ни разу этого не сделал.

– И вы усматриваете в этом та-а-акой прогресс, – хмыкает пациент. – Гордитесь собой до усрачки, не таки ли, Дэвид?

Доктор Льюис не отвечает, и вскоре его внимательное молчание заставляет пациента ежиться, дергать плечами и скукоживаться в большом кресле, как кожа на подушечках пальцев в горячей воде.

– Что вы на меня уставились? – кривится он раздраженно.

– Жду, не расскажешь ли, как прошла твоя неделя, – отвечает доктор с тем спокойствием, что не проржавело с годами, даже мебель в кабинете может измениться, а это ощущение скалы в человеческом обличье – нет.

Пациент думает, что в этом есть нечто умиротворяющее и надежное. Наверное, оно помогает ему.

– Нормально моя неделя прошла, – он старается копировать интонацию доктора, – особенно не о чем рассказывать. Мою статью опубликовали в том самом журнале, который я упоминал. Ну, в том издании, где вещают одни мэтры и гранды. Старые пердуны. Сказали, хотят молодой крови. Я – их молодая кровь. Новая лоза.

– В самом деле? Поздравляю.

– Пасиб.

– И о чем же твоя статья?

– О всякой ерунде. Онтологические проблемы современной физики. Материя, ее атрибуты, несотворимость, неуничтожимость, неисчерпаемость по своей структуре. Легкое чтиво для скучающих домохозяек.

– Действительно, – посмеивается доктор, – вместо сериала. Луис-Альберто встретил материю, и она оказалась его сестрой, он ее признал по родимому пятну на плече.

– Ага, вроде того.

– Я так понимаю, это серьезно? Для твоей карьеры?

– Не знаю, как насчет карьеры, но это действительно серьезно. Как объявление ядерной бомбардировки. Я пишу о структуре основных значений бытия, со времен Платона не так много сказано на эту тему. Я хочу обнаружить то, из чего сделано то, из чего сделаны атомы. В философском смысле. Возможно, это позволит уничтожить гиперреальность, в которой существует нынешний мир, отражающий сам себя, как два зеркала, поставленные друг напротив друга. Что они показывают? Лишь реально существующую плоскость и пустоту. Нельзя до бесконечности заполнять пустоту симулякрами. Мы дошли до четвертого этапа развития знака, обратившись в собственный симулякр. Вы осознаете, что на этом этапе может, например, начаться мировая война, основанная лишь на одной лживой пропаганде? Миру пора вернуться в реальность. Может, у меня получится. А может, мир сгорит. Меня, собственно, интересует не судьба человечества, а лишь само исследование. Человечество может хоть сейчас сдохнуть, я и не почешусь.

– Я слышал, некоторые уже называют тебя гением, – замечает Льюис осторожно.

Он пытается одновременно ободрить и не разрушить нечто хрупкое. С этим пациентом он чувствует себя сапером, которому нужно перерезать правильный провод, синий или красный, красный или синий, попробуй не подорваться.

Доктор думает, что за последнее годы у него появилось много седых волос, и что он давно не был в отпуске.

Пациент, разумеется, об этом не думает. Пациенту на его отпуск плевать, как и остальным пациентам. Впрочем, этому плевать еще и в силу особенностей его личности.

Он в этом совершенно не виноват, так за него решает мозг, почти полностью лишив его способности к эмпатии. Химия, которую он всегда презирал, сделала его абсолютным эгоцентриком. Любовь, жалость, сочувствие и понимание ему практически недоступны. Стоит порадоваться, что он не стал массовым убийцей или садистом. Его мозг мог бы это устроить. Агрессия ему свойственна, хотя настоящей душевной злобы в нем нет.

Людей он опасается. Похвалам не верит. Высокомерие – его щит и меч. Одиночество – его броня. Необходимое условие его существования и тяжелейшая пытка.

Доктор наблюдает за ним.

Услышав о своей гениальности, пациент балансирует между признательностью и раздражением, морщится, как от дурного запаха. Он еще не разобрался в своих ощущениях и не решил, что ему делать: испытывать благодарность или бешенство. Часто он испытывает и то, и другое одновременно.

В этом человеке все двоится.

– Мои теории еще могут оказаться полной чушью, – говорит он. – Произнести новое слово в философии и логике непросто.

– Но ты пытаешься?

– Когда говорят об истинности бытия, продолжают держаться за Аристотеля, удивительно, как мало удалось сказать со времен античности, после Марка Аврелия какого-нибудь. Но постмодернизм начинает переваривать сам себя, как голодный желудок, вот возникает что? Искажение, маскировка, подлог, а все Уроборос – змей заглатывает собственный хвост, – его речь становится все быстрее, словно пущенная на ускоренную перемотку, он перестает делать паузы между словами, его взгляд стекленеет, теряя осмысленность, и слова выстреливают в странном порядке, в котором их выстраивает болезнь: – Тянет к классике, невольно. Античность что есть? Поэзия. Физическая реальность и чистое пустое притяжение, вечность и беспредельность пустоты, упорядоченность в сгустке хаоса, базис основания материи, где бытие и небытие тождественны, четвертый том «Физики»: «Беспредельность, соединяющая в себе пустоту, и время, и…»[8]

– Ли! – доктор Льюис предупреждающе вскидывает руку. – Хватит!

Имя всегда действует отрезвляюще, как пощечина, останавливающая поток речи, которая в любой момент может стать бессвязной.

– «И дыхание», – успевает сказать пациент. – Дыхание бытия…

То, что он делает, – почти гипноз.

Слушать его тяжело, он давит словами, но и завораживает ими, заставляя себе внимать.

Его тело безвольно развалилось в мягком продавленном кресле, но разум парит в неведомых вершинах и рождает идеи, определяющие существование остальных людей, обычных, нормальных, но и не способных на бросок за пределы. Наверное, это частный случай величия, и доктор в который раз осознает с трепетом первооткрывателя и с ужасом свидетеля катастрофы: «Этот парень – другой».

Быть может, он действительно гений. Или просто очень умен и начитан по самые уши. Как бы то ни было, болезнь свила в его блестящих мозгах гнездо. Его разум расколот. Японцы так и называют его недуг: «Seishin-bunretsu-byo». Раскол разума.

Шизофрения.

Задача доктора – помогать ему не утонуть.

– Вернемся от работы к твоей жизни, – велит Льюис. – Что происходит в ней?

Ли смотрит на него взглядом настороженного пятнадцатилетнего подростка, инстинктивно воюющего с любым взрослым. Его эмоциональное развитие по-прежнему отстает от интеллектуального лет на десять. Со временем разрыв лишь увеличится.

– Хотите узнать, продолжаю ли я ее видеть, да? – он натянуто улыбается. – Я неплохо вас изучил. Вы становитесь все прозрачнее, Дэвид. Ваш коричневый цвет блекнет. Все цвета блекнут. Способность к синестезии я потерял по дороге. Даже жалею об этом, – он вздыхает: – Давайте, спрашивайте «о моей жизни»: «Когда ты последний раз видел Крис»?

– По-твоему, я лишь хотел узнать, продолжаются ли твои галлюцинации?

– Не оскорбляйте моего интеллекта своими дурацкими играми. Я прекрасно знаю, что вас во мне интересует! Моя шиза – занимательный объект для наблюдения. Я ваша бактерия под микроскопом.

– Это совсем не так. Ты действительно мне дорог.

– Да-да, вы любите меня, как родного сына, святой Дэвид.

Как много лет назад, они скрещивают взгляды, и ненадолго в глазах Ли вспыхивает прежний азарт, предвкушение борьбы от противостояния воль.

Но тайны больше не существует, она давно раскрыта, подробно разобрана в документах, запротоколирована и помещена под контроль. Больше нет повода для интеллектуальной дуэли и пряток.

Азарт угасает. Ли сидит, вяло уронив руки на колени и уставившись в одну точку с туповато-угрюмым видом. Парадоксальным образом иногда он выглядит слабоумным.

– Значит, Крис опять тебе является? – спрашивает Льюис.

– Разве она мне еще нужна? Мне уже не пятнадцать, доктор. Необходимость в воображаемой девушке отпала. Больше не нужно самому себе отдрачивать, фантазируя, что это делает чужая рука. Теперь этим есть, кому заняться. И за деньги и просто так.

– Я знаю, – кивает Льюис, – но также я знаю, что дело не в этом. И никогда не было в этом.

Но Ли словно не слышит его и, сменив позу, начинает рассказывать о том, как был вчера в модном баре, подцепил девицу и отправился к ней домой, ему не понравилось, было скучно, поэтому он вернулся обратно, барменша делала коктейли с оригинальным сочетанием ингредиентов, завораживающе перетекающих один в другой, один в другой, один в другой, словно яркие невысохшие краски стекали по холсту, ему понравилось, он вдохновился и затащил барменшу в туалет, чтобы она на другом материале продемонстрировала ловкость рук.

– Надо сказать, с коктейлями у нее получалось лучше, – завершает Ли свою историю и улыбается, сладко-сладко. – О, ну бросьте изображать невозмутимость! Я знаю, что вас шокировал. Покажите мне ярость обывателя.

– Меня удивляет, что ты пил, – доктор неодобрительно поджимает губы.

Ли хихикает, как мальчишка, довольный своей шалостью:

– Кто вам сказал? Я прекрасно знаю, что с моими лекарствами алкоголь не совместим, поэтому пил морковный сок. «Экстази» для расслабона я больше не употребляю, мне совсем не нужно общаться с людьми по душам, чтобы их трахать. Не переживайте, доктор, все сухо и комфортно. Я был хорошим мальчиком, вам не за что меня осуждать.

– Я и не осуждаю тебя ни за что.

– И за мои… как бы вы их назвали? Беспорядочные половые связи.

– Ты хочешь моего осуждения? Хочешь, чтобы я остановил тебя?

– Ничего я не хочу, – Ли устало закрывает глаза и трет лоб, напряженно кривясь, как от головной боли. – Вы угадали, я снова ее вижу. Не так часто, как раньше, периодами. Сейчас как раз один из них. Господи, это невыносимо!

Доктор делает пометку в своем журнале, выжидает некоторое время, затем спрашивает о том, о чем обязательно должен узнать:

– Ты сообщил своему психиатру?

Это вас интересует?! – вскидывается Ли.

– Да, это меня интересует. И тебя должно интересовать. Если ты не хочешь еще одного эпизода психоза. Верно?

– Вы самодовольный ублюдок, Дэвид!

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Я вас ненавижу иногда, если бы вы знали, как я вас ненавижу!

– Я догадываюсь, – не сдерживается доктор. – Так ты сообщил врачу?

– Да! – Ли бьет кулаком по подлокотнику. – Разумеется, сообщил. Открыт новый сезон рисперидона[9], поздравьте меня. Скоро меня опять разнесет, и член снова обвиснет, стану долбаным монахом-отшельником, жирным уродливым импотентом. Довольны?!

– Побочные эффекты пройдут через какое-то время после окончания курса.

– А то я, вашу мать, не знаю! Обязательно пройдут! До следующего, вашу мать, раза!

– Не кричи, пожалуйста.

Огонь гаснет.

– Простите, – Ли опять прикрывает глаза, проводит пальцами по сморщенному лбу, пытаясь расправить морщинки. – Просто каждый раз, когда я думаю, что это навсегда…

– Мне очень тяжело это слышать.

– Да…

– И мне кажется, это не самое болезненное в твоей ситуации.

– Да...

– Скажи это, Ли.

– Зачем? Что это изменит? – пациент поднимает на него взгляд, и на мгновение доктору становится так страшно, что хочется вскочить и убежать.

Старые, смертельно старые глаза на молодом лице…

– Ты знаешь, что лучше высказать вслух то, что чувствуешь.

– Лучше, – повторяет за ним Ли механически. – Господи, да какая разница? А, все равно… Это пытка, Дэвид. Это долбаная пытка – смотреть на нее, иметь возможность заговорить с ней, знать, что она может подойти ко мне, что я могу ее даже почувствовать… Знать все это и каждую минуту, секунду, каждое мгновение понимать, что…

Он замолкает, сдаваясь своей боли, а когда продолжает снова, кажется, что становится еще старше, превращается в дряхлого, рассыпающегося на куски старика:

– Каждое мгновение понимать, что ее – нет.

Посеревшая кожа сдувается проколотой оболочкой.

Что с этим можно сделать?

Лишь говорить.

Они разговаривают.

Вопросы, ответы, вопросы, ответы, оборачивающиеся вопросами, вопросы, оборачивающиеся ответами, а потом время заканчивается, оно не заперто в карманных часах со странными знаками на крышке, поэтому заканчивается ровно тогда, когда ему положено.

На пороге Ли останавливается.

– Я ни разу не поблагодарил вас. Ни разу не сказал жалкого «спасибо» за то, что вы догадались обо всем и примчались ко мне домой, когда я сорвался, а вы все поняли, приехали, отправили в больницу… За то, что тянули меня, пытались вытащить и вроде как вытащили, уж я не знаю, куда… Я никогда вас не благодарил.

– Хочешь сделать это сейчас? – спрашивает доктор, зная ответ.

– Нет.

– Ты так меня за это и не простил?

– Вы хороший психолог, – усмехается Ли. – Увидимся через неделю, док.

Он едет домой – теперь он живет в собственной квартире, и одиночество гарантировано ему законом, никто не может в него вторгнуться, ни один человек его не нарушит. Лица родителей давно расплылись, превратились в изображения на фотографиях. Он не желает их видеть, возможно, они умерли, хотя, вроде, он слышал, что не так давно они опять произвели кого-то на свет, остается лишь надеяться, что этому существу повезет больше, что оно родилось в толстой шкуре, как в мешке или в рубашке, с цельным рассудком, который не станет играть с ним в игры. Остается надеяться, что это новое пухлое розовое существо останется «ментально пригодным» до конца своих дней, не омраченных желанием психики шагнуть на все четыре стороны, оставив заброшенное тело на месте.

Но, если нет, Ли, по большому счету, все равно. Умерли, так умерли. Свихнется, так свихнется. Ему-то что?

Стены в его квартире выкрашены в темные цвета, чтобы она казалась меньше внутри, чем есть на самом деле.

Ему так спокойнее, жить в сжавшемся пространстве, как в норе.

В коридоре он швыряет в угол сумку, расшнуровав ботинки, отбрасывает их в сторону, и направляется в ванную, к шкафчику за зеркальным стеклом, где хранятся лекарства.

Он заходит туда, не дыша.

Потому что там он – не один.

Прислонившись к дверному косяку и рисуя на потолке мечтательным взглядом, в ванной комнате стоит девочка в полосатом свитере, слегка пахнущем стиральным порошком.

Эта девочка никогда не сменит одежду и не повзрослеет.

– Ну, что? – спрашивает она обеспокоенно. – Как все прошло?

Ли вздрагивает, волна озноба проходит по его телу, отвечать нельзя.

– Что сказал тебе доктор?

Он отодвигает зеркальное стекло на полке, его повлажневшие пальцы оставляют следы и дрожат.

– Поговори со мной. Знаешь, это очень обидно, когда ты делаешь вид, что меня не замечаешь. Как будто меня здесь нет.

Крис смеется.

– Почему ты со мной больше не разговариваешь, Ли? Я соскучилась по нашим играм. Давай сыграем. «Я люблю тебя». Это мой тезис. Оспаривай.

Крис смеется.

– «Я всегда хочу с тобой разговаривать». Помнишь, как ты это сказал? Значит, ты мне солгал? «Все критяне – лжецы»? Твой любимый логический парадокс. Ты уже разрешил его? Знаешь, существует теория, что придумавший его грек был шизофреником. Как просто все объясняется.

Крис смеется.

Ли достает упаковку таблеток, отвинчивает крышку флакона, вытряхивает на ладонь вытянутую зеленую капсулу, похожую на свернутый листочек клевера.

– А помнишь, как ты загадывал: «Вот я выпью последнюю таблетку, и Крис исчезнет навсегда»? И так много-много-много раз, много-много последних таблеток. Помнишь? Ты должен помнить. У тебя прекрасная память.

Сжав капсулу в кулаке, Ли берет стеклянный стакан, открывает кран, наливает немного воды, чтобы запить лекарство.

– Мне интересно, когда ты думал, что я могу исчезнуть навсегда, ты надеялся на это или боялся?

Ли раскрывает ладонь, смотрит на лежащую в ней таблетку, прищуривается, как будто обдумывает что-то. Затем неожиданно подбрасывает ее вверх.

Если она упадет в небо, в нем зажжется зеленая луна…

– В одной из вселенных она повисает в воздухе, – говорит Крис, у нее мягкий, нежный голос и черты лица, напоминающие о Докторе из сериала, безумие выбрало эту форму однажды и уже не откажется от нее: – Ты бросаешь таблетку вверх, и она не падает, а просто застывает и никогда не упадет.

Он ловит спасительную капсулу, тянет трясущиеся пальцы ко рту, глядя в зеркало прямо перед собой.

Крис не отражается в нем, как вампир. На мгновение это кажется абсурдным, нелогичным, ведь она же здесь, рядом, говорит с ним. Только протяни руку…

Он кладет таблетку в рот.

– А на еще одном витке лабиринта тебе не нужны лекарства. Потому что там, – Крис улыбается, ее легкая улыбка режет бритвой, до крови, до мяса, до костей, она касается словами ласково и беспощадно, – в другом мире, ты веришь в меня чуть больше.

Ли запивает таблетку водой, с усилием глотает и скорчивается, как от сильной горечи, хотя никакого вкуса у этого лекарства нет.



[1] Курт Гедель – австрийский логик, математик и философ, страдавший психическими проблемами.

[2] Комикс «Забытое» по английскому сериалу «Доктор Кто».

[3] Хорхе Луис Борхес «Сад расходящихся тропок» – рассказ, описывающий существование множества параллельных миров в виде лабиринта.

[4] «То, что я утверждаю сейчас – ложно» – парадокс лжеца, сформулированный древнегреческим философом Евбулидом.

[5] Почти прямая цитата из сериала «Доктор Кто».

[6] Успокоительные препараты (транквилизаторы).

[7] Льюис Кэрролл «Алиса в Стране чудес».

[8] Аристотель «Физика».

[9] Антипсихотический препарат для лечения шизофрении.




Комментарии

  Павел  АМНУЭЛЬ   ДЕЛО ОБ АНЕВРИЗМЕ


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман